Окей, Бэмби

Jean’s POV

Жан получил твоё сообщение. До того как оно пришло, часть его была готова бросить всё и просто закончить этот вечер. Он желал этого. Томился этим. Умирал от этого желания. Он больше не мог сидеть на месте, потому что внутри него словно что-то сорвалось с цепи, бегало по костям как по мостам и карабкалось по артериям, как по канатам. Орда чувств мчалась друг через друга, превращая его в месиво, далёкое от всего, что можно было бы назвать человеческим. Сколько бы он ни пытался — глубоко дыша, повторяя успокаивающие слова внутреннего диалога, — вернуть себе утраченный покой не получалось. С того момента, как он стал свидетелем твоего разговора с Хисторией за столом, в нём поселилось сводящее с ума беспокойство. Он услышал слова, которые по идее не должны были его задеть. Но они задели. И после того, как он это понял, занять мысли чем-то другим стало невозможным. Ты говорила с Хисторией о простом, обычном, безобидном. Слова текли с твоего языка так естественно, как всегда. И всё же, даже если повода для тревоги не было, что-то сжалось в груди Жана, когда его воображение выдало чёткие картины того, как ты танцуешь с кем-то другим. Слишком близко. Слишком лично. От одной этой мысли его чуть не вывернуло наизнанку. В теле поселилась слабость и жар. Он чувствовал себя так, словно оказался на самом дне океана, где живут неведомые твари, — тело и сердце ломались под невыносимым давлением. Жан отошёл от тебя с намерением взять выпивку, но в последний момент свернул на улицу за свежим воздухом. Он хотел остыть, прийти в себя, ведь покоя не находилось ни в чём. Это была жалкая попытка заглушить нескончаемый взрывной гул бомб внутри него. Но как только он остался один, бомбы превратились в чувство вины. Оно вспыхнуло в нём, как опасные огни на коре дерева. Вина за то, как он обошёлся с тобой за столом. За то, как резко сорвался и оттолкнул тебя, в то время как ты сидела рядом — такая же невинная и чистая, как всегда. А он вёл себя как холодная зараза, заражающая всё вокруг. Не думая, он сделал глупый выбор, ведомый раздражением и злостью. И в ту секунду, когда из его рук выскользнул маркер, а твоё лицо омрачилось, горечь подступила к горлу и лёгким. Он возненавидел самого себя. Ему пришлось уйти, пока он не натворил чего-то ещё. Пока не закопал себя в яму, из которой потом не смог бы выбраться. Слова и поступки без раздумий никогда не приводили его к добру — он знает это лучше всех. Ещё с детства. И вот он ушёл. Но чем дольше бродил снаружи, тем глубже вина оседала внутри, превращаясь в жалкую гору извинений, которые так и рвались с языка. Пусть жалкие, пусть унизительные — он был готов на всё. Хоть на колени упасть. Но прежде чем он решился вернуться, экран телефона загорелся твоим сообщением: «Останься». И от этих простых слов, написанных тобой, в нём вспыхнула решимость. Он должен вернуться. Найти тебя. Посмотреть в твои глаза, в которых он мечтает жить, и сказать «прости». И попросить — не танцевать с Сэмпсоном. Или хотя бы отвлечь тебя так, чтобы ты забыла, что Сэмпсон вообще существует. Но он опоздал. Слишком долго возвращал себя на землю. И когда снова вошёл в зал, его ждал худший из страхов. Ты. С кем-то другим. Не с ним. Он сам не понимает, почему это так важно. Не должно быть. Но это так. И теперь, стоя у переполненного бара с бокалом в руке, который ему протянула какая-то девушка , имя её он даже не запомнил, Жан чувствует внутри себя войну. Грязную. Кровавую. Смертельную. И всё это — из-за тебя. Видеть, как ты танцуешь с другим, — всё равно что получить пулю прямо в сердце, изуродованное яростью и болью. Пуля жгла, разрывая его изнутри куда сильнее, чем всё, что он испытывал до этого. Он пытался терпеть, пытался держать себя в руках, но боль слишком быстро становилась невыносимой. И от этого ему казалось, что он вот-вот умрёт, истекая чувствами, которых ненавидел, как нефтью из пробитого резервуара, губящей всё вокруг. Невозможно разглядеть ту смертельную рану, что нанесла ему эта боль. Слишком много разрушений вокруг, и он слишком увлечён тем, чтобы смотреть на тебя, чтобы хотя бы попытаться остановить этот безвозвратный кровоток. Он слишком занят тобой и всеми теми вещами, которые не позволяет себе признать, хотя они сидят мучительно неудобно за воротами его костей — когда-то сломанных и потом сросшихся, только для того, чтобы прямо сейчас снова ощущать, будто они ломаются заново. Переживая это, его неопределимые чувства и иррациональные мысли выбиваются из привычного, и внутри него что-то начинает сдвигаться — так же, как тектонические плиты сотрясают землю. Обычно Жан — закрытый солдат, но с этой встречей он медленно понимает, что у него есть всего одна слабость. И эта слабость — пусть он и не готов в этом признаться, но всё же знает: унесёт её с собой в ту могилу, к которой давно приговорён, — это ты. Сосредоточив взгляд на танцполе, вбирая тебя в себя, он вдавливает поясницу глубоко в край барной стойки, стоя между двумя пустыми барными стульями. Его ступни ломит и сводит от того, какой тяжёлый вес он на них обрушивает. Ему кажется, будто он весит столько же, сколько все планеты вместе, и тяжесть на его спине только растёт. Ещё унция — и позвонки могут разлететься один за другим, крошась, как фарфор, встретивший каменный пол. В его руке плотно зажат бокал, полный почти до краёв, ни единого глотка не сделано. Его желудок так выворачивает сам себя, что одна лишь мысль о том, чтобы поднести жидкость к губам, делает все ещё более болезненным, чем это уже есть. Он не уверен, от чего его так выворачивает: от того, что другой мужчина касается тебя, или оттого, что этот тёмный алкоголь на льду купила ему другая женщина — та, что не выглядит, не звучит и не пахнет как то единственное, что он всё чаще тайком ищет повсюду, куда бы ни пошёл. Может, ни то ни другое. А может, всё вместе. Он на грани, и, пока его зрение истощаешь ты, он не в силах подумать об этом по-настоящему. Жан не хочет смотреть на тебя. Он не хочет видеть то, что происходит перед ним. Но в каком-то извращённом смысле он не может отвести глаз. Видение столь мучительное, что он ловит себя на том, что жаждет ослепнуть — просто чтобы освободиться от всего, чему он вынужден быть свидетелем. Лучше уж видеть ничего, чем видеть это. Вечная пустота лучше, чем одна-единственная миллисекунда этой сцены, заставляющей его чувствовать то, чего он не хочет — и всё же чувствует. Жан больше не прячется в оцепенении, к которому так долго себя принуждал. Теперь он чувствует всё до последней капли. И, боже, это мучение невыносимо. Он проводит утяжелевшим языком по рту и зажимает его между зубами. Сжав челюсти, он кусает его достаточно сильно, чтобы разряд боли прострелил нервы. И всё же не ощущает ни малейшего укола, потому что его тело уже целиком соткано из слишком большого количества боли, ярости и ещё чего-то, что он не может уловить, — и оно отказывается принять что-то новое. На самом деле, это его убивает — видеть тебя такой. То, как ты танцуешь с Сэмпсоном, превращает его глаза в дым и пепел. Жар и ломота всего происходящего текут сквозь него. Ему кажется, будто его существование поставили на дровяной костёр, вспыхнувший заново. Его кожа и мышцы плавятся с костей, а кости тоже находят способ исчезнуть в ничто. Когда дело касается тебя, всё то, к чему привязан Жан, лежит за пределами того, что может увидеть человеческий глаз. Это узел, крепко завязанный где-то там, за твоей оболочкой, невидимой верёвкой, у которой срок жизни — вечность. Она тянется к месту в тебе, которое ты ему ещё не показала, но которое он всё равно каким-то образом чувствует. Жан изо всех сил пытается собрать достаточно сил, чтобы отвернуться, уйти, но жалко терпит поражение. Верёвка снова и снова возвращает его к тебе. Будто вода наполнила глазницы и застыла так же, как жидкость после первого снегопада, когда температура падает ниже нуля, и зима так резко отнимает у земли тепло солнца, что кажется, будто оно никогда и не было звездой. Его зрение сужается в тоннельное, тонкое и ограниченное. Картинки, которые вбирают его расширенные зрачки, катятся в мозг, как киноплёнка, сотканная из моментов, ещё больше омрачающих его и без того тёмную душу и заставляющих его и без того трудно-уловимое сердце прятаться глубже. Все прочие тела вокруг, движущиеся и набитые, словно скот, полностью исчезают в густом спертом воздухе, который лёгкие безуспешно пытаются найти. Сейчас в Regiment Room существует только три вещи: ты, этот жалкий парень, что стоит слишком близко, и жара чего-то настолько нестерпимого, что Жан мечтает вспороть себе грудь и вырвать сердце, уже и так разорванное в клочья. Так он мог бы остановить его и не жить в агонии беспомощного, ничтожного зрителя ни миллисекунды дольше. Потому что, по правде говоря, он просто не выдерживает. Жан пытается разобраться, что с ним происходит, балансируя между признанием и отрицанием. Будто все возможные для человека чувства сплелись в одно и впрыснулись прямо в него. Ядовитая жидкость, что напрямую пошла по его венам, пропитывая сердце. С каждым жалким ударом окровавленного органа эта чуждая субстанция разливается быстрее, становясь всё сильнее. Она циркулирует в нём, поглощает его, превращает его целиком, заставляет жаждать пощады. А пощады он никогда не просит. Он. Тот, кто слишком упрям и горд, чтобы измениться даже ради самого себя. Он. Тот, кто не уступает ни единой душе. И всё же его химия переписывает себя заново — как люди пытаются переписать звёзды, создавая в нём элементы, что прежде никогда не существовали. Что-то новое. Что-то неоткрытое. И он не уверен, что ему это нравится. Нет. Он точно знает, что это ему не нравится. Но, как бы он ни сопротивлялся, изменения не остановить. «Я хочу, чтобы это был я», — думает Жан, наблюдая, как твои бёдра двигаются в ритм музыки рядом с мужчиной, который осмелился пригласить тебя на танец, пока он стоит здесь и кусает язык так сильно, что чувствует металлический привкус крови, полной сожаления. «Нет», — снова думает Жан, и его мысли не имеют конца. Они беспощадны в том, что делают с ним. — «Мне нужно, чтобы это был я.» Желание давно прошло. Желание — это жалкая прихоть. Желание — детская игра по сравнению с тем, как его сердце ломается и тщетно пытается собраться обратно, вернуться в привычную форму.

| ♬ now playing ... her ; tyler, the creator ♬ |

В этот миг, который будто никогда не кончается, им овладевает оголённая, беспощадная нужда, и она не отпускает. Эта нужда — необходимость во всей своей первобытности, она держит его за горло, цепляется за каждую жилку и голосовую связку с такой силой, что те рассыпаются в прах. Больше всего ему хочется самому рассыпаться в ничто. Но он стоит здесь — в безмолвной боли и жгучей тоске, пока ад пылает внутри него. Колени Жана подгибаются. Мысли мечутся в хаосе, разлетаясь в разные стороны, лишь затем, чтобы снова упасть в центр каменистого поля, выстроенного на хребте ярости. Его сердце — на полу, истекающее кровью, слабое в своих жалких ударах, и всё же оно продолжает биться. Его лёгкие захлёбываются в нехватке воздуха, но он игнорирует боль, срывающиеся крики дыхания. Он мог бы синеть лицом, кровеносные сосуды могли бы лопаться в белках глаз, — и он бы даже не заметил этого, настолько захвачен теми чувствами, каких раньше никогда не испытывал. По крайней мере, не в такой мере. Рука Жана ещё крепче сжимает бокал. Твёрдая прозрачная поверхность впивается в кости, и теперь уже непонятно: кто первым разлетится на осколки — стекло или он сам. Судя по тому, как идут дела, он склоняется ко второму. Жан не может перестать думать о том, чтобы вырвать этого парня от тебя, потому что чужие руки слишком жадно и властно держат твои бёдра. Просто потому, что тот, с кем ты танцуешь, осмелился подумать, что имеет хоть какое-то право находиться рядом с тобой. На всей этой грёбаной земле нет ни одной души, достойной быть рядом с тобой. И Жан это знает — включая самого себя. Но даже так, достоин он или нет — ему нужно убрать этого ублюдка от тебя. Как можно дальше. Не на дюймы, не на футы, не на ярды и не на мили. Если быть честным, даже другая планета в какой-нибудь неизведанной галактике за световые годы отсюда не принесла бы ему удовлетворения. Его тело дёргается, когда он ощущает, как остатки самоконтроля ускользают сквозь пальцы. И как бы эгоистично это ни было, его тянет уничтожить этот момент. Отвратительно даже думать о том, что сейчас проносится у него в голове. Всё, что он был бы готов сделать, чтобы оттащить этого мужчину от тебя. До каких пределов дойти — и какими жертвами заплатить. Это самое извращённое, что он когда-либо видел в своём разуме. То, чего на самом деле хочет Жан, — это ударить его в лицо. Бесчисленное количество раз. До тех пор, пока не выступят синяки и не пойдёт кровь. Он даже не знает этого парня. Для него он — просто незнакомец в баре. Но будь у него шанс, Жан с радостью содрал бы с него к чёрту всю морду. С каждой секундой его мысли становятся темнее. Ты совершенно свободна делать то, что хочешь. Он это понимает. Он не дурак. Ты ему ничем не обязана и никогда не была обязана. И он искренне не считает, что мужчина должен вести себя так, будто владеет тобой или имеет право указывать, что тебе можно, а что нельзя. Но даже зная всё это и понимая, что к чему, он не может изменить факт: ему всё происходящее категорически не нравится. Не нравится. Жан люто ненавидит каждую деталь этого происшествия. Он не выносит этого жалкого парня, которому позволено быть так близко к тебе, как Жан сам мечтает, но не решается. Горькая правда в том, что этот чужак куда увереннее в себе, чем Жан когда-либо был. Он ненавидит себя за то, что отказал тебе, когда ты пригласила его на танец. Он сделал вид, что говорит твёрдо, убеждённо. Но на деле — задерживал дыхание, прикусывал щёку, сдерживал себя, чтобы не вскочить сразу, как только ты посмотрела на него большими глазами и улыбнулась так светло, что способна была успокоить океаны. Ему следовало согласиться тогда, в тот же миг. И тогда он не оказался бы в этом жалком положении. Ему стоило выбросить свою гордость и упрямство, взять тебя за руку и вывести на танцпол, чтобы разделить с тобой тот мир, в который ты превращаешься, когда делаешь то, что любишь всем сердцем. Ещё одно из его правил нарушено. Но он не сделал этого. Жан провалился. Он позволил своей неуверенности и сомнениям одержать верх. И вот теперь он жрёт собственные слова, собственные эмоции, которые делает вид, будто их нет, — а они продолжают расплетаться одна за другой. И целое чёртово сердце, в каждой камере которого вышито слово «сожаление». Он сам всё испортил. Это ничья вина, кроме его собственной. Не твоя, не даже Сэмпсона — его. И теперь ему трудно понять, куда направить эту ярость. Ярость, которая идёт не по прямой, а мечется во все стороны. «Жалкий», — думает Жан, пока душа его рвётся на части там, где ты по крупицам пыталась её зашить. — «Какой же, блядь, неудачник. Даже это умудрился загубить.» «Господи… Хватит с этой хуйнёй.» К чёрту жалость к себе. И к чёрту всё, что с ним сейчас происходит. Кто, чёрт возьми, он сам для себя становится, и что, мать его, ты с ним делаешь? Мысли Жана несутся галопом , сердце грохочет так, будто вот-вот вырвется из груди, когда вдруг рядом возникает Конни. Он не сразу осознаёт присутствие друга; слишком глубоко утонул в собственном аду, где уже не видно света. — Эй. Ты норм? — спрашивает Конни, но Жан не слышит ни слова. И это многое говорит, учитывая, как громко тот говорит и как близко встал, как всегда не понимая, что такое личное пространство. Лицо Конни морщится. Он поднимает руку и хлопает Жана по плечу, пытаясь выдернуть его из ступора: — Земля вызывает тупорылого коня! Это срабатывает. Жан резко вдыхает, моргает сухими глазами и поворачивается к назойливому другу, наконец находя силы оторвать взгляд от танцпола. От тебя. — Чего тебе надо? — рявкает он сквозь стиснутые зубы, виски напрягаются так сильно, что, кажется, вот-вот взорвутся. — Ты охренел? Что с тобой не так? — Конни дёргается, озадаченный колкостью друга. — Ничего, — резко бросает Жан, словно пытаясь убедить себя в этом. Как же сильно он хотел бы, чтобы это было правдой. — Всё нормально. И снова взгляд возвращается туда, к тебе. Ему плевать на недоумение Конни и на его обиду. Вся его забота словно выжата, оставлена целиком только тебе. Конни остаётся в замешательстве. — Ладно, деревянная башка, — снова бьёт его в то же место, теперь чуть сильнее. — Давай-ка по новой. Какого хрена с тобой? Жан прекрасно знает, что его гложет. Но вины он не признает. Не вслух. Нужно на кого-то переложить. И он это делает: — Почему ты позволил Т/И танцевать с этим мудаком? — сквозь зубы произносит он, не отрывая взгляда от тебя. Челюсть сведена так сильно, что даже силой её не разжать. Конни бросает взгляд на танцпол и шумно выдыхает, возвращая глаза к Жану: — А тебе-то какое дело, Кирштайн? Если Т/И хочет — она будет. — Он усаживается на пустой барный стул рядом, поворачиваясь спиной к стойке. — Девчонка горячая, как ад. Естественно, какой-то чувак попробует подкатить. Чего ты ждал? Челюсть Жана остаётся неподвижной, глаза — приклеены к тебе. — И что? Она же его совсем не знает, — огрызается он, хотя внутри понимает, что в словах друга есть доля правды. Ты в любом случае привлекаешь взгляды. Так же, как привлекла его в тот пасмурный день на Titan Turf, с которого его жизнь пошла под откос. Конни, не обращая внимания на раздражение друга, начинает раскачиваться на стуле из стороны в сторону. — Ну и что? Мы рядом, если он начнёт мутить хуйню. Ты это знаешь не хуже меня. — Он останавливается, разворачиваясь коленями к Жану и чешет свою короткую седую голову. — Так какого чёрта тебе вообще не всё равно, с кем она время проводит, бро? Этот вопрос начинает греметь в голове Жана, переворачиваясь снова и снова. Но никакого ответа. Никакой логики. И ведь это правда: почему? Что может быть за причина, чтобы чувствовать это так глубоко? Только из-за того, что какой-то парень рядом с тобой? Прикасается к тебе? Дышит тем же воздухом? Блядь. Пусть это хоть как-то объяснится. Конни ещё несколько секунд болтается на стуле, но молчание Жана говорит само за себя. И тут его осеняет. Он начинает смеяться, не в силах сдержаться, переводя взгляд то на танцпол, то на раздражённого друга. — Святой. Ебаный. Хрен. Голова Жана дёргается так резко, будто готова оторваться от затёкшей шеи. Слова защиты уже на языке, и он не может их остановить: — Чего, блядь, смешного? Конни, уже порядком уплывший, смеётся ещё громче от реакции друга: — Тебе ведь не похуй, — выдавливает он сквозь смех. Слова Конни застряли в горле Жана так, что он едва не захлебнулся собственной яростью от наглости друга. — Чего? — всё тело Жана словно превратилось в камень, не поддающийся разрушению. — Какого чёрта ты несёшь? Смех Конни постепенно стихает, и на лице появляется намёк на серьёзность. — Т/И, — он кивает в твою сторону. Переводит взгляд на тебя, тоже начинает наблюдать, но совсем не с той жадной одержимостью, что Жан. — Тебе ведь не похуй на неё. — Короткая пауза, и его глаза снова прищуриваются, возвращаясь к другу. — Правда ведь? Сердце Жана выворачивается каким-то странным образом, остро кольнув грудь и растекаясь этой болью по всему телу. — Она мой друг, Спрингер. И всё, — резко отвечает он. Слова звучат жёстко, но адресованы больше самому себе. Конни же просто оказывается не в том месте и не в то время. Язык Жана отзывается горечью, вкусовые рецепторы будто издеваются над ним за то, что он только что выплюнул сквозь сжатые губы. Эти слова не ложатся так, как должны. Они произнесены тоном уверенности, но за ними — слабое, шаткое основание. Что, чёрт возьми, с ним творится? — Да знаю я, что она твой друг, тупица, — фыркает Конни, опираясь локтями о деревянную стойку и откинувшись спиной. Слишком обкуренный, пьяный и разогнанный адреналином, чтобы усидеть на месте и понять, как сильно эти слова ранят Жана. — Но я не про дружескую фигню, и ты это знаешь. Больше, чем друг? Это он пытается намекнуть? Да быть такого не может. Конни вечно ляпает, не думая, у него никогда нет аргументов, только тупые шуточки. Но эта его реплика переплюнула всё. Мало того, что собственные мысли Жана сходили с рельсов, теперь ещё и один из лучших друзей подливает масла в огонь. Слишком много всего сразу для человека, который так долго пытался быть отчужденным. Голова кружится так, что шея может сломаться. Накопившийся гнев и всё то, что он сам не может назвать, прорываются наружу, пробивая крышу, летя сквозь тончайшую оболочку земли — всё из-за пьяных обвинений Конни. Нежеланные слова и призраки чувств, которые он считал давно похороненными, оживают и бродят по тёмным коридорам его души, где нет света, а по углам прячутся тени погибшего друга и того Жана, которым он когда-то был. Нет. Нет, блядь. Так это работать не должно. Не в его искорёженной жизни. Не когда он наполовину мёртв внутри. Ты его друг. И этим всё сказано. Он сказал тебе то же самое тогда, на парковке CVS, когда ты залечивала его рану, полученную от слишком рьяной попытки защитить тебя. Он сказал это самым чистым тоном, на который был способен. Это было его осознанное решение — отдать тебе то немногое, что у него осталось. Правда в том, что с момента смерти Марко Жан не завёл ни одного нового друга. После той аварии он перестал строить настоящие связи, выбирая встречи, которые только усугубляли его самоненависть. Саморазрушение стало его главным курсом. Зачем заботиться о себе, если однажды ты не сумел позаботиться о том, кто нуждался в тебе больше всего? Он перестал подпускать к себе людей, способных остаться, ведь знал — они уйдут. После потери самой важной дружбы новые стали для него тупиком. Тёмной, изолированной улицей. Жан стал страхом, холодом и одиночеством, вплетённым в его кости и кровь. Он не был с этим в порядке, но делал вид, что всё нормально. Чтобы не быть обузой. Чтобы тихо мечтать о собственной смерти, пока спасает тех, кого любит. И вот появилась ты. И стала прокладывать дорогу — камень за камнем, из тепла и безопасности, ведущую к жёлтому свету, яркому, как звёзды и кометы вместе взятые. Ты стала первым человеком, кого он впустил после Марко. Первым новым другом, когда старый умирал на его руках, под нескончаемым дождём, в тёплой красной смеси их крови. Там, где запах смерти жёг его ноздри, а сердце, которому он больше не хотел принадлежать, рвалось от любви, не нашедшей пристанища. Ты — его друг. И он будет гордиться этим. Но только этим. Не больше. Да, он заботится о тебе. Но не настолько. …Верно? Тогда почему эти мысли кажутся такими жалкими и жалят его изнутри? Боже. Он хочет вырваться. Отсюда. От себя. От всего. Жан снова сжимает зубы, не находя другого выхода: — Ты пьян, — твёрдо бросает он. — Ни хрена не понимаешь, что несёшь. — Перепил — поправляет Конни, почти с гордостью, подбородок приподнят. — Но это ещё не значит, что я идиот. Верно? Жан едва не захлёбывается всеми теми словами, которых не может выговорить. — Ага. Значит, идиот, — глотает он слюну с усилием. — Она мой друг. Мне похуй, что она делает. — Старается не морщиться от собственного ответа; слова режут язык, пока срываются с него. — Теперь отвяжись. Разговор окончен. Руки Конни падают со стойки. Он вытягивает тело, затёкшее от постоянного движения с момента прихода. — Чего это? Со мной разговаривать должно быть твоим любимым занятием. Я ж твой лучший друг и вообще подарок судьбы. Цени КонМена и мою жирную задницу. Жан шумно выдыхает, и без того хрупкое терпение тает ещё быстрее. — С какой стати я должен тратить время на разговор, который ты завтра даже не вспомнишь? Конни роется в кармане. — Вспомню. Я не настолько в хлам. — Он вытаскивает что-то и начинает перекатывать в руке, привлекая внимание Жана. Взгляд Жана падает вниз — чёрный маркер в пальцах Конни. Тот самый, что был у тебя. Мозг вспухает и бьётся о стенки черепа, заставляя его пульсировать. Жан ставит ещё полный стакан на стойку. — Откуда у тебя это? Конни спрыгивает со стула, поворачивается к Жану и щёлкает колпачком, открывая чёрный кончик. — Нашёл в нашей кабинке. Ты же знаешь, как я люблю халяву. Не мог не забрать. — Он поднимает руку, держа маркер, и тянется к лицу Жана. — Иди сюда, Жанни. Уверен, я нарисую тебе бороду лучше, чем вот эта жалкая хрень, которую ты полжизни пытаешься отрастить. Жану плевать на оскорбление. Ему важно только то, что этот маркер у Конни. К счастью, он быстрее пьяных движений друга. — Только сунься ко мне с этим, Спрингер, и я выбью из тебя всю дурь, — резко вырывает маркер и прячет его в карман. — Хватит уже заёбывать. — Эй, эй. Спокойно, всё, я ухожу, — отскакивает Конни, поднимая руки. Потом смотрит на стойку. — Ты это пить будешь? Стоишь, держишь, лёд тает. Алкоголь переводишь. — Забирай. Мне не надо. — Жан качает головой, скрестив руки. Глаза Конни вспыхивают жадностью, он хватает стакан. — Я знаю, что ты мажор, но, чёрт, такие деньги на ветер кидать — грех. — Не я купил. Какая-то девчонка. — Плечи Жана напрягаются, он отводит их назад. Конни делает большой глоток, втягивая жидкость сквозь зубы. — Как звать? — Не знаю, — раздражённо бросает Жан. — Не спрашивал. Конни пьёт ещё, будто это обычная вода. — А симпатичная была? — Нет, — сухо и честно отвечает Жан. Когда она подошла, он даже не взглянул дважды. — Хватит уже доёбываться, братан. Ты меня реально заебал. — А ты портишь мне настроение своим колом в жопе, который аж изо рта у тебя торчит, — закатывает глаза Конни. — Увидимся, патлатый. Жан не отвечает. Конни уходит, продолжая глушить ворованный напиток, оставляя его одного. Мысли Жана снова возвращаются к тебе. Танец продолжается. Он к чёрту умрёт. Но глубоко внутри знает: стоит тебе только заговорить с ним — и ты вернёшь его к жизни.

Y/N’s pov:

— Эй, Т/И, — голос Сэмпсона звучит рядом, его движения начинают замедляться под сменившуюся музыку. Он кладёт ладонь тебе на плечо и сжимает его, грубые пальцы скользят по коже, большой палец чертит линии. — Я думал, ты говорила, что у тебя нет парня? Живот сжимается, спина всё ещё прижата к нему, дыхание его касается уха — тёплое и тяжёлое. Он, должно быть, заметил Жана. Сложно не заметить. Это может любой в этом зале. Ты уверена. Ты разворачиваешься к нему лицом и поднимаешь взгляд, натягивая на себя неведение так, словно это твоя профессия. — Что? Нет у меня. О чём ты? Тёмные, ухоженные брови Сэмпсона сводятся так близко, что почти соприкасаются. Его рука падает с твоего плеча вниз. — Тогда кто это? — его взгляд одним резким движением скользит к бару. Ты не следуешь за его глазами — и так ясно, о ком речь. — Кто? — отвечаешь вопросом, не желая озвучивать очевидное. В голосе — искусственная растерянность, ещё убедительнее делающая картину. — Тот чувак у бара, — говорит Сэмпсон, моргая, брови всё ещё сведены, лоб залегает складками под мягкими кудрями. — Он пялится на нас всё это время, и, честно, это меня заёбывает. Ты качаешь головой, выдыхая, живот сжимается узлом. — Никто. Забей. Давай просто… потанцуем, ладно? — тянешься к нему, но он отходит на шаг. Сэмпсон проводит напряжённой рукой по шее, смахивая с левой стороны на правую. Мышцы на его лице и теле сжаты, в каждом движении читается раздражение. — Нет. Я сначала пойду разберусь, что у него за проблемы, потому что, судя по всему, они есть, — делает шаг к бару. Инстинктивно ты встаёшь перед ним и прижимаешь ладонь к его груди, останавливая. Столкновение с Жаном, который и без того выглядит раздражённым, не сулит ничего хорошего для обоих. — Нет, не надо. Останься здесь, — говоришь почти умоляюще. Рука опускается, но ноги остаются твёрдо на месте. — Я его знаю. Это мой друг. Я сама с ним поговорю. Ты прикусываешь язык, пока он снова смотрит в сторону Жана. Виски у Сэмпсона пульсируют, видно, что он что-то обдумывает, и это нагнетает твоё беспокойство. Ты пытаешься заговорить первой, но он перебивает — голос резкий, раздражённый, и это ощущение оседает и внутри тебя. — Нет. Знаешь что? Что бы это ни было, — он снова смотрит на Жана, потом возвращает взгляд к тебе, и в глазах — намеренная провокация, — что бы между вами ни происходило, прости, но я в этом участвовать не собираюсь. Это? Что за «это»? Участвовать в чём? Сердце падает в живот, там оно растворяется в кислоте непонимания. — Между нами ничего нет. Глаза Сэмпсона сужаются, в них — безмолвный допрос, даже сквозь толстые оправы очков. — А по мне, это совсем не похоже на «ничего». Люди так не смотрят просто так. А ты думаешь, я не заметил, как ты сама на него смотришь? — Сэмпсон, подожди, я… — Слюна скапливается во рту так густо, что больно сглатывать. — Подождать? Нет, — он ещё дальше отходит, не желая слышать ни слова. — Не пойми неправильно, ты красивая девчонка, но я пас. Похоже, тебе нужно самой разобраться в своих заморочках. А я сказал: в это я не полезу. Твои внутренности превращаются в кашу. Прежде чем ты успеваешь его остановить, он уходит, не сказав больше ни слова. Даже на расстоянии Жану удаётся разнести момент с Сэмпсоном в клочья. В груди мгновенно вспыхивает злость, растёт наружу, охватывая всё тело, заставляя проживать её каждой клеткой. Сейчас всё, чего ты хочешь — высказать Жану всё, что о нём думаешь. С какого, блядь, перепугу он вообще лезет? Ты резко разворачиваешься на каблуках и направляешься к бару. Раздражение внутри нарастает, словно кубики складываются один на другой, выстраивая башню, и чем ближе ты к нему подходишь, тем сильнее становится злость. Шаги выходят резче и шире, чем обычно. Жан, стоящий на том же месте, где уже слишком долго застрял, не сводит с тебя глаз. Его потускневший, затуманенный взгляд следует за тобой, пока ты лавируешь сквозь толпу танцующих, стремительно и уверенно пробираясь прямо к нему.

| ♬ now playing ... 0% angel ; mr. kitty ♬ |

Твои ноги останавливаются прямо перед ним, и ты смотришь на его лицо, которое кажется более бледным, чем обычно. Но прочесть его невозможно — это раздражающе и мучительно. — Эй. Что с тобой? Почему ты пялишься на меня? Забыл, как свои дела иметь, или что? — твой голос звучит остро. Воздух между вами кажется густым, пропитанным раздражением, настолько острым, что будто может рассечь кожу. Здесь, рядом с ним, жарче, чем где бы то ни было в клубе — и это точно не от толпы или духоты. Этот жар исходит от Жана, и он весь впитывается в тебя, заставляя хотеть вырваться, убежать, иначе ты задохнёшься и растаяшь. Жан дёргается, его грудь тяжелеет от сопротивления, когда он слышит твой голос. Но он не отвечает. Ни звука, ни намёка на реакцию — будто он даже не слышит тебя. Его тёмные глаза уходят прочь, лишая тебя присутствия, словно он не чувствует твоего жара рядом. Ты ожидала хотя бы намёк на цивилизованность. А он даёт тебе только холод. И твой характер прорывается наружу — ты всегда возвращала Жану ровно то, что он давал тебе. По-другому с ним невозможно. — Кирштайн. Чёрт возьми. Я с тобой разговариваю, — ты слегка бьёшь его тыльной стороной ладони в грудь. На коже остаётся лёгкое покалывание от удара. Жан всё равно не смотрит. Его взгляд потерян где-то между реальностью и собственными мыслями. Губы сжаты в тонкую линию. Ты выдыхаешь резкий смешок, полный недоверия: — Ты таращишься на меня всё это время, следишь за каждым моим движением, а теперь, когда я прямо перед тобой, даже взглянуть не можешь? — Иисус, блядь, Т/И, — выплёвывает Жан, челюсть сведена судорогой. — Не начинай. Не сейчас. — Ты ведёшь себя как ребёнок. В чём, нахрен, твоя проблема? — Брови у тебя сдвигаются, язык прижимается к зубам. — Ни в чём моя проблема, ясно? — отвечает он, всё ещё не глядя на тебя. — Я просто ненавижу это место. Эти слова прожигают тебя, словно кислота. — Если ты его так ненавидишь, какого хрена ты здесь? Его глаза дёргаются, будто он сдерживает желание посмотреть на тебя. Но удерживается. — Потому что ты здесь. Потому что ты сказала, что хочешь, чтобы я остался. — Тогда какого чёрта ты стоишь и делаешь вид, что меня здесь нет? Странный способ доказать свои слова. — Ты выдыхаешь неглубоко, чувствуя, как внутри всё странно сдвигается. Он молчит, тело его напрягается, словно сопротивляется чему-то внутри. А ты продолжаешь, уже не в силах ждать. — Честно, Жан, — раздражение в тебе кипит, а терпение давно ушло в минус. — Я не собираюсь играть с тобой в эти детские игры, пока ты корчишь из себя высокомерного упрямца и морозишь меня. Я и так сегодня достаточно от тебя натерпелась. — Ноги твои слегка подрагивают от нервозности. — Я возвращаюсь туда. А ты можешь продолжать вести себя незрело где угодно, только не рядом со мной. Жан выхватывает из твоей тирады только несколько слов. Его глаза, наконец, поднимаются к тебе, и в них мелькает что-то новое, чужое. — Ты серьёзно хочешь вернуться туда к этому рандомному придурку? — голос его резкий. — Это то, чего ты хочешь? Он знает, что ты и Сэмпсон разошлись, но не знает — почему. И ты решаешь подыграть этому, не думая, логично ли это. Разум слишком затуманен. — А что? — выплёвываешь с раздражением. — Ты собираешься меня остановить? Это вызов. Жан его не принимает. Он только молча проводит ладонью по своей напряжённой челюсти. — Вот именно, — цедишь ты, сжав зубы. — Сделай мне одолжение и попробуй в этот раз не таращиться. Ты уже смещаешь вес, готовясь уйти, но вдруг он хватает тебя за запястье. Сила его хватки не причиняет боли, но жар его раздражения пробегает по твоей коже, взбираясь вверх по руке, как будто по склону горы. Ты резко вдыхаешь от неожиданности: — Какого чёрта? Он молчит, тянет тебя прочь от бара, прокладывая путь сквозь толпу. Движется жёстко, не извиняясь, если задевает кого-то. Раздражение в тебе закипает с новой силой. Ты повторяешь твёрже, громче, чем прежде: — Жан. Ответь мне. Он слышит. Но снова игнорирует. Его шаги ускоряются, пальцы сжимают твою кожу чуть сильнее, и всё же в этом есть осторожность — та же, что в его прикосновениях к твоему лицу или в том лёгком штрихе маркера, упавшего на твои запястья. Ты видела Жана злым: на друзей, на людей из твоего прошлого, на самого себя. Но даже тогда, когда его гнев вырывается наружу, рядом с тобой то, что должно быть грубым и жёстким, оказывается совсем другим. И учитывая всё, что тебе пришлось пройти, это похоже на хождение по воде — не вздрогнуть сразу от чужого прикосновения, не прикусить язык от страха, какие синяки придётся скрывать к тому времени, как ненавистный поток закончится. Даже злой или раздражённый, Жан заставляет тебя чувствовать себя в безопасности больше, чем кто-либо до него. Ты никогда не знала другого человека с таким странным равновесием — между жёсткостью и бережностью. Без единого слова он тащит тебя по коридору клуба и резко сворачивает вправо, туда, где находится туалет. Одной рукой он хватает за серебристую ручку двери, другой всё ещё удерживая тебя, рывком распахивает её и втягивает тебя внутрь. Помещение пустое — только вы двое. Жан резко захлопывает дверь за спиной, не позволяя ей закрыться медленно сама по себе. Ядовито-зелёный свет режет глаза, пока ты проходишь дальше, ближе к раковине и зеркалу. Воздух здесь насквозь пропитан тяжёлым напряжением, совсем не таким, как тогда, когда ты была здесь с Микасой и Сашей. Щелчок замка режет слух. Ты резко поворачиваешь голову, а затем и всё тело. Взгляд устремляется прямо на него — и в нём смешивается сразу слишком многое: раздражение, непонимание и целый ворох чувств, которым даже названий не подберёшь.

| ♬ now playing ... the perfect girl ; mareux ♬ |

— Ты хоть собираешься ответить мне сейчас? — твои слова рвутся наружу вместе с быстрым, сбивчивым дыханием — смесью неожиданности и той спешки, с которой Жан тебя сюда затащил. — Что, блядь, ты творишь? Жан откидывается спиной на холодную чёрную дверь, будто она — его единственная опора. Его руки глубоко зарыты в карманы, глаза сузились до тонкой линии. Он тоже дышит неровно, но в его дыхании нет твоего испуга — там жар, почти звериный. — Я то же самое могу спросить у тебя. Ты скрещиваешь руки на груди, упрямо, брови смыкаются в одну линию. — Что ты несёшь? Я ничего не делаю. Я веселюсь. Танцую. Разве не для этого сюда приходят? Я вообще-то именно за этим сюда пришла. Не понимаю, какого хрена ты так бесишься. — С каким-то, блядь, незнакомцем? — резко бросает он, взгляд мрачнеет. — Ты позволяешь какому-то типу лапать тебя, лезть руками. — И что с того? — отрезаешь ты. — Не понимаю, почему это вообще тебя касается. Я могу делать, что хочу. Разговаривать с кем хочу, танцевать с кем хочу. Я не обязана тебе ничего объяснять. Особенно после того, как ты вёл себя весь последний час. Будто у тебя щёлкнуло что-то. — Щелкнуло? — Жан фыркает, отмахиваясь. — И что это, по-твоему, значит? Ты прижимаешь руки к груди ещё сильнее. — Не надо строить из себя дурака. Я ненавижу, когда так делают. Он сглатывает, жилы на шее выпирают и натягиваются. Он прожёвывает каждую твою букву, каждую искру раздражения. Его молчание — твой сигнал продолжать. — Думаешь, я не помню, как ты вёл себя за столиком? — ногти врезаются в кожу, сердце грохочет. — Ты опустился до того же уровня, что и в день, когда мы познакомились. И знаешь что? Я разочарована. Я правда думала, что мы прошли этот этап. Он дёргается, будто признаёт правду, но упирается до конца. — С тем, что Сэмпсон висел на тебе всё время, я бы не подумал, что это вообще имеет значение. Твоё дыхание рвётся, но воздуха будто нет. — Может, Сэмпсон и не висел бы на мне всё это время, если бы ты не вёл себя так ревниво. Жан вскидывает глаза, будто его ударили. Щёки вваливаются, он втягивает их через зубы. — Ревниво? — повторяет, как нечто немыслимое. — Я не ревную, блядь. Ты смотришь прямо в него, отслеживая, как под кожей пульсируют мышцы. — Ты кого пытаешься убедить, Жан? Меня или себя? Он молчит, челюсть ходит, зубы скрежещут. Ты царапаешь язык о зубы, будто хочешь разрезать его. — Если ты не ревнуешь, как утверждаешь, то какого чёрта тащил меня сюда? Это слишком много усилий для того, кому якобы наплевать. — Он снова молчит, и это сводит с ума. — Всё, я ухожу, — резко срываешься ты. — Нахуй. Я не собираюсь стоять тут, пока ты молчишь. Ты тратишь моё время, которое я могла бы провести нормально. Ты уже разворачиваешься к двери, когда его слова останавливают тебя. — Потому что я не хочу, чтобы ты была рядом с этим ёбаным ублюдком, — срывается Жан. — Вот почему. Ты замираешь, ноги будто приклеены к плитке. — С чего ты взял, что он ублюдок? Он почти бессильно бросает в ответ: — А ты с чего взяла, что нет? Язык цепенеет. Ответа нет. Ты знаешь, что он задел самое уязвимое. Но признавать этого ты не собираешься. — Что ты сделаешь, Жан? — в голосе лёд. — Ещё раз кинешь в меня маркер? Он дёргается, будто почувствовал холод твоих слов на собственной коже. — Т/И… пожалуйста. Ты качаешь головой, сжимая кожу на руке. — Я тебя не понимаю. Ты сам предложил эту традицию, я была счастлива, что ты захотел поделиться со мной чем-то важным. Мы смеялись, шутили… и вдруг ты вот так. Ты хоть представляешь, как это выглядело со стороны? Как я себя почувствовала? У Жана с лица сходит вся краска — будто кровь покидает его вены, оставляя только болезненный жар внутри. Его глаза проваливаются глубоко, тяжёлые от стыда, губы приоткрываются, и сердце начинает вырываться наружу вместе со словами. — Я… — он запинается, сглатывает, будто горло стянуто изнутри. — Я, честно, даже не думал, что эта глупая традиция хоть что-то для тебя значит. Он не может быть настолько слепым. Не может. Ты пытаешься понять, где вообще его мысли, но всё рушится, не сходится в единую картину. — Ты серьёзно сейчас? — голос ломается посередине, ударяясь о стену обиды. — Что за херня, Жан. Ты же сам ушёл, не я. — Т/И… — пробует он вставить, но ты слишком раздражена, чтобы слушать. — Нет, — обрубаешь ты его, и твои слова разлетаются острыми осколками. Ты никогда не была такой в спорах. Ни с Порко, ни с отцом. Ты всегда глотала всё, засовывала чувства так глубоко, что потом и найти их не могла. Прикусывала язык, задерживала дыхание, ждала, когда буря пройдёт. Вытирала себя от слов, что так и не сказала, чтобы легче перенести боль, растекающуюся по душе, как чернила по сердцу. Но больше ты не собираешься жить в тени собственных чувств. Даже если мелочь задевает — ты скажешь. Молчание больше не станет твоей судьбой. Жан замирает, рот захлопывается. Он слушает. И ты льёшь из себя слова, как горькую жидкость: — То, что важно тебе, важно и мне. Точно так же, как ты говоришь, что важно мне — значит важно и тебе. Если тебе это дорого, значит автоматически дорого и мне. Я заботилась о маркере, о зарубках, о твоей истории, потому что видела, насколько это имеет значение для тебя. А ты так легко всё это обесценил. Обесценил и меня. И это больно. Ты причинил мне боль, Жан. Его медовые глаза покрываются влажной пеленой. Сердце вываливается наружу, и прямо там, на рукаве, ломается на куски. И твоя грудь сжимается так же, как его. Ах, что значит жить с эмпатией. — Прости, — тихо выдыхает он, и его обычно жёсткая фигура превращается в расплавленный котёл вины. — Прости меня, Т/И. Я так жалею. Его голос вибрирует о расписанные стены и бьётся прямо в тебя, туда, где должен. — Правда? — ты отвечаешь холодно, хотя дыхание дрожит. — Ты жалеешь потому, что реально чувствуешь это? Или потому, что я поймала тебя на твоём дерьме? Его губы зажимаются между зубами, он выдыхает тяжело. — Нет. Я… я правда сожалею, — его тело каменеет, но слова звучат искренне. Ты смотришь, как его гордость срезается, уходит, он теряет свои привычные доспехи прямо перед тобой. — Я чувствую каждую, блядь, крупицу. Пойми это. Твоё сердце чуть смягчается, но не до конца. — Я… — начинаешь ты, но останавливаешься. Жан моргает дважды, будто боится, но не может не спросить: — Ты что? Ты вдыхаешь и выдыхаешь, ощущая, как твое раздражение от его извинений постепенно растворяется. — Я хочу верить тебе. Но ты должен понимать: так со мной обращаться нельзя. Он напрягается, челюсти сжаты, будто готовится. Делает шаг вперёд. Грязный пол скрипит, пока он приближается, и вот он уже прямо перед тобой, выше, как всегда, заставляя чувствовать себя маленькой, но не уничтоженной. — Что мне нужно сделать, чтобы доказать, что я сожалею? — его голос низкий, почти хриплый. — Купить тебе выпивку? Ты вдыхаешь его запах — ваниль и уют, которого в твоей жизни так не хватало. Но он не останавливается. Его взгляд по-прежнему твёрдый, честный. — Хочешь, я встану на колени и буду умолять тебя о прощении, Т/И? Потому что я сделаю это. Ты застигнута врасплох его предложением. Сердце стучит так громко, что ты уверена — он тоже это слышит. Ты столько раз поддевала его насчёт «встанешь на колени», потому что знала — это его раздражает. Весь ваш «союз» строился на взаимных уколах. Но никогда не думала, что он способен воспринять это буквально. — Ты врёшь, — произносишь ты твёрдо, с камнем в голосе. Недоверие виснет на каждом слове, будто груз. — Клянусь всеми богами, что я никогда бы не солгал тебе, Т/И, — его взгляд прямой, честный. И только это заставляет тебя хоть немного поверить, что сейчас он не играет с тобой, не издевается в такой момент. — Скажи только слово — и я сделаю это, — продолжает он. — Что выбираешь, Т/И? Купить тебе выпивку или встать на колени? — Я… — слова застревают в горле, лицо искажает изумление. — Скажи, — настаивает Жан. — Пока я не передумал. — Оба, — вырывается у тебя. — Хочу, чтобы ты сделал и то, и другое. И без лишних слов, словно это его единственное желание — исполнить твоё, Жан начинает медленно сгибаться в коленях. Каждый сантиметр вниз — как вызов самому себе. Ты задерживаешь дыхание. Борешься: позволить ли ему потерять остатки гордости или остановить, сохранить частицу достоинства. Но ведь ты уже знаешь — он искренне жалеет. Чувствуешь это, видишь, ощущаешь вкус этой вины. — Не здесь, — выдыхаешь ты, страхуя его. — Я не хочу, чтобы ты вставал на этот грязный пол. Тут отвратительно. — Мне плевать, — упрямо отвечает Жан, продолжая опускаться, медленно, но решительно, как будто сам этот пол — его наказание. — Я облажался. Он уже на полпути, когда ты хватаешь его за предплечье, пальцы прикасаются к его коже, будто останавливая вместе с ним и время. — А вот мне не плевать, — шепчешь ты. Он смотрит на твою руку, затем выпрямляется, снова возвышаясь над тобой. И это ощущение — как ни странно — даёт тебе покой. Его взгляд цепляется за тебя, пока слова сами срываются с твоих губ: — Но раз уж ты предложил… значит, должен будешь загладить вину позже. — Ты отпускаешь его руку. — А пока купи мне выпивку, и я прощу тебя наполовину. Он медлит, словно разрывая себя изнутри, но всё-таки убирает руку. — А как мне заслужить твоё полное прощение? — спрашивает он осторожно. Живот и сердце сжимаются в тугой узел. — Полное прощение ты получишь, когда я увижу тебя на коленях. Но не в этом туалете, который, скорее всего, неделями не убирали. Ты мысленно готовишься, что он станет спорить, как обычно. Но он не спорит. — Хорошо, — отвечает просто, без малейших сомнений. — Договорились. — Договорились? — ты наклоняешь голову. — Так легко? Я думала, ты будешь упираться до конца. Он пожимает плечами, будто это действительно пустяк. — Я сделаю всё, чтобы получить твоё полное прощение. Потому что жить в половинчатом — это последнее, чего я хочу.

| ♬ now playing ... iris ; pastel ghost ♬ |

— Ты слабо улыбаешься, покусывая бок языка. — Знаешь, — говоришь ты, глядя на него испод ресниц и отпуская его, убирая руку обратно к себе. — Я понимаю, что ты извинился, и я это ценю, но ты всё ещё для меня ни черта не логичен. — О чём ты? — Его глаза дёргаются от недоумения. — Ты затащил меня сюда против моей воли только потому, что тебе не понравилось, как какие-то парни лапают меня, но при этом сам ты ничего своими руками не делаешь. Иронично, не находишь? — Ты хочешь, чтобы я сделал что-то своими руками, Т/И? Потому что я могу. В его голосе жёсткость. Серьёзность. И твоё сердце подскакивает будто в череп. Ты не показываешь этого — лишь наклоняешь голову. — Да? — вызывающе бросаешь. — Что именно? Без тени колебания он берёт тебя за плечи и разворачивает вправо, настойчиво заставляя твой корпус повернуться к зеркалу. — Вот это. Вставая за твоей спиной, он прижимается к тебе так плотно, будто может исчезнуть внутри. Медленно поднимает руку и кладёт её под твою челюсть, кончиками пальцев надавливая на разогретые щёки. Жан направляет твоё слегка опущенное лицо вверх, возвращая внимание к отражению движением своей ладони. — Посмотри на себя, — его голос низкий, поднимающий все нервы к поверхности кожи так высоко, что кажется, они вот-вот прорвут её. — Я хочу, чтобы ты смотрела на меня. Слюна собирается во рту, но горло будто перекрывается — тебе трудно сглотнуть. Жан наклоняет голову, его рот находит твоё ухо, задевая его тёплым дыханием, которое ты ощущаешь даже в лёгких. — Вот так, — шепчет он, и слова ощущаются сильнее, чем слышатся. — Этого ты хотела? Ты стоишь неподвижно, ошеломлённая происходящим, каблуки будто вдавливаются в пол. Ты не можешь это осмыслить, когда его крупная рука появляется спереди на твоём горле. Его мозолистая ладонь ложится прямо в центр, на голосовые связки, пальцы вжимаясь в кожу, слегка перекрывая дыхание. Давления почти нет, дышать можешь, но самого действия достаточно, чтобы ты забыла, что дыхание вообще нужно человеку. Ты замерла. Внутри себя. В пространстве. Во времени. Замерла. Он смотрит на ваше отражение в зеркале — на тебя и его, стоящих в самом центре сердечка, нарисованного засохшей красной помадой. — Ты так хорошо выглядишь вот так. — Твоё дыхание всё ещё сбивается, пока Жан вдыхает тебя, придвигаясь ещё ближе, кончик его носа в миллиметре, едва касается твоей щеки — и кожа у тебя вспыхивает. — Я не хочу, чтобы ты когда-либо снова посмотрела на меня и сказала, что я никогда ничего не делал с тобой своими руками, — бормочет он, полон тяжёлого, горячего дыхания и скрытой ярости, пальцы чуть глубже сжимают твоё горло. — Поняла? Ты открываешь рот, чтобы ответить, но звук из тебя не выходит — он фактически держит твои голосовые связки в ладони. Он продолжает заполнять твоё жалкое молчание, которое только нарастает. — Теперь, — говорит он медленно, гладко, так, что будто растворяет в тебе каждый нерв. — Я не вижу причины, по которой ты должна возвращаться туда и танцевать с очередным незнакомцем. Видишь? — Нет. — Твоё тело оживает рывком, и ты качаешь головой так медленно, что кажется, она скрипит. — Умница, — выдыхает Жан, убирая руку с твоей шеи, но его давление остаётся — он всё так же плотно прижат к твоей спине. Ты молчишь пару секунд, затем прочищаешь горло, заставляя себя выглядеть устойчивее. — Значит, это значит, что ты собираешься выйти и танцевать со мной? Займёшь пустое место? — Он даже не задумывается. Через зеркало он смотрит на тебя, а ты — на него. — Да. — Его голос бьёт из его груди прямо в твой позвоночник, заставляя его выгибаться неестественно. Нервы заполняют твой живот и начинают роиться внутри, быстро и безжалостно, жаля в тех местах, где это почему-то приятно. Ты моргаешь, отводя взгляд от отражения, и разворачиваешься к нему. Он делает небольшой шаг назад, оставляя тебе пространство, пока ты поднимаешь голову, глядя на него снизу вверх. — Тогда спроси меня сам. — Ты звучишь требовательно, хотя внутри ещё рушишься. — Если ты действительно этого хочешь, я хочу услышать это от тебя. Твой разум цепляется за проходящие промежутки тишины, пытаясь успокоить сердце, но безуспешно. Тебе кажется, оно уже никогда не будет биться ровно — по крайней мере, когда он рядом. Когда он касается тебя так, как ты боишься признать, что жаждешь и хочешь. Жан снова делает шаг к тебе. Ваши тела разделяет меньше полдюйма. Он ставит руки по краям раковины, по обе стороны от твоего тела, замыкая тебя в рамке. — Т/И, — начинает он. Его голос мягкий и тёплый, проходит по твоему напряжённому телу и остаётся где-то в голове, будто чему-то вечному. — Потанцуешь со мной? Ты задерживаешь дыхание, сердце всё ещё не желает принять нормальный темп, будто грудная клетка вот-вот треснет. — Я думала, ты не танцуешь. Жан снова вдыхает тебя, как будто ему мало. Будто единственный воздух, который он может взять, — тот, что состоит из тебя. — Теперь танцую. — Да, — говоришь ты, не в силах сопротивляться охватившему нетерпению. — Я потанцую с тобой. — Отлично. — Жан улыбается легко, искренне, из той радости, которую ты чувствуешь в нём. — Тогда пошли. — Он отталкивается от стойки, открывая тебе путь к двери. Используя этот момент, идёшь вперёд, слыша шаги за спиной по плитке. Рука тянется к дверной ручке, но не успевает дотянуться — взгляд ловит что-то нарисованное на стене слева от входа, и движение замедляется. Жан замечает твою внезапную остановку только когда почти врезается в тебя; он успевает притормозить, кладя обе руки тебе на плечи. — Что? Что случилось? Почему ты остановилась? Ты указываешь на рисунок: — Смотри, какой милый. — Твои глаза сияют. На плитке — контур астронавта, нарисованный чёрным. Над ним дугой написано: «To the Moon». Он напоминает тебе лампу, которую тебе подарил Конни. — Маленький астронавт. — Ты и правда обожаешь всё, что связано с галактикой, да? — Жан выходит из-за твоей спины и становится слева. — Хочешь увидеть кое-что лучше? — Думаешь, можешь перебить это? — Твой интерес взлетает мгновенно. — Сомневаешься в том, что могут мои руки, Т/И? — Он бросает взгляд на твою шею, туда, где ещё недавно были его пальцы. — Не говори, что тебе уже нужно напомнить. Ты медленно качаешь головой; кожа на шее всё ещё хранит его прикосновение. То, что он сделал с тобой у зеркала, не что-то, что нужно напоминать. Ты могла бы потерять все воспоминания, но это осталось бы навсегда. — Нет, — похрипываешь ты. Жалко, но от этого тебе никак не спрятаться: он всегда лишает тебя устойчивости, словно она всегда была его. Его губы дёргаются — он замечает твоё состояние, но не комментирует. — Тогда молчи и смотри. — Он достаёт из заднего кармана маркер. — Маркер немного… триггерный, — поддразниваешь, игнорируя его просьбу вести себя тихо. Жан резко вдыхает и выдыхает размеренно. — Пожалуйста, не заставляй меня чувствовать себя ещё хуже. — Прости, — говоришь ты, поправляя платье. — Я помолчу. — Ты стоишь тихо, пока он снимает крышку с маркера. — Поразительно, когда ты реально слушаешься. — Он начинает рисовать на уровне своей груди. Ты следишь за каждым движением его руки — точность, уверенность в каждом штрихе, даже если его «холст» — зелёно-светящаяся плитка туалета в клубе. Он отступает, открывая тебе вид.

Bambi

Под словом — маленький олень, свернувшийся клубочком, спящий. Для того, как быстро он это нарисовал, рисунок получился слишком лёгким и одновременно полным вложенной силы. Всё, что создаёт Жан, — маленькое произведение искусства. И ты видела лишь простые вещи. Но даже в простоте он — талант. Он смотрит на тебя, будто ожидая твоей реакции. Ты улыбаешься так широко, что щёки ноют. — Мне нравится. Ты был прав. Это реально лучше астронавта, — говоришь ты, глядя то ему в лицо, то на дремлющего оленёнка. — Подпиши. Это твоя работа. Нужно поставить имя. — Сначала ты. — Я? Но я же просто стояла рядом. — Ты удивлённо расширяешь глаза. Он смеётся твоему выражению, а потом становится серьёзным: — «Бэмби» ничего бы для меня не значил без тебя. — Он протягивает тебе маркер. — Сначала подпиши как моя вдохновение. А я поставлю под своей частью. — Ты киваешь. Маркер ложится между пальцев удобнее. — А что это значит для тебя? — спрашиваешь ты, ставя свои инициалы в угол рисунка и возвращая ему маркер. — «Бэмби», в смысле. Он поднимает руку и ставит свою подпись слева от твоей, соединяя букву «K» с твоими и сливая две подписи так же, как вы когда-то с друзьями сделали на Полароиде в подвале Йегеров. Он закрывает маркер — щелчок ударяет тебе прямо в ухо. — Для меня… — выдыхает он тёпло, поворачиваясь к тебе. — …это значит— Он не успевает договорить — в дверь резко стучат, и кто-то дёргает ручку, пытаясь войти. — Эй? Пожалуйста. Кто-нибудь. — Голос летит под дверью, прямо в ваши уши. — Что бы вы там ни делали, поторопитесь, потому что мне очень, очень, очень надо . Этот голос ты узнала бы где угодно. Даже в другой жизни. Вы с Жаном смотрите на дверь, потом друг на друга в один и тот же миг — и по одному лишь взгляду понимаете, что оба узнали. — Саша, — произносите вы синхронно. Ты смеёшься от совпадения и отворачиваешься от стены, где вместе лежат рисунок Жана — «Bambi» — и ваши подписи, соединённые навсегда несмываемыми чернилами. — Пойдём. — Ты качаешь головой. — Она и правда обосрётся, если мы задержимся. — Жан прячет маркер в задний карман. — И что ты ей скажешь? — В каком смысле? — спрашиваешь, оглядываясь на него, кладя руку на щеколдy, но пока не поворачивая. — Мы выходим из закрытой кабинки вдвоём — в клубе, — Жан констатирует очевидное, становясь позади тебя. — На её месте я бы подумал всякую херню. — Не волнуйся. Я знаю, что сказать. — Ты улыбаешься и медленно поворачиваешь замок. Он смотрит так, будто точно уверен: ты собираешься сделать что-то, что поставит его в идиотское положение. Но молчит. Ты открываешь дверь. Саша стоит у входа, топая ногой, скрестив руки. Её карие глаза округляются, руки падают к бокам — но ты опережаешь её вопрос: — Почему ты ходишь в туалет одна? — щуришься, шагая в коридор. — Ты же знаешь, так нельзя. — Я не одна. Нико тоже пошёл. — Саша снова скрещивает руки. — И вообще, давай без ухода от темы. Что вы там делали? — Ничего, — отзывается Жан, закрывая дверь за собой. Саша поднимает бровь: — Ничего? — Нет. — Поворачиваешься к Жану, потом к Саше. — Мы просто трахались. — Морщишь нос. Саша моментально расплывается в ухмылке — она отлично знает твой сарказм. Жан дёргается, полностью выбитый из колеи: — Т/И. — Да ладно! Правда?! — Саша взрывается смехом. Она прикрывает рот ладонями и делает вид, будто собирается шептать, но её «шёпот» громкий, как всегда, и, конечно, долетает до Жана: — А правда, что у него десять дюймов? Жан стискивает зубы, корчась от неловкости: — Саша, какого хрена. — Да я шучу, — Саша смеётся. — Я знаю, что она бы никогда не переспала с тобой. — Да? — Жан поднимает плечи, напрягаясь. — И с кем бы она тогда переспала? — Со мной. — И вы обе хохочете. — Смех Саши стихает, но уверенность остаётся. — Я вас двоих вместе вообще не выношу. — Жан закатывает глаза так, будто физически страдает. — Ты нас обожаешь, и ты это знаешь. — Саша показывает ему язык. Он не спорит — просто отворачивается и уходит на несколько шагов, видимо, желая закончить разговор: — Т/И, — кивает в сторону главного зала клуба. — Ты идёшь или как? — Куда идёте? — спрашивает Саша, наклоняя голову. — Никуда, — бурчит Жан. Саша подходит ближе, почти прижимаясь к тебе боком, и уже по-настоящему шепчет, чтобы Жан не услышал: — Рассказывай. — Дашь нам минутку? — Ты смотришь на Жана — мягко, будто просишь разрешения. Он резко выдыхает носом: — Ладно. Только встреть меня там. — Ты киваешь, и он уходит в зал, растворяясь в шуме и свете. — Ну? — Саша разворачивается к тебе так стремительно, будто ждала этого веками. Ты проводишь языком по внутренней стороне нижней губы: — Жан сказал, что будет танцевать со мной. — Да ну. Да ну!! — подскакивает, отступая назад, глаза огромные. — Ты бог. — Я кто? — моргаешь ты. — Ты понимаешь, сколько мы ВСЕ пытались заставить Жана танцевать? И КАК долго? Даже когда Марко был с нами — Жан всё равно отказывался. Всегда. Он ненавидит танцы. И вдруг — ради тебя. И ещё Эрен с Микасой танцуют, и я на сто процентов уверена — не без твоей магии. Ты тут творишь невозможное. — Она оглядывает тебя сверху вниз. — Я дружу с богом. С богиней. С чем-то, что меняет мир. Ты хмуришь лоб: — Подожди. Эрен позвал Микасу танцевать? — Ага. — Саша кивает так яростно, что волосы подпрыгивают. — Я же говорю: ты бог. Ты закатываешь глаза и смеёшься, не выдержав: — Я не бог. И мир я не меняю. — Меняешь. Наши миры — точно. — Её слова лёгкие, но в них странная сила, будто они ударяют прямо в сердце. — А теперь иди, пока Жан не передумал. Ты же знаешь — он может. — Ты киваешь. Центр тяжести смещается на ступнях, но ты не успеваешь сделать шаг , Саша хватает тебя за запястье — Подожди, — говорит она, и ты оборачиваешься. — Пообещай, что оставишь мне один танец. Ночь почти закончилась, а я так и не успела потанцевать со своей лучшей подругой. Указательным пальцем свободной руки ты чертишь крест у сердца: — Обещаю. Саша довольно улыбается. Она идет в сторону туалета, а ты — к Жану. Когда ты возвращаешься в центральную часть клуба, видишь Жана у той же стены, где вы ставили друг другу засечки, ещё до того, как всё пошло… странно.Он замечает твоё приближение и идет тебе навстречу. — Готова? — спрашивает он, и ты киваешь. Вы идёте плечом к плечу к началу танцпола. Он останавливается прямо на границе, и ты останавливаешься вместе с ним. Жан наклоняется к тебе, его низкий голос проходит по твоему телу, как ток: — Это твоих рук дело? Ты поднимаешь взгляд и видишь, что он смотрит куда-то на танцпол. Проведя взглядом по его линии, словно по стреле, ты видишь Микасу и Эрена. Они танцуют вместе — точно как сказала Саша. Твоё сердце разогревается, будто его окутали теплом и гордостью. Ты смотришь на них, и на лице появляется выдох облегчения и счастья, но ты заставляешь себя выглядеть спокойной. — Я… — язык заплетается, спотыкаясь о собственные слова, однако ему не нужно, чтобы ты продолжала. — Логично, — бросает Жан без каких-то эмоций. Ни удивления, ни пафоса — лишь простая констатация. Ты смотришь на него, а мигающие клубные огни рисуют тени на его лице: — Ты не выглядишь удивлённым, что они вместе. — Не знаю. Наверное, и не удивлён. Ни один из них мне не говорил, что чувствует. А обсуждать это с Эреном я никогда не хотел — он странно реагирует на такие вещи. Но у меня всегда была ставка, что они в итоге будут вместе. — Он переступает с ноги на ногу. — Или, по крайней мере, я этого хотел. И единственный человек, который мог сделать так, чтобы это действительно случилось — это ты. — Это что ещё значит? — Это просто твоя натура, — признаётся он, пожимая плечами. — Ты очень сильно влияешь на людей. — Ты говоришь так, будто знаешь это из личного опыта. — Твои брови разглаживаются, но ощущение растерянности остаётся в груди. Жан снова пожимает плечом — на этот раз только левым: — Потому что знаю. Ты молчишь, не понимая, как ответить, но песня в колонках заканчивается и переходит в новую, давая тебе повод увести разговор в сторону: — О боже… — улыбаешься. — Люблю эту песню. — Ты поднимаешь взгляд и замечаешь на его лице странное, мгновенно вспыхнувшее выражение . Смесь неуверенности и чего-то ещё. Он смотрит перед собой, часто моргает, жуя внутреннюю сторону щеки.Ты проводишь тыльной стороной руки по его бедру. — Ты в порядке? Твой голос будто возвращает ему часть контроля. Он опускает голову, встречая твой взгляд: — Не верится, что я вообще на это иду. Ты бесшумно смеёшься, а его расширенные глаза блестят под светом, что скачет в жарком помещении в такт музыке. — Да ладно. Всё будет весело. — Ты чуть-чуть тянешь его за руку, и он идёт, не сопротивляясь, сплетая пальцы с твоими. Ты ведёшь его в центр танцпола, где другие тела закрывают вас от остальной части «The Regiment Room». Неуверенность всё ещё лежит на его лице тенью, когда он останавливается перед тобой, глядя сверху вниз. Его рука, всё ещё держащая твою, слегка сжимает её. — Я серьёзно, Т/И. Я так не делаю. — Он медлит. — Я вообще не умею. — Мы можем и не танцевать. Всё нормально. Я не хочу заставлять тебя делать то, что тебе некомфортно. Жан качает головой, сразу отрезая себе путь к отступлению: — Если это с тобой , то я хочу. — Он делает вдох. — Скажи, что мне делать. — Ничего, — отвечаешь ты, смягчая взгляд. — Просто почувствуй меня. Ладно? — Ладно. — У него перехватывает горло. Ты всё ещё держишь его руку, и, развернувшись спиной к нему, медленно прижимаешься к нему нижней частью тела. Нащупав его вторую руку позади себя, ты берёшь её и плавно поднимаешь обе его ладони к своим бёдрам, ставишь их туда. Его пальцы, как крючки, цепляются за всё, что им нужно; они сгибаются, впиваясь в ткань твоего чёрного платья и в разогретую кожу под ним.

| ♬ now playing ... the color violet ; tony lanez ♬ |

Положив свои ладони поверх тыльной стороны его рук, ты чувствуешь, как он немного раздвигает пальцы, образуя пространство, которое ты тут же заполняешь своими. Две пары рук превращаются в одну. Его пальцы закрываются, захватывая твои, и он сильнее вжимает твой захват в свою ладонь — будто не собирается тебя отпускать. Дразняще, ты начинаешь двигать бёдрами, медленно, глубоко, в ритм музыки — позволяя ему чувствовать тебя больше, и, где-то в глубине, отчаянно пытаясь почувствовать больше его. Жар его тела находит тебя пугающе быстро, будто тебя выставили под голое солнце, прямо кожей. Ты пытаешься сосредоточиться только на музыке. С Конни это было легко, но с Жаном — почти нереально. Он слишком захватывающий. Слишком. И, чёрт побери, каким-то образом всё равно слишком мало. С тем, как хаотично разлетаются твои мысли, как они дробятся на разные стороны, ты иногда реально думаешь, что сходишь с ума — или направляешься туда. Правой рукой Жан отрывается от твоего бедра. Ты не успеваешь понять, что он делает, как он собирает твоё волосы с левой стороны и перекидывает их на правое плечо, обнажая чувствительную кожу шеи. Его рука снова падает вниз, находя твоё бедро, пальцы переплетаются и хватают друг друга, словно в точности повторяя то, что было секундой раньше. Жан продолжает двигаться вместе с тобой, следуя твоему ритму. Передняя часть его тела плотно прижата к твоей спине. Его тёплые выдохи проходят по левой стороне твоей обнажённой шеи, добираясь до самого сердца, заставляя его колотиться в рёбра. Медленно, Жан наклоняется к тебе, его рот приближается к уху. Его дыхание становится горячее, наполняясь напряжением, а твоё сердце разгоняется до почти болезненной скорости. — Ты сводишь меня… — начинает он шептать, но на полуслове замирает, будто проглатывает готовый сорваться стон, — …с ума, Т/И. Реально нахуй с ума. Ты прикусываешь щёку, чувствуя, как он твердеет у тебя под задницей в такт вашему движению, ткань одежды почти не помогает скрыть ощущения. Внизу живота всё сворачивается. Там, внутри, тоже начинает разгораться огонь — такой, что кажется, ты перевернёшься наизнанку, вверх ногами и со всех сторон. Жан опускает рот ниже уха — нависает над самой впадинкой у основания шеи. Он задерживается, почти касаясь, но не касаясь, пока вы двигаетесь вместе. Теперь это легко, естественно — будто вы всю жизнь читали друг друга без слов. Ты ждёшь, что он преодолеет этот крошечный промежуток между его губами и твоей кожей. Ты хочешь этого. Ты нуждаешься в этом. Ты надеешься хотя бы на мгновение — на прикосновение там, где ты самая уязвимая. Ты хочешь его там — где проходят сонные артерии, где чувствуешь пульс, где живёшь, и где можешь умереть. Ты хочешь его. Но это желание остаётся тем, чем оно и было — проглоченной, переваренной потребностью. Ты слышишь, как Жан тихо стонет, меньше чем в сантиметре от твоей кожи. Вибрация его голоса слегка цепляет твою шею, впрыскивая в тебя что-то, от чего легко можно подсесть. Он становится ещё твёрже, когда ты надавливаешь на него сильнее. Ты задерживаешь дыхание, когда он отстраняется от твоей шеи — его тепло исчезает, будто превращается в лёд, и резкая перемена заставляет тебя почти выгнуться назад в поисках того же жара. Гонимый этим желанием — но не готовая вслух признаться — ты медленно откидываешь голову назад. Задняя часть её ложится ему на грудь, и ты позволяешь себе опереться. Его пальцы всё ещё переплетены с твоими, он сжимает твои руки крепко, будто удерживает тебя, зная, что ты таешь прямо в нём. Ты чувствуешь его сердце — оно бьётся так сильно, что кажется, пробьёт его тело и твое вместе. Пойманная в жаре момента, смешавшись с его теплом, ты берёшь его правую руку и отводишь от своего движущегося бедра. Ты ведёшь её вниз, к внешней стороне своей нижней части бедра. Он не сопротивляется — он слишком потерян в тебе, чтобы вообще попытаться. У его костяшек ты слегка разжимаешь его уже расслабленные пальцы, раскрывая ладонь настолько, насколько можешь. Аккуратно, хоть это требует невероятного контроля над собой, ты берёшь его тёплую, мозолистую ладонь и прижимаешь к своей коже. Он её не двигает. Оставляет там, где ты поставила. Ты чувствуешь его колебание — он не хочет переступить через границы, всегда уважает их, всегда уважает тебя. Но ты ведёшь его туда, куда хочешь сама, зная: сам он не решится. Ты направляешь его ладонь вверх, проводя ею по внешней стороне своего бедра. В комнате жарко, душно, воздух плавится, а ты горишь дотла. Но по коже всё равно бегут мурашки, будто новые вершины желания поднимаются изнутри. Дыхание Жана становится тяжёлым, нестабильным, когда он следует за твоей просьбой. Когда его рука достигает края платья, ты ведёшь его внутрь, к внутренней стороне бедра. Он проходит примерно половину расстояния — и останавливается. Не даёт тебе вести дальше. — Не могу, — хрипит Жан. Ты чувствуешь жар его слов. — Чёрт… я не могу. Твоё сердце сжимается, когда его ладонь уходит от твоего бедра, находя твоё запястье. В одно движение он разворачивает тебя к себе, тела не теряют близости — только меняют направление. Его другая рука поднимается к твоему лицу, кончиками пальцев подцепляя твой подбородок, и он поднимает твоё лицо, заставляя смотреть ему прямо в глаза, нависая над тобой так мягко и надёжно, что внутри всё переворачивается. — Чёрт. — Его зубы резко сталкиваются друг с другом, почти со звуком, и он начинает ими скрежетать — глубоко, многократно. Он медленно мотает головой, будто пытаясь хоть чуть-чуть расслабить челюсть, которую, казалось, он вообще больше не сможет открыть. — Что? — моргаешь ты медленно, голос ещё медленнее. — Просто убей меня, Т/И, — продолжает Жан, голос такой же нестабильный, как и он сам. Его золотисто-карие глаза горят потемневшим желанием, в которое легко провалиться, как в кроличью нору. — Пулю в сердце, честно, было бы легче, чем то, что ты сейчас со мной делаешь. Твои губы медленно приоткрываются, ты ищешь ответ в той маленькой здоровой частичке себя, которая ещё сохраняет устойчивость. — Что я делаю с тобой? Его язык упирается глубоко в щёку, пока он смотрит на тебя — будто ты единственная, кто существует в этой комнате. — Ничего, что ты когда-либо сможешь понять. — Почему? — Ты наклоняешь голову, моргаешь. Жан проводит ладонью по твоим волосам, взгляд приклеен к твоему, будто теперь живёт там. — Потому что я сам всё ещё пытаюсь это понять. Слова поднимаются у тебя в горле, но прежде чем они успевают сорваться, шум врывается откуда-то издалека, заставляя твои уши звенеть, а лицо Жана — опускаться от раздражения. — Т/И! — твоё имя достаточно, чтобы ты поняла, кто это, ещё до того, как начнёшь поворачивать голову. Конни буквально проталкивается сквозь толпу, размахивая руками и задевая людей по пути. — Да вы издеваетесь?! Не верю, что ты вытащила задницу Жана на танцпол! — орёт он, подпрыгивая слева от тебя. — У тебя какие-то магические силы, или что? — Нет. — Ты смеёшься и качаешь головой. — Без магии. — Ну, тогда потому что ты горячая, — заявляет Конни, переводя взгляд на Жана, который всё ещё стоит почти вплотную к тебе. — Она же горячая, да, Жан-бой? Я тебе говорил: эффект Т/И — настоящая херня, чувак. Жан молчит. Он сжимает зубы, будто пытается раздавить слова, которые вот-вот прорвутся наружу и которые он потом не сможет забрать обратно. — Т/И! — кричит Конни снова, как будто боится, что потеряет твоё внимание, пританцовывая под музыку и влезая в ваше пространство, хотя тебя это не напрягает. Его ремень Gucci блестит под мигающими огнями клуба так ярко, что мог бы ослепить кого угодно. — Да, Конни? — перекрикиваешь ты музыку, наклоняясь ближе. — Давай тверкать. — Он улыбается хитро. — Бро, свали нахрен. Иди за кем-нибудь ещё цепляйся. — Жан фыркает, глаза сужаются. — Что слышу? — голова Конни резко поворачивается к нему. — Ты обиделся, что я тебя исключил? — Он ухмыляется шире. — Давай, не стесняйся, потряси своей лошадиной жопой. Челюсть Жана дёргается, его тело каменеет от злости. Он сдерживается. И ты видишь — каждое слово Конни бьёт по нему в худших точках. — Ясно, — продолжает Конни. — Знал, что ты сдашься. Придётся мне. Отойди, сука, и наслаждайся шоу. Он поворачивается спиной, вклинивается между вами и тут же прижимается задницей к тебе, согнувшись и начиная двигаться в такт музыке. Ты смеёшься — это действительно смешно — но не успеваешь ничего сделать: Жан хватает Конни за плечи и резко отталкивает его в сторону. Конни спотыкается, явно пьяный. — Иди тряси жопой где-нибудь ещё со своим фейковым Гуччи. — Ты чё, ахуел. — Конни поправляет ремень, делая «G» ровнее. — На ком мне ещё тверкать, если не на моей девочке Т/И? Жан тяжело вскидывает плечами, голос у него жёсткий, режущий: — Мне похер. Иди найди Эрена. На нём и тверкай. — О, охуенно! — сияет Конни. — Ты гений, брат! — И он сразу исчезает в толпе, забыв о вас так же быстро, как вспомнил. Когда Жан теряет его из виду, он снова смотрит на тебя. Всегда находит тебя первым. Он выдыхает. — Честно, я никогда в жизни не видел, чтобы Конни так кому-то нравился. А это о многом говорит, учитывая, что ему нравятся все. Ты тихо смеёшься. — Значит, я его любимая? — Тебя это удивляет? — спокойно отвечает Жан. — Он тебе каждый день это говорит. — А ты? Кто твой любимый человек? — Ты смотришь на него внимательнее. Он смотрит на тебя, челюсть приоткрыта, но тишина от него оглушает. Даже несмотря на грохочущую музыку, от его молчания ты будто тонешь. Его губы дёргаются, будто хотят изменить форму, но не решаются. Он держит какое-то признание на языке и не даёт ему пройти дальше зубов. — Дай угадаю, — произносишь ты. — Слишком много правды для одного дня? — Не могу дать тебе две, если ты мне ещё ни одной не дала. — Жан кивает, покачиваясь. Ты пытаешься найти хоть одну — но вас прерывают. В клубе всегда что-то происходит. — Жан! — прорывается сквозь толпу голос Хистории. Она проталкивается вперёд и появляется рядом с вами, тянет внимание вниз, на себя. Разговор обрывается слишком быстро. — Жан, Жан, Жан! — Она хватает его за рукав. — Мне кажется, Эрен сейчас подерётся с каким-то чуваком. — Да чтоб тебя… — Жан наклоняется, чтобы лучше слышать из-за роста. — Что он опять сделал? — Не знаю. Какой-то парень начал клеиться к Микасе. Можешь помочь, пока он не натворил глупостей? Я знаю, он тебя послушает. — Да, я разберусь. Не переживай. — Жан проводит пальцами через волосы. — Он у столов, — говорит блондинка и исчезает обратно в толпу. — Я скоро вернусь. — Жан снова смотрит на тебя — всегда легко, мгновенно. — Всё нормально? — У тебя внутри поднимается тревога, пусть и небольшая. — Да. — Он кивает уверенно. — Он постоянно так делает. — Он показывает на бар, одновременно доставая из заднего кармана кошелёк и протягивая тебе карту. — Иди закажи тот напиток, что я тебе должен — за половину прощения. И оставь чаевые. — Хорошо. — Ты киваешь. — Хочешь что-нибудь? — Ром с колой, — просит он. Рука на твоём плече слегка сжимает его. — Не уходи, ладно? Я вернусь, как только разберусь с этим идиотом. — Ладно. — Ты киваешь, крепко держась за его кошелёк. — Подожди, Жан, — останавливаешь его, когда он уже делает шаг. — Да? — Голова Жана мгновенно поворачивается на звук твоего голоса. — Какая карта? — Amex. — Жан моргает. — Американ Экспресс Блэк. Передний слот. — Поняла. — Твои глаза на мгновение расширяются, пока ты не моргнула и не вернула их к нормальному размеру. Он слегка улыбается, и вы расходитесь. Ты доходишь до переполненного бара, полного людей и напитков. Стульев нет, поэтому ты ставишь себя справа от занятого стула в углу. Бармен подходит, и ты встаёшь, чтобы сделать заказ. Это уже не Ханнес, а тот, кто обслуживал вас с девочками с желе-шотами ранее. Имя его ты всё ещё не знаешь. Ты заказываешь два напитка: один — ром с колой, другой — водка с клюквой. Колени переносят вес в такт музыке, пальцы барабанят по поверхности бара. Ты наблюдаешь, как он работает — каждый коктейль идеально, почти без проливов. Видно, что опыт у него большой. Проходит пара минут, и тебе приносят заказ. — Двадцать восемь долларов, мадам. Ты открываешь кошелёк Жана в поисках его карты, но что-то выскальзывает из отделения для денег и падает на пол — ты понимаешь, что держала кошелёк вверх дном. Переворачиваешь его и достаёшь тяжёлую Amex из слота, который он сказал. Передаёшь бармену, он улыбается и закрывает счёт. Сделав шаг в сторону, ты пригибаешься, чтобы поднять упавшее. Поднимаешься и любопытно поворачиваешь предмет — и видишь что-то совершенно неожиданное, задерживая дыхание. Это полароид, который вы сделали с Жаном в его машине, когда слушали Beach House, Cigarettes After Sex и дождь по стеклам его Mercedes. Ты замираешь, не зная, что делать. Внутри — смесь удивления и счастья. Он так убедительно говорил, что выбросил его. Легче становится, когда видишь, что он сохранил. Держа полароид в ладони, проводишь по нему большим пальцем. Simp for Y/N — твоим почерком. Simp for Eren — его. Ты изучаешь лицо Жана, замечая, как оно изменилось за последние встречи. Тогда он отказывался улыбаться. Сейчас позволяет себе. Иногда. Не всегда. Но иногда. Ты улыбаешься полароиду, как будто возвращаешься в ту память, чистую и ясную, как та, что живёт у тебя в голове. — Мадам, — снова подходит бармен, протягивая карту Жана. — Ваша карта. Связь между тобой и полароидом рвётся. Ты моргаешь, мягко качаешь головой, возвращаясь в реальность. Протягиваешь руку и берёшь её. Получаешь чек, оставляешь чаевые, как просил Жан, и подделываешь подпись, копируя инициалы так, как ты их помнишь по надписям на стене ванной. Бармен уходит, ты возвращаешь карту на место. Один последний взгляд на полароид — впитываешь воспоминание, будто хочешь снова пережить его. Мягко выдыхаешь и прячешь обратно в отделение для денег. Закрывая кошелёк, решаешь сохранить это открытие в секрете — так же, как Жан хранил полароид. Вероятно, тебе вообще не следовало это видеть. Не видя Жана, ты остаёшься на месте, следуя его просьбе ждать, делая маленькие глотки из напитка. — Слушай, — голос слева привлекает твоё внимание, заставляя тебя сосредоточиться. — Забыла сказать, но раньше я пыталась поговорить с одним парнем. Купила ему напиток, а он буквально ничего не хотел со мной иметь. Это было худшее, что со мной случалось. — Правда? Кто это? Я его знаю? — отвечает другой голос, странно знакомый, но ты не можешь вспомнить, откуда слышала его. Ты продолжаешь смотреть на алкогольные бутылки на другой стороне бара. Цветные огни подсвечивают стекло, делая его особенно заманчивым. Бренды — на любой вкус. — Не знаю, — светлый голос отвечает. — Он за тем столом в дальнем углу, разговаривает с парнем. Выглядит серьёзно. Ты слышишь, как ближайший к тебе стул поворачивается, ветер ударяет по тебе. Ты продолжаешь барабанить пальцами по барной стойке, сдерживая желание посмотреть. Нужно перестать быть такой любопытной. — Ага, — стул снова поворачивается и становится ровно. — Ман-бун или маллет? Ты затаиваешь дыхание, всё ещё сражаясь с собой. Желание узнать, о ком говорят, слишком велико. Теперь ты понимаешь — это про твоих друзей: Эрэна и Жана. — Муллет, — отвечает другой. — Он такой милый. Я заметила его с самого входа. Но когда подошла, он был немного засранцем. — Это Жан, — полузнакомый, но ещё неизвестный голос уточняет. — Жан Кирштейн. — Приятно знать, — отвечает девушка. — Он даже имени не сказал, когда я с ним говорила. Просто взял напиток, сказал «спасибо» и всё. Ты выпускаешь дыхание, теряя контроль, и сгораешь от желания разглядеть, кто именно говорит. Однако твои глаза натыкаются на волосы, которые ты узнала бы где угодно, — спрятанные под чёрной федорой с серебристой лентой. Рыжие. Огненные. Это Флок. Ты чуть не прикусываешь язык до крови и резко отдёргиваешь голову вперёд, не желая даже шанса, что он узнает тебя. К счастью, его внимание всё ещё направлено на друга, в стороне от тебя. Ты не хочешь с ним разговаривать, если только судьба сама не прижмёт тебя к стене. После прошлого «общения» любое столкновение с Флоком — последнее, что тебе нужно. Ты бы ушла прямо сейчас, не раздумывая ни секунды, всё это соседское трепло уже перевалило через край твоего терпения. Но почему-то ноги не двигаются.

| now playing ... new magic wand ; tyler, the creator ♬ |

Ты продолжаешь слушать разговор, наблюдая за ними краем глаза. Флок подносит напиток к потрескавшимся губам, громко втягивает жидкость через смешной закрученный коктейльный трубопровод. — Ну, он ещё тот высокомерный мудак, — выдыхает он. — Слышала, что с ним случилось, Лекс? Твой желудок, ещё недавно узлом из сотни спутанных, неверных чисел, будто проваливается куда-то вниз, утягивая за собой сердце. Пустота. И на её место стремительно льётся раздражение — тяжёлое, тёмное, уже вышедшее за предел. Время, с того момента как ты пришла в Regiment Room, летело быстро, но сейчас — сейчас оно будто тормозит до скрипа, каждую секунду растягивая до мучительной нити. Ты очень аккуратно, почти незаметно наблюдаешь за девушкой — Лекс выпрямляется, будто услышала сплетню века. Вопросы плавают в её глазах. — Нет? — спрашивает она. — Что случилось? Ты прикусываешь внутреннюю сторону щеки, так настойчиво, что могла бы прогрызть дыру насквозь. Ты молишься всему, во что вообще способна верить, чтобы Флок заткнулся. Но он не заткнулся. — Он попал в очень серьёзную автокатастрофу, — буднично продолжает Флок, снова отпивая, будто рассказывает о погоде. — Типа… он был за рулём и убил своего лучшего друга. Печально, да? Твоё дыхание, эмоции и сердце застревают в горле, сжимая его так, словно он сейчас схлопнется. Кулак сжимается. Самоконтроль — призрак, которого уже нет рядом. Ты не понимаешь, что бесит сильнее: сам факт, что он рассказывает ЧЬЮ-ТО ТРАГЕДИЮ, или то, что делает это так легко, так пусто. Без веса. Без чувства. То, что не должно было выйти за пределы доверия, он выкладывает как пустую болтовню. Это не история про «кто с кем переспал». Это — чья-то жизнь. Чья-то потеря. Чьё-то сердце, разорванное так, что от него остались только рваные края. А Флок произносит это так, будто играет в испорченный телефон. Для него чужая боль — лёгкая работа. Ты прокусываешь кончик языка, вздрагиваешь от боли — но она даже близко не стоит с тем, что вызывает в тебе его голос. — О боже! — выдыхает Лекс. — Это так ужасно! Я бы не пережила такого… Сердце долбит так сильно, будто пытается проломить грудную клетку. — Это из-за этого его руки такие? — спрашивает она дальше, и ты готова проглотить язык целиком. — Я заметила у него глубокие шрамы, когда пыталась поговорить с ним… Это от аварии? Флок кивает. — Ага. Он весь переломанный, — свободно бросает он, вертя коктейльный зонтик. — Трудно не смотреть, да? Как на те страшные аварии, от которых глаз не отвести. Иронично, да? Ты чувствуешь вину, когда глаза режет изнутри. Эти шрамы видны из-за тебя. Потому что это ты закатывала ему рукава. Ты говорила, что не стоит их прятать. Лекс молчит, плечи немного опускаются. Но Флок не заканчивает. — Обычно он всегда в длинных рукавах. Скрывает этот бардак. Удивлён, что сегодня не стал, — хмыкает он. — Бедняга. Нести по жизни своё же напоминание — тяжко. — Пауза. Ты молишься, чтобы он прекратил. — Он должен бы, конечно, закрывать это всё, — продолжает он. — Никому не хочется такое видеть. Особенно когда все прекрасно знают, откуда это. — Флок, — предупреждает Лекс. Он её игнорирует: — Заставляет задуматься, да? Всё ли это — последствия аварии? Или… ну ты понимаешь. Может, вина его догнала. Не знаю. Но, по-моему, шрамов стало гораздо больше, чем когда он вернулся в TSU после того, как едва не забросил учёбу. — Флок. Хватит, — говорит Лекс резко, уже явно не по себе. — Ты переходишь грань. Это не тема для сплетен. — Это не сплетни, если правда, — отмахивается он. Всё, что ты видишь — красное. Сердце бешено стучит, голова гудит. Ты хочешь вцепиться ему в горло. Живьём. Это то самое чувство — злость, которая поднимается из глубины, куда ты никогда никому не позволяла входить. Всю жизнь твой брат защищал тебя. Он бился за тебя. Стоял за тебя стеной. Учил тебя защищать себя самой — вдруг его рядом не окажется. Или вдруг придётся защитить кого-то другого. Он учил тебя стоять за тех, кого любишь. И вместе с этим — два главных правила, которые он вбил в тебя ещё в детстве: Первое. Не давай никому обижать тех, кто тебе дорог. Второе. Если кто-то это делает — бей. Не думай. Действуй. Ты слышишь его голос так отчётливо, словно он стоит у тебя за спиной. Нет никакой стены, что могла бы встать между вами. Эти два правила были законом в жизни Лукаса, поэтому естественно, что они стали законом и в твоей. Раньше были моменты, когда тебе приходилось их применять — чаще всего с отцом, иногда с Порко, но ты всегда была слишком напугана. Но сейчас страха нет. Есть только адреналин и злость, которые ты больше не можешь сдерживать. Что-то внутри тебя лопается: сердце разрывается, чтобы тут же собраться вокруг желания защитить того, кто тебя спас. Если ты не понимала, что заботишься о Жане, то теперь понимаешь. Твоя забота о нём бьёт в голове, заливает тебя, как фонтан, полон готовности к самопожертвованию, создавая место покоя в твоей душе, которое ты закрыла для всего мира. Все пять чувств тонут в этой заботе, дыхание становится невозможным среди отвратительных сплетен Флока, который не знает сочувствия и питается пересказом чужих бед. Но воздух — это не то, что тебе нужно прямо сейчас. Тебе нужно использовать образ мышления Лукаса, того, который он воспитал в тебе как старший брат и как действующий отец. Тебе нужно заставить Флока замолчать. Ты больше не будешь молчать. Ты слышала достаточно. Слишком много. Ты хватаешь Флока за правое плечо, пальцы вгрызаются в кости; резко тянешь его на себя. — Эй, Флок, — резко бросаешь, кости его ключицы скользят по твоим пальцам. — Хочешь повторить то, что сказал? Флок вращается на барном стуле, в основном по твоей команде. Он встречает твой взгляд, глаза расширены: — О,Т/И, — заикается, полный замешательства. — Я не знал, что ты здесь. Ты отпускаешь его плечо, взгляд не мигает, челюсть сжата, сердце бьется так быстро, что кажется, вот-вот вырвется. — Ну, это, наверное, объясняет, почему ты разнес всю эту чушь. Что с тобой не так? — ТЫ о чём? — Он моргает, притворяясь невинным. Лекс вмешивается, как будто это её дело: — Он не хотел ничего плохого… — начинает защищать Флока, но ты перебиваешь её на полуслове. Её голос просто выводит тебя из себя. — Я не помню, чтобы я с тобой разговаривала, — говоришь с холодом. Она морщится, поднимает напиток ко рту и замолкает. Ты снова сосредотачиваешься на Флоке, зубы скрипят. Ты стоишь так близко, что он ясно слышит твои слова сквозь громкую музыку. — Ты сидел здесь и говорил о том, о чём понятия не имеешь, а теперь заикаешься, как маленький жалкий трус. Это позор. Почему, чёрт возьми, имя Жана у тебя на устах? Флок смотрит на тебя, брови вверх, глаза расширены. — Не может быть, что тебе так не всё равно, — крутит фиолетовый зонтик в почти пустом стакане. — Давай. Будь честной. Ты скрипишь зубами сильнее, удерживая себя, но терпение трещит. — Давай, что? Чё ты несёшь? Его движения медленные и неровные, видно, что он пьян. Он бросает взгляд через плечо, где Жан, и снова на тебя: — Неужели ты тоже влюблена в этого искалеченного парня. — Пауза. Он добавляет. — Или ты просто трахнешь его из жалости? Гнев. Чистый, необузданный гнев. Это всё, что ты чувствуешь. Всё, что видишь. Всё, что знаешь. Он наполняет тебя и строит твою человечность за секунды. Рука сжимается в кулак, ногти впиваются в ладонь. Ты могла бы прорыть себе кожу, но тебе всё равно. Твои эмоции заняты защитой того, кто для тебя важен. Ты заботишься о Жане и не думаешь ни о чём другом. И вот так начинается ад. Всё твоими руками.