Смертный грех

Ночь опустилась на церковный двор тяжело, как крышка гроба. Уилл не спал. Он лежал в своем чулане, прислушиваясь к каждому шороху. Спина горела, но это было уже привычно — боль стала фоном, таким же естественным, как дыхание. Гораздо хуже было другое: голод, который выворачивал желудок наизнанку, и сухость во рту, превратившая язык в кусок наждачной бумаги. Он не ел со вчерашнего утра. Ганнибал не дал ему ничего после литании — ни хлеба, ни воды. Только этот адский ритуал с корытом, только жижа, которая до сих пор чувствовалась на коже, въевшаяся в поры, смешанная с запахом его собственного пота и крови. Уилл сжал и разжал пальцы. Ладони были стерты в кровь, ногти почернели, под ними засохла грязь. Он не чувствовал кончиков пальцев — щелочь сделала свое дело, превратив подушечки в жесткую, потрескавшуюся корку. Он ждал. В девять часов он услышал, как Ганнибал прошел по коридору. Тяжелые шаги, размеренные, как метроном. Каблуки цокали по камню, удаляясь к лестнице. Затем — скрип двери, голоса — Ганнибал перебросился парой слов с кем-то из прислуги. Слова были неразборчивы, но тон — спокойный, ровный, без напряжения. В половине десятого шаги вернулись. Ганнибал вышел во двор — Уилл слышал, как скрипнула входная дверь, как затихли шаги на гравии. Он представлял себе эту картину: священник в черной сутане медленно обходит двор, заложив руки за спину, проверяя, все ли в своих кельях, все ли погасили свет. Уилл ждал. Сердце колотилось где-то в горле, пульс отдавался в висках, в пальцах, в каждом рубце на спине. Шаги вернулись в дом. Дверь закрылась. Затем — еще одна дверь, где-то на втором этаже. Тишина. Уилл подождал еще десять минут. Считал удары сердца. Досчитал до шестисот, сбился, начал заново. Потом он открыл дверь. Чулан не запирался изнутри, но и снаружи замка не было — только тяжелая деревянная задвижка. Уилл в первый же день заметил, что Ганнибал просто задвигал щеколду, не закрывая на ключ. Возможно, это было частью игры: дверь не заперта, но ты все равно не уйдешь, потому что боишься. Или потому что уже не хочешь. Уилл осторожно отодвинул щеколду. Дерево скрипнуло, и он замер, прислушиваясь. Ничего. Только где-то далеко капала вода, и ветер гудел в печной трубе. Он вышел в коридор. Босые ступни ступали по холодному камню бесшумно. Сутана, в которую он был закутан, волочилась по полу, собирая пыль и мелкие камешки. Уилл двигался вдоль стены, держась рукой за шершавый камень, чтобы не оступиться в темноте. Келья Саймона была в конце коридора, за лестницей. Уилл знал это — мальчик сам показал ему, когда они собирали яблоки. — Там, за старой кладовкой, — сказал Саймон тогда, кивая на низкую дверь в стене. — Я сплю на полу, но мне дали одеяло. Уилл нашел дверь. Она была прикрыта, но не заперта. Он толкнул ее, и она открылась с тонюсеньким скрипом. Внутри было темно и тесно. Пахло мышами, прелой соломой и детским потом. Уилл опустился на корточки, нащупал рукой что-то мягкое. Саймон спал, свернувшись калачиком, поджав колени к животу. Он вздрогнул, когда Уилл коснулся его плеча, и резко сел, открыв рот для крика. — Тихо, — прошептал Уилл, зажимая ему рот ладонью. — Это я. Саймон замер. Глаза его в темноте казались огромными, как у испуганного зверька. — Мы уходим, — сказал Уилл. — Сейчас. Мальчик не ответил. Он только кивнул, и Уилл почувствовал, как под его ладонью задрожали губы. Они выбрались в коридор. Саймон был босиком, в одной рубахе и штанах, и Уилл заметил, что мальчик дрожит — то ли от холода, то ли от страха. Он снял с себя сутану и накинул на плечи Саймона. Мальчик попытался возразить, но Уилл шикнул и потянул его к выходу. Черный ход вел в сад. Уилл знал это — он видел дверь, когда вчера работал в яме. Дверь была старой, с ржавой щеколдой, которую открывали раз в год, чтобы вывозить навоз и гнилые яблоки. Щеколда поддалась не сразу. Металл заскрежетал, и Уилл замер, прислушиваясь. Тишина. Он нажал плечом на доски, и дверь со стоном отворилась, впуская холодный ночной воздух. Сад встретил их запахом прелой листвы и сырой земли. Луна скрылась за облаками, и Уилл едва различал очертания яблонь. Он взял Саймона за руку и повел к ограде. За садом начинался лес. Уилл видел его в первый день — стену черных стволов, уходящую вверх по склону. Если верить Саймону, через лес можно было выйти к шоссе. — Ты уверен? — спросил он шепотом, когда они добрались до первых деревьев. — Да, — так же тихо ответил Саймон. — Я знаю дорогу. Я ходил туда с отцом Лектером. Он собирал там травы. Уилл стиснул его руку. — Веди. Они пошли в лес. Сначала тропинка была различима — узкая колея, протоптанная копытами или ногами. Но чем дальше они углублялись, тем плотнее становились деревья. Ветки хлестали по лицу, корни цеплялись за ноги. Уилл спотыкался на каждом шагу, но не отпускал руку Саймона. Они шли долго. Уилл потерял счет времени. Ему казалось, что прошло несколько часов, но это могло быть и двадцать минут — его тело отказывалось подчиняться, мышцы ныли, в боку кололо. Голод притупился, уступив место тупой, всепоглощающей усталости. Саймон двигался быстрее. Казалось, он знал каждую кочку, каждое дерево. Несколько раз он останавливался, прислушивался, потом тянул Уилла за руку, заставляя идти дальше. — Скоро, — шепнул он. — Я слышу машины. Уилл прислушался. Сквозь шум крови в ушах он действительно различил далекий, ровный гул. Шоссе. Они вышли на опушку неожиданно — деревья расступились, и перед ними открылось асфальтовое полотно, черное, с поблескивающими лужицами. Дорога была пуста. Уилл рухнул на колени прямо на обочину, хватая ртом воздух. Саймон стоял рядом, дрожа всем телом. Сутана сползла с его плеч, и Уилл видел, как мальчик кутается в нее, пытаясь согреться. — Теперь ждать, — выдохнул Уилл. Они ждали. Время тянулось мучительно. Уилл пробовал не закрывать глаза, потому что знал: если закроет — то уже не откроет. Он смотрел на дорогу, на полосу асфальта, уходящую в обе стороны. Гул машин то приближался, то удалялся, но ни одной фары не появлялось в поле зрения. Саймон присел рядом, прижавшись к Уиллу. Мальчик больше не дрожал — или Уилл просто перестал это замечать. — Уилл, — тихо сказал Саймон. — А если нас поймают? — Не поймают. — Отец Лектер говорил, что если кто-то уходит, то он уходит от Бога. И тогда его ждет ад. — Это неправда. Саймон замолчал. Потом сказал: — Я боюсь, что он прав. Уилл обнял его за плечи, прижал к себе. Мальчик был худым, как спичка, и Уилл чувствовал каждое ребро под тонкой рубахой. — Не бойся, — сказал он. — Я с тобой. Фары появились издалека — две точки, медленно растущие в темноте. Уилл вскочил, едва не упав от слабости. Он выбежал на дорогу, размахивая руками, крича что-то нечленораздельное. Машина замедлилась. Это был старый пикап, темного цвета, с высоким кузовом. Фары ослепили Уилла, и он прикрыл глаза рукой, отступая на обочину. Двигатель затих. Окно со стороны водителя опустилось, но из-за света Уилл не мог разглядеть лица. — Пожалуйста, — выдохнул он, подходя ближе. — Нам нужно... нам нужно до ближайшего города. Пожалуйста. Водитель молчал. Потом раздался щелчок — открылась задняя дверь. — Садитесь, — сказал голос. Низкий, спокойный. Уилл не узнал его. Или просто не хотел узнавать. Он схватил Саймона, подтолкнул к открытой двери, и они забрались внутрь, в теплую темноту салона. Дверь закрылась. Машина тронулась. Уилл откинулся на сиденье, чувствуя, как мышцы наконец-то расслабляются. Саймон прижался к нему, и Уилл обнял его, чувствуя, как мальчик затихает, как его дыхание становится ровным. — Спи, — прошептал Уилл. — Мы скоро приедем. Он и сам не заметил, как закрыл глаза. Салон покачивало. В машине было тепло, пахло кожей и чем-то сладким — ладаном или дорогим одеколоном. Уилл провалился в тяжелое, беспамятное забытье, где не было ни боли, ни голода, ни страха. Водитель вел машину аккуратно, не делая резких движений. Он поглядывал в зеркало заднего вида, где на заднем сиденье спали двое — молодой парень с почерневшими ногтями и ссадинами на лице и мальчик, укутанный в грязную сутану, накинутую поверх тонкой рубахи. Ганнибал Лектер сбросил скорость, сворачивая на грунтовую дорогу, уходящую в лес. Машина мягко покачивалась на ухабах, и ни один из спящих не проснулся. Ганнибал протянул руку на заднее сиденье, достал сложенный плед — шерстяной, клетчатый, теплый. Не оборачиваясь, он накрыл им обоих, аккуратно расправляя края, чтобы укрыть босые ноги Уилла и худые плечи Саймона. Пальцы его задержались на мгновение на щеке Уилла — там, где еще не зажила ссадина от удара связкой ключей. Машина свернула к высоким железным воротам, заросшим ржавчиной. Ганнибал остановился, вышел, открыл их. В темноте было плохо видно, но он знал каждую кочку на этой дороге. Он заехал во двор, заглушил двигатель. На крыльце церкви горела одна лампа, отбрасывая желтый круг света на каменные ступени. Ганнибал не стал их будить. Он открыл заднюю дверь, осторожно вытащил спящего Саймона. Мальчик даже не пошевелился — только вздохнул во сне и прижался к теплой груди, обхватив шею Ганнибала тонкими руками. Ганнибал отнес его в келью. Уложил на соломенный тюфяк, поправил одеяло. Потом вернулся к машине. Уилл спал, откинувшись на спинку сиденья, голова запрокинута, рот приоткрыт. Ганнибал смотрел на него несколько секунд, изучая каждую черту: синяки под глазами, потрескавшиеся губы, впалые щеки. Следы щелочи на шее, где кожа слезла, обнажив розовую, болезненно-нежную плоть. Он наклонился, закинул руку Уилла себе на плечо и вытащил его из машины. Парень был тяжелее мальчика, но Ганнибал нес его без видимого усилия, одной рукой придерживая за поясницу, другой — за затылок, чтобы голова не свешивалась. Уилл что-то пробормотал во сне — неразборчивое, жалобное. — Тсс, — прошептал Ганнибал, переступая порог церкви. — Ты дома. Он пронес его через темный коридор, мимо чулана под лестницей, мимо кухни, мимо ризницы. Лестница на второй этаж была узкой, каменной, и на каждой ступени Ганнибал останавливался, прижимая к себе спящего. Спальня Ганнибала находилась в конце коридора. Там была настоящая кровать — широкая, с деревянной спинкой, застеленная темным льняным бельем. Ганнибал опустил Уилла на простыни, разжал его пальцы, все еще сжимающие край сутаны, которой он пытался укрыть Саймона. Уилл дернулся во сне, застонал. — Не надо... не трогай его... Ганнибал сел на край кровати, провел ладонью по спутанным кудрям Уилла, откидывая их со лба. Уилл затих. Ганнибал сидел рядом, глядя на него, пока дыхание парня не стало ровным и глубоким. Потом он поднялся, подошел к окну. Внизу, во дворе, все было спокойно. Иосиф спал в своей каморке за сараем. Женщина с ведром — в одной из келий. Ганнибал закрыл окно, задернул шторы. Сладких снов, мой милый грешник.