Цепь. вбоквел от "Келегорма и Тинувиэль" (минус Тхури)

Лечение Келегорма растянулось на долгие месяцы, и это время стало испытанием на терпение для всей крепости. Он был настолько истощен столетним пленом, что даже собственный вес казался ему неподъемным, а проклятая железная змея на запястье и вовсе могла сломать его заново. Братья понимали: если Турко будет неловко поворачиваться или пытаться приподняться, цепь своим весом снова вывихнет ему только что вправленное плечо или искривит позвоночник, который лекари бережно правили день за днем. Поэтому всякий раз, когда Келегорму нужно было сменить положение, подняться для приема лекарств или перебраться из-за стола к очагу, рядом обязательно оказывался кто-то из братьев. Маэдрос сидел у постели брата, когда лекари закончили очередной мучительный сеанс правки. Келегорм лежал неподвижно, его лицо было бледным и мокрым от пота, а мышцы спины и плеч мелко дрожали, привыкая к забытой прямоте. Маэдрос осторожно перехватил метровую цепь своей единственной левой рукой. Он держал ее бережно, следя, чтобы ни одно звено не натянулось и не дернуло измученное запястье брата. Келегорм приоткрыл глаза и долго смотрел, как старший брат баюкает в ладони черное железо Ангбанда. В его взгляде, затуманенном болью, проступила горькая тень. — Зря ты это, Руссандол, — едва слышно прошептал он. — Мараешь руку об это уродство. Маэдрос лишь поудобнее устроил цепь на колене, не выпуская ее из пальцев. Он посмотрел на Келегорма спокойно и уверенно, и в его единственном глазу не было ни тени жалости, только твердость скалы. — Глупости не говори, — негромко отозвался он. — Все равно это лучше, что рука уцелела. А как избавить тебя от этого, мы найдем, пусть не сразу. Куруфин еще не все свои кислоты перепробовал, да и мир велик. — Он слегка приподнял цепь, показывая брату, что ее вес для него — ничто. — У тебя живые пальцы, Туркафинвэ. Ты будешь чувствовать тетиву лука и шерсть Хуана. А я... — он мельком взглянул на свой пустой рукав и снова перевел взгляд на брата. — Я бы многое отдал за такую цепь, если бы она сохранила мне кисть. Так что просто крепни. Мы со всем справимся. Келегорм ничего не ответил, но его пальцы на правой руке судорожно дернулись, словно проверяя свою жизнь. Маэдрос продолжал сидеть неподвижно, ощущая ладонью мертвый холод ангбандского железа. Келегорм долго молчал, слушая, как в камине трещат поленья, а потом вдруг спросил, не открывая глаз: — Ты ведь видел их там, Руссандол. Тех, кто ходит в таких же оковах по кругу, пока не упадет. Ты не боишься, что я теперь один из них? Что эта метка... она сильнее, чем наше имя? Маэдрос медленно перебрал звенья, и их тихий звон прозвучал в ночной тишине почти мирно. — Послушай меня, Туркафинвэ, — сказал он, и в его голосе прорезалась та самая властная сила, которой он когда-то объединял эльдар в Митриме. — Цепь не делает рабом. Рабом делает страх перед ней. Моргот хотел, чтобы ты смотрел на свою руку и видел его волю. Но ты здесь. Ты выжил. И эта железка — просто цена, которую ты вырвал у него за свою жизнь. — Он чуть приподнял цепь, заставляя Келегорма почувствовать ее вес, но без боли. — Раб — это тот, кто ждет, когда ему укажут путь. А ты — охотник Оромэ. Теперь это железо — твоя добыча, которую ты притащил из самой черной норы Средиземья. Мы не дадим этой тени сожрать тебя. Ты носишь ее, а не она тебя. Келегорм посмотрел на брата. В свете гаснущего очага лицо Маэдроса казалось суровым и древним, как сама земля. Турко медленно сжал правую ладонь в кулак, и мышцы предплечья, которые лекари так долго восстанавливали, отозвались уверенным напряжением. — Пусть кусает мои кости, если хочет, — прошептал Келегорм, и в его взгляде впервые за всё время блеснула та самая искра прежнего Туркафинвэ. — Я не стану ее бояться. — Вот и славно, — Маэдрос осторожно уложил цепь на мех так, чтобы она не мешала брату повернуться на бок. — Спи. Завтра попробуем встать. Хуан уже заждался, когда ты начнешь ходить сам. Пес, услышав свое имя, коротко вздохнул во сне и плотнее прижался к кровати хозяина, словно подтверждая слова лорда Химринга. * * * Это вошло в привычку, ставшую повседневным ритуалом Химринга. Маэдрос, Маглор или близнецы молча подходили к ложу, осторожно подхватывали метровую цепь, принимая её тяжесть на свои руки, и следовали за Келегормом, куда бы тот ни двигался. Они несли это железо бережно, не давая звеньям натягиваться, чтобы Турко вообще не ощущал веса своей неволи. Пока лекари растирали его тело пахучими маслами и заставляли пить укрепляющие отвары, братья терпеливо держали цепь на весу, давая его мышцам возможность расправиться и окрепнуть без перекоса. Сам Келегорм в эти дни был притихшим и покорным, что пугало братьев больше, чем его прежняя ярость. Он позволял им носить за ним свой позор, почти не глядя на металл. Только Хуан неизменно следовал по пятам, настороженно прислушиваясь к каждому звуку: если цепь всё же задевала пол или издавала тихий лязг, пес глухо ворчал, словно требуя от сыновей Феаноро еще большей осторожности. Так, шаг за шагом, они возвращали ему человеческий облик. Куруфин продолжал приходить с едкими составами и новыми инструментами, но железо Ангбанда лишь тускло мерцало, не поддаваясь ни химии, ни стали. В конце концов, он просто откладывал кислоты в сторону и молча сменял уставшего Маэдроса, подставляя ладони под холодные звенья, чтобы брат мог восстановиться ровным и сильным, насколько это было возможно с таким грузом на руке. Настал день, когда Келегорм впервые отказался от помощи. Это случилось на тренировочной площадке, где он проводил часы, возвращая силу мышцам и точность движениям. Маэдрос, как обычно, стоял рядом, готовый подхватить метровую цепь левой рукой, чтобы та не мешала брату при резком развороте. Но Турко вдруг замер и жестом остановил его. — Довольно, Руссандол, — произнес он, и в его голосе снова зазвучал тот самый властный металл Охотника. — Дальше я буду справляться сам. Он выпрямился, и в этом движении уже не было прежней немощной хрупкости. Келегорм восстановился. Он снова был силен и статен, как в былые дни, и только шрамы — глубокие, рваные следы морготовых мук — навсегда изменили его лицо и плечи. Теперь они с Маэдросом стали пугающе похожи: два лорда Химринга, отмеченные печатью Тангородрима. Но если у Маэдроса правая рука уже никогда не выросла бы, то у Келегорма живая кисть оставалась источником тихой, дерзкой надежды. Он резко дернул рукой, и цепь с сухим лязгом обвилась вокруг его предплечья. Келегорм поморщился от неизбывного неудобства — проклятая железяка впивалась в кожу, мешала балансу и цеплялась за каждый выступ. — Треклятая штуковина, — Келегорм криво усмехнулся, глядя на Маэдроса. — Хоть в Валинор плыви к Аулэ на поклон, чтобы снял. Только боюсь, Кузнец потребует за это такую цену, что я предпочту и дальше звенеть на весь Белерианд. Маэдрос усмехнулся в ответ, чувствуя, как с сердца спадает тяжесть. Наблюдать, как брат снова обретает власть над своим телом, было лучшим лекарством. — Плыви, если хочешь, — отозвался Маэдрос. — Только Хуана не забудь. Он-то уж точно проследит, чтобы ты не засиделся в чертогах Махала. А пока привыкай. Если Аулэ далеко, придется тебе самому стать мастером этой цепи. Келегорм хмыкнул и снова взмахнул рукой. Цепь описала в воздухе тяжелую дугу, и он поймал её на лету, наматывая на кулак. Больше он не позволял братьям носить свой груз. С этого дня он нес его сам — с ворчанием, шутками и тем мрачным упрямством, которое всегда было сутью их рода.