Диссоциация

      Виктор Ильич тяжело присел на табурет в операционной. Уже не совсем стерильный халат свисал с его костлявых плеч. Марлевая маска сползла с лица. Кулак сжимал белую застиранную шапочку.       В горле заскребло. Он упёрся жилистыми, но ловкими руками в узловатые колени, кашель сотряс его хрупкое, старое тело.       В стальном лотке, накрытые слоем окровавленной марли, лежали фрагменты костей — маленькие, острые, слишком тонюсенькие для взрослого черепа.       Слепящий, мертвенно-белый свет операционной лампы заливал металлический стол. В воздухе витал запах крови, металлическим привкусом оседая на языке. Тяжесть принятого решения давила на плечи, грозясь прижать к полу, пробить бетонные полы больницы и захоронить его в этой чужой ему земле. Он не знал, сколько ещё понедельников Бог ему отвёл, но отчаянно надеялся, что будет упокоен рядом со своей роднёй.       К тому моменту Даню уже давно увезли. Щуплое тельце в четыре руки переместили на каталку, медсестра покатила его к выходу и вскоре скрылась в коридорах больницы, перемещая последнюю частичку его Дашеньки куда-то в направлении отделения интенсивной терапии. Операционная опустела. Только он, табурет, лоток с осколками и гул лампы над головой.       Дверь открылась.       Прибывший не потрудился постучать. Не кашлянул. Лениво, чеканя каждый шаг, прошёл внутрь помещения. Встал у стола, заглянул в использованные материалы, словно что-то выискивая, засунув руки в карманы длинного тёмного пальто. Снег ещё не растаял на его плечах.       Виктор Ильич поднял глаза.        — Олег.        — И тебе здравствуй, Витя.       Виктор Ильич поднялся. Ноги затекли, пришлось ухватиться рукой о край стола. Он не смотрел на Олега. Смотрел на лоток. На то, что осталось от правой теменной кости внука.       — Сделал, — утвердительно произнёс пришедший.        — Сделал, — кивнул Виктор Ильич.        — Хорошо.       Молчание повисло в операционной. Лампа гудела. «Хоть бы выключить потрудились», — проскользнула смутная мысль в голове старика. В коридоре заскрипели колёсики проезжающей мимо каталки.       — Ну, пойдём подышим, — сказал Олег. Достал из кармана пачку сигарет, уже повернувшись к выходу.       Виктор Ильич хотел было сказать что-нибудь резкое, язвительное, но не нашёл в себе сил. Накинув пальто поверх халата, он двинулся за Олегом.       Во дворе мело. Мокрый февральский снег падал на асфальт и тут же таял, оставляя тёмные лужи. Фонарь над крыльцом горел вполнакала противным слабым жёлтым светом.       Олег остановился, приглашающе протянул сигарету. Виктор Ильич взял.       Пожилой врач смотрел на свои руки. Они дрожали. Всегда дрожали после долгих операций, а эта длилась, по ощущениям, всю его жизнь. Он сжал пальцы в кулак, но это не сильно ему помогло, лишь на секунду расслабив мышцы.       Я сделал это.       Своими руками.       Внуку. Сыну Даши.       Он зажмурился. Перед глазами всплыло лицо дочери, любимой Дашеньки. Её округлое, смешливое лицо, россыпь веснушек на переносице, кудряшки, не тёмно-рыжие, как у Дани, а огненные, из-за которых он ласково называл её «ведьмой». На склоне лет он до сих пор ясно помнил, как она смотрела на него, когда он учил её водить машину. Как морщила нос, когда он закуривал свой неизменный «Космос». «Папа, да брось ты эту гадость, дымишь как самый настоящий паровоз!».       Он не бросил. И спустя годы болезнь сжирала его лёгкие изнутри, оставляя лишь гадать, какой же день окажется для него последним.       Олег щёлкнул зажигалкой, поднёс огонь.       Закурили.       Вензеля дыма смешались с влажным воздухом. Виктор Ильич затянулся, и его сразу скрутил кашель, надсадный, до тёмных кругов перед глазами. Он согнулся.       Олег протянул руку, приняв часть веса на себя. Мерзавец.       — Совсем что-то ты хиреешь, — сказал он.       — Живой пока.       Кашель отступил. Виктор Ильич выпрямился, вытер рот, сбросил с себя чужие руки. Посмотрел на сигарету в пальцах. Смял всё-таки, жаль. Марка хорошая была, заграничная.        — Зачем пришёл? — спросил он.        — Убедиться.        — Убедился. И что дальше?       Олег затянулся. Запрокинул назад бритую голову, глядя в серое, усеянное тяжёлыми облаками небо. Выпустил дым через нос.        — Дальше? Живи, сколько осталось. Нянчи внука. Главное не лезь. По-хорошему прошу.        Виктор Ильич усмехнулся коротко, без веселья.        — Просишь или угрожаешь?        — Предупреждаю. По старой дружбе.       Виктор Ильич угрюмо замолк, затягиваясь. Не помнил он, чтобы водил дружбу с таким падшим человеком.       Олег задумался. Хлопья снега тихо падали, огибая две молчаливые мужские фигуры.        — Ты своё дело сделал, Витя, — сказал он наконец. — Теперь просто не мешай. Ради Риты. Ради пацана.       Виктор Ильич недовольно поджал обветренные губы.        — Я тебя понял.        — Ну и славно, друг мой.       Олег, не докуривая до фильтра, бросил окурок в ноги, придавил носком ботинка. Помахав на прощание, развернулся и пошёл через двор, к воротам, где его уже ждала тёмная машина.       Виктор Ильич остался стоять, не глядя вслед удаляющемуся автомобилю. Сигарета дотлела в пальцах, обожгла кожу. Он не обратил внимания.       Снег мягко ложился на плечи. На остатки его седых волос. На дрожащие руки.       Чему же я положил начало?       Он бросил окурок в лужу и медленно поплёлся обратно в больницу. Надо было звонить Рите, заверить и обрадовать: Даня жив, относительно здоров и скоро вернётся домой.