Косы ниже пояса

Голос в сознании Феанаро завибрировал от едва сдерживаемого смеха, приобретая тот самый специфический тон, которым прожженный дворовый хулиган уговаривает робкого отличника впервые в жизни произнести непристойное слово за школьным углом. — А ты не застесняешься? — вкрадчиво спросил голос, и в этом вопросе сквозила откровенная провокация. — Великий мастер, создатель бесценных камней... не дрогнет ли твой изысканный слог? Спой ему об этом торжественную оду. Громко. Прямо в центр его всеведущего разума. И не вздумай скромничать — не упускай ни одной подробности, особенно про Яванну... и пупырышки на ее огурцах. Феанаро застыл, и на его лице отразилась такая гамма чувств, которой хватило бы на десяток трагедий. Сначала это было глубокое, инстинктивное отвращение аристократа, чей разум всегда был занят высокими материями и чистым светом. Но следом за ним пришло иное — то самое безумное, неостановимое упрямство, которое когда-то заставило его сжечь корабли в Лосгаре, отрезав себе путь назад. Он представил себе эту сцену: он стоит перед невидимым троном Намо и вместо скорбных оправданий или гордых проклятий начинает скандировать пятистопным ямбом детальное описание того, что Тулкас делает с Мелькором в подсобных помещениях Мандоса. Образ был настолько чудовищным в своей неуместности, что Феанаро почувствовал, как внутри него что-то окончательно надломилось — то ли остатки благочестия, то ли само здравомыслие. — Ты предлагаешь мне использовать мой дар слова для... этого? — произнес он, и в его голосе, вопреки всему, послышалась пугающая решимость. — Чтобы я, Куруфинвэ, стал глашатаем непотребства? Он медленно выпрямился, и его дух начал разгораться темным, неистовым пламенем. В глазах Феанаро вспыхнул тот самый блеск, который предвещал великие и страшные свершения. — Хорошо, — прошептал он, и в этом шепоте уже слышался ритм будущей «песни». — Если Валар хотят видеть во мне безумца, они его увидят. Если Намо желает тишины и покаяния, я дам ему такую «оду», что он будет мечтать о возвращении Моринготто, лишь бы заглушить мои слова. Я вплету в эту песнь всё мастерство, на которое способен, чтобы каждое слово било в цель, как раскаленный резец. Он познает такие детали «братской любви», о которых не догадывался сам Эру, когда создавал Айнур из Пламени. Готовься, незваная тень. Кажется, мы сейчас совершим величайшее святотатство в истории этого скучного места. * * * Феанаро не шел — он торжественно восходил сквозь серые сумерки туда, где, как он чувствовал, находилось средоточие воли Хозяина Чертогов. Тень в его голове затихла, предвкушая величайшее кощунство эпохи. Когда ощущение присутствия Намо стало почти физически осязаемым, холодным и безграничным, Куруфинвэ расправил плечи. Он не стал склонять головы. Напротив, он набрал в грудь несуществующий воздух и заговорил. Его голос, привыкший повелевать тысячами, зазвучал с той же страстью, с которой он когда-то проклинал Моргота у ворот Форменоса. Но слова... слова были иными. Он начал с высокого слога, воспевая «узы, что крепче стали», и «тайные радости за закрытыми дверями Мандоса». С безупречной дикцией и в строгом ритме древних песен он принялся описывать, как Владыка Судеб, отложив свои гобелены, нежно шепчет на ухо скованному Мелькору о том, что семь эпох в одиночке — это лишь прелюдия к их «особенному» свиданию. Феанаро пел о том, как Тулкас, смеясь, врывается в келью пленника с охапкой цепей, которые вовсе не предназначены для усмирения гнева. Каждое слово было отточено, как лезвие меча. Он с упоением описывал визит Яванны, которая якобы нашла в Мелькоре новое применение своим продолговатым плодам, и как Ульмо, вечно холодный и отстраненный, вдруг проявляет к пленнику интерес, от которого закипают придонные воды. — О, Намо, зрящий в самую суть! — возгласил Феанаро, и в его голосе прорезалось истинное наслаждение мастера, видящего, как по стенам его тюрьмы пробегает первая, настоящая судорога отвращения. — Не ты ли в тишине своих палат примерял на врага те самые шелка, что пахнут пороком и падением? Не ты ли делил его плоть с братьями своими, как делят спелый плод после долгой жатвы? Он не упускал ни одной подробности из тех, что подкинула ему тень. Он описывал узлы, позы и взгляды с такой поэтичностью, что сама мерзость происходящего приобретала черты монументального эпоса. Голос в голове Феанаро довольно хмыкнул, чувствуя, как стены Чертогов начинают буквально идти пятнами от невыносимого, липкого стыда, транслируемого величайшим из эльдар. Феанаро же, войдя в раж, перешел к описанию «оргии стихий», где Валар, забыв о музыке Эру, предавались таким занятиям, для которых в эльфийских языках еще не было придумано названий. Он пел громко, вдохновенно, и каждое его слово ввинчивалось в разум Намо, как раскаленное сверло. Тишина, бывшая вечным фундаментом Чертогов, дрогнула. Это не было похоже на гнев стихий или грохот обвала. Скорее, само пространство Мандоса издало звук, напоминающий мучительный стон существа, чье сознание внезапно наполнилось ядовитой гнилью. То был не гнев — то было глубокое, экзистенциальное потрясение самой ткани реальности. Намо, привыкший к стонам раскаяния и гордому молчанию, впервые в вечности столкнулся с тем, против чего у него не было ни щита, ни приговора. Ткань серых сумерек пошла рябью, гобелены на стенах, запечатлевшие историю мира, начали сворачиваться в уродливые жгуты, словно пытаясь ослепнуть и не видеть того, что транслировал Пламенный Дух. Судия явился не как величественная тень, а как внезапное сгущение абсолютного, ледяного ужаса. Он возник прямо перед Феанаро, и в его глазах, где обычно отражались лишь холодные звезды и предписанные судьбы, теперь плескалось нечто совершенно человеческое — непередаваемое, глубинное потрясение пополам с брезгливостью. Его рука, обычно неподвижная, как скала, заметно дрогнула, когда Куруфинвэ перешел к особенно детальному описанию роли Аулэ в этом воображаемом вертепе. Владыка Судеб молчал, но это было не то величественное молчание, к которому привыкли эльдар. Он выглядел как тот, кто посреди священной литургии обнаружил, что алтарь густо измазан чем-то крайне неприличным. Намо попытался воздвигнуть между собой и Феанаро щит забвения, но ода, подпитанная озорством чужака и техническим совершенством творца Сильмариллов, обтекала любые преграды. Она была липкой, она была вездесущей, и она била по самому больному — по достоинству Валар. — Довольно, — произнес Намо. Это слово не прогремело. Оно прозвучало глухо, надтреснуто, как будто у айну внезапно закончились силы поддерживать порядок в собственном доме. Он посмотрел на Феанаро, и в этом взгляде читалось ясное осознание: этот дух нельзя исправить покаянием, его нельзя сломить временем, и, что самое страшное, его теперь невозможно слушать. Сама память Намо, доселе безупречная, оказалась отравлена образом Яванны и того самого злополучного овоща. Вала понял, что если он оставит Феанаро здесь еще на одну эпоху, то к концу времен Мандос превратится не в зал ожидания, а в сточную канаву, где каждый эльда будет знать о «тайных увлечениях» своих создателей. Священная тишина была безвозвратно осквернена. Намо медленно поднял обе руки, словно отгораживаясь от видений, которые продолжали пульсировать в сознании Куруфинвэ. Его лицо исказилось в гримасе, которую можно было принять за крайнюю степень физической тошноты. — Вон, — выдохнул он, и в этом слове не было торжественности приговора, а лишь отчаянная жажда тишины. — Убирайся. Прочь из моих мыслей. Прочь из моего дома. Иди куда хочешь — к Илуватару, в Пустоту, за Грань... только забери это с собой. Пространство вокруг Феанаро внезапно вывернулось наизнанку. Серый туман Мандоса сменился ослепительной вспышкой, а затем — ощущением стремительного падения вверх. Последним, что услышал Куруфинвэ перед тем, как окончательно покинуть залы вечности, был тихий, довольный смешок его внутреннего гостя. План сработал: Намо не выдержал. Он просто не смог жить в одной голове с такой «поэзией».