Косы ниже пояса

В залах Мандоса время не текло рекой, оно застыло тяжелым, серым киселем, в котором вязли даже самые яркие мысли. Куруфинвэ Феанаро сидел на полу своей камеры, если можно было назвать камерой это пространство, сотканное из тишины и отсутствия света. Стены здесь не имели камня, они состояли из чистого, незамутненного ожидания. Он не знал, сколько эпох прошло с того момента, как его пламенная суть покинула израненное тело у подножия Эред Ветрин, но скука начала раздражать его сильнее, чем несправедливость приговора. — Если Намо полагает, что я буду созерцать свои ошибки до конца времен, то он явно переоценивает увлекательность этого занятия, — произнес он вслух. Голос прозвучал глухо, не встретив эха. Феанаро поморщился. Ему не хватало молота, горна и хотя бы пары наглых племянников, на которых можно было бы прикрикнуть. Вместо этого в его распоряжении была лишь вечность и собственная память, которую он перебрал уже столько раз, что она начала напоминать заношенную одежду. Внезапно в монотонном мареве Чертогов что-то изменилось. Это не был звук или свет, скорее странное ощущение чужеродности, будто в идеально настроенный механизм попала песчинка. Феанаро замер, прислушиваясь к самому себе. Внутри его сознания, там, где всегда царил лишь его собственный яростный огонь, шевельнулось нечто иное — прохладное, растерянное и совершенно неуместное. — Кто здесь? — спросил он, сузив глаза, хотя смотреть было не на что. — Если это ты, Олвэ, и пришел требовать извинений за корабли, то выбери время поудачнее. Лет через пятьсот. Ответа не последовало, но ощущение присутствия усилилось. Чужак внутри него не был похож на айну или эльда. Он пах странным: чем-то, что Феанаро назвал бы «суетой». Это было так нелепо, что Пламенный Дух даже не разозлился, а скорее заинтересовался. — Ты не каешься, — прозвучал в его голове слабый, ошарашенный голос. — Ты просто... хамишь в пустоту? Феанаро выпрямил спину, и его призрачный облик на мгновение вспыхнул ярче. — Я не хамлю, я констатирую факты, — парировал он с легкой усмешкой. — Так ты что, тупо сидишь тут? — спросил голос, обретая пугающую ясность. — Даже не попытался отсюда выбраться? Феанаро медленно поднял бровь, и в его бесплотном облике проступило такое величие, перед которым померкло бы золото Валинора. Он не привык, чтобы в его собственной голове кто-то осмеливался проявлять подобное нетерпение. — Попытался? — переспросил он, и в его голосе зазвенела сталь, смешанная с тонким, едва уловимым высокомерием. — Милое создание, ты, очевидно, не понимаешь, где находишься. Эти стены возведены не из камня и раствора, а из воли Того, Кто знает конец каждой песни еще до ее начала. Он сделал паузу, словно давая невидимому собеседнику возможность оценить глубину своего невежества. — Я изучил каждый дюйм этого вакуума, — продолжил Феанаро. — Здесь нет дверей, которые можно взломать, и нет стражей, которых можно перехитрить. Это не темница Моринготто, где можно надеяться на случай или отвагу. Здесь само время служит замком. Но если ты полагаешь, что я сижу здесь из любви к покою, то ты ошибаешься так же сильно, как Валар в своих суждениях обо мне. — Так, погоди, — произнес незваный гость, словно нащупав некую логическую нить. — Если тут всё вокруг сделано из воли и мыслей Намо Судии, то получается, он тебя слышит? Феанаро не спешил с ответом. Он обвел взглядом монотонную серость своих чертогов, которые оставались неизменными на протяжении бесчисленных лет. Сама мысль о том, что его уединение может быть мнимым, заставила его внутреннее пламя дрогнуть. — Он Владыка Судеб, — наконец холодно отозвался Феанаро. — Мандос знает о каждом движении душ в своих пределах, ибо эти пределы и есть отражение его разума. Мое молчание для него так же красноречиво, как и мои проклятия, которые я расточал здесь в первые столетия. Он на мгновение замолчал, чувствуя, как чужое присутствие в его голове становится всё более сосредоточенным. — Но если ты полагаешь, что его внимание дарует мне какую-то власть, то ты ошибаешься, — добавил он с горькой усмешкой. — Можно слушать шум ветра в ущелье и никак не отвечать ему. Я для него — лишь затянувшаяся нота в песне, которую он уже счел завершенной. К чему ты ведешь, странная тень? В тишине, которая до этого казалась Феанаро незыблемой, голос вдруг изменился. В нем проступили отчетливые нотки озорства и того самого ехидства, которое обычно предвещает либо великое открытие, либо катастрофу. — Он не мог предусмотреть одного, — произнес голос, и в сознании эльда это отозвалось почти физическим ощущением лукавой улыбки. — Что тут окажусь я. Ты можешь себе вообразить то, за что Намо выкинет тебя нафиг из своих мыслей? А соответственно — и отсюда? Куруфинвэ медленно выпрямился. Сама постановка вопроса была настолько лишена подобострастия перед силами Арды, что это невольно вызвало у него ответную, хищную симпатию. Идея о том, что из Мандоса можно не освободиться, а быть выброшенным, словно сор из чистой комнаты, была свежа и по-своему изящна. — Выкинет? — повторил Феанаро, и в его мыслях промелькнула искра былого пожара. — Ты предлагаешь мне стать настолько невыносимым, чтобы Владыка Судеб нарушил собственный приговор ради собственного же спокойствия? Он ненадолго задумался, перебирая в памяти всё то, что Валар считали неприемлемым. — До сих пор я полагал, что мой гнев и мои деяния в Средиземье — это предел того, что может вынести их терпение. Они называют меня гордецом и смутьяном, но при этом держат под замком, как самое ценное и опасное сокровище. Чтобы он захотел избавиться от меня, я должен перестать быть для него интересной трагедией. Я должен стать... — он запнулся, подбирая слово, которое редко использовал. — Помехой. Чем-то, что не укладывается в его величавое видение судеб. Но что может сотворить бесплотный дух, чтобы оскорбить взор того, кто видел падение столпов и безумие Мелькора?