Косы ниже пояса

Голос в сознании Феанаро стал почти осязаемым, он вибрировал от плохо скрываемого смеха, который эльда счел бы оскорбительным, если бы не странный интерес к происходящему. — Давай начнем с тебя, — предложил голос. — Я тебе объясню. Представь момент, когда вы с сыновьями приносите Клятву. Самый торжественный миг. Феанаро закрыл глаза, хотя в этом и не было нужды. Память мгновенно отозвалась, рисуя картину, выжженную в его существе навсегда: факелы, взметнувшиеся вверх мечи, лица сыновей, застывшие в суровом восторге, и он сам, возвышающийся над толпой, готовый произнести слова, которые свяжут их судьбы крепче стали. Он вновь почувствовал тот жар и ту ярость, что вели его. — А теперь представь себе, — вкрадчиво продолжил голос, и в его тоне зазвучало нескрываемое ехидство, — что когда ты собираешься сказать «именем Эру» в финале Клятвы, ты вдруг на слове «Эру» чихаешь. И вместе с именем Творца из твоего носа вылетает здоровенная зеленая соплища. И ляпает прямо Майтимо между глаз. И всё это видят. Мир внутри Феанаро содрогнулся. Величественная картина, бывшая оплотом его гордости, внезапно пошла трещинами. Он невольно представил: вот он, величайший из эльдар, заносит руку для последнего, рокового слова, воздух наполняется тишиной... и вместо громового призыва тишину разрывает позорный, мокрый звук. Он увидел ошарашенные глаза Нельяфинвэ, почувствовал, как вся торжественность момента мгновенно превращается в липкий, нелепый фарс. Гордость Куруфинвэ столкнулась с этим образом и на мгновение онемела от шока. Такого унижения он не испытывал никогда. — А теперь, — голос теперь буквально сочился издевательской радостью, — попробуй это забыть и «развидеть». Получается? Извини, тебе теперь с этим жить. Феанаро молчал. В чертогах его разума, где веками хранились великие трагедии, битвы и клятвы, теперь неотступно маячил этот нелепый, невозможный образ. Он пытался вернуть прежнюю серьезность момента, но как только его мысль касалась финала речи, перед глазами вставало лицо его старшего сына с ярким зеленым пятном на переносице. И это было... невыносимо. Пламенный Дух медленно осознавал глубину произошедшего. Это не было попыткой спорить с ним или обвинять его. Это было нечто худшее — осквернение святыни его памяти самым низменным и смешным способом. Он почувствовал, как по его незримому существу пробежала дрожь, которая была бы смехом, если бы не была столь яростным возмущением. Он понял, что эта картина теперь останется с ним навсегда, отравляя самый пафосный момент его биографии. Голос выдержал паузу, наслаждаясь произведенным эффектом, словно мастер, любующийся первой трещиной на безупречном до этого алмазе. — Ну, — протянул он, и в этом звуке слышалось торжество пополам с издевкой. — Ты понял, что мы сделаем с Намо? Или нужно объяснить понятнее? Феанаро продолжал сидеть неподвижно, но внутри него бушевала буря, какой не случалось со времен Альквалондэ. Его разум, привыкший к высоким категориям чести, рока, света и тьмы, оказался совершенно беззащитен перед лицом этой вульгарной нелепицы. Самое страшное заключалось в том, что голос был прав: стоило образу возникнуть, как он пустил корни. Величественная драма превратилась в балаган, и отмыться от этого образа в собственной памяти было невозможно. — Ты... — начал Феанаро, и его голос дрогнул от смеси гнева и невольного, почти болезненного восхищения. — Ты предлагаешь превратить его вечность в этот кошмар? Ты хочешь, чтобы я заполнил Чертоги не раскаянием, а... этим? Он медленно поднял голову, и в его глазах, лишенных зрачков, вспыхнул опасный огонек. При жизни он умел быть жестоким, умел быть непреклонным, но он никогда не был мелочно-глумливым. Сама мысль о том, чтобы низвести скорбное величие Мандоса до уровня комедии, вызывала у него содрогание. И в то же время — дикое, мятежное желание увидеть лицо Валы, когда тот столкнется с подобным. — Я понял тебя, — произнес он, и в его интонациях прорезалось нечто похожее на сухой смешок, непривычный и резкий. — Намо живет гармонией былых и будущих событий. Он вплетает наши судьбы в узор, где даже боль имеет свой ритм и смысл. Но в том, что ты показал, нет ни ритма, ни смысла. Там нет даже достоинства врага. Ты хочешь поразить его не мечом, а... абсурдом. Чтобы он не смог больше созерцать свою музыку, не натыкаясь на подобные пятна. Феанаро выпрямил спину, и на этот раз его плечи расправились с новой, почти молодой силой. — Это самое низкое, самое недостойное и самое подлое оружие из всех, что я когда-либо встречал, — заключил он, и в его голосе явственно послышался азарт творца, перед которым открыли новую, запретную мастерскую. — Я в деле. Рассказывай, с чего мы начнем осквернять его тишину. Голос в сознании Феанаро завибрировал, словно от нетерпения, и в нем послышался вызывающий, почти покровительственный тон, какой бывает у подмастерья, решившего подначить своего великого учителя. — Для начала сам предложи, — бросил голос, и в этой фразе сквозила явная провокация. — Ну ты мастер или кто? Где твои идеи? Или ты только по части драгоценных камней и пафосных речей специалист, а на что-то по-настоящему креативное фантазии не хватает? Куруфинвэ замер, и его внутренний огонь из холодного синего мгновенно стал яростно-белым. Оскорбление его мастерства всегда было кратчайшим путем к тому, чтобы заставить его действовать. Он не привык, чтобы кто-то ставил под сомнение его способность созидать, даже если речь шла о созидании чистого безумия. — Ты сомневаешься в моей фантазии? — голос Феанаро стал опасно тихим, в нем зазвучали те самые нотки, от которых когда-то бледнели его братья. — Ты, чье высшее достижение — воображаемый насморк? Он прикрыл глаза, и перед его внутренним взором начали проноситься образы. Но теперь он не искал в них красоты. Он искал изъян, нелепость, то, что заставило бы самого Эру Илуватара поперхнуться при прослушивании Музыки. — Хорошо, — произнес он, и на его губах заиграла тонкая, хищная улыбка. — Если Намо так дорожит чистотой своего взора, то представим Эарендиля. Моего внука, который столь пафосно вознес мой Сильмарилл на небо, став надеждой для всех отчаявшихся. Представим, что его сияющий корабль, Вингилотэ, в момент своего первого триумфального полета над морем, внезапно... обретает походку. Огромные, голенастые и кривые куриные лапы, которые начинают нелепо грести по облакам, оставляя за собой клочья пуха и отчетливый запах птичьего двора. Феанаро чуть наклонил голову, развивая мысль с той же тщательностью, с какой он когда-то гранил алмазы. — И пусть каждый раз, когда несчастные эльфы внизу воздевают руки к «звезде надежды», эта звезда громко, на весь небосвод, издает звук... ну, скажем, расстроенной волынки, из которой выходит лишний воздух. А сам Эарендил при этом отчаянно пытается удержать равновесие, запутавшись в собственных парадных кафтанах. Как тебе такая «надежда»? Это достаточно далеко от священных гобеленов Вайрэ? Голос на мгновение смолк, словно переваривая увиденное, а затем отозвался с явным одобрением, в котором, впрочем, все еще сквозило желание подтолкнуть мастера к самому краю. — Слушай, а прикольно! — признал голос, и Феанаро почувствовал нечто вроде мысленного хлопка по плечу. — Куриные лапы у Вингилотэ — это пять баллов. Но есть одна проблема. Это задевает кормчего, задевает эстетов внизу, но это мало задевает самого Намо. Он посмотрит на это, вздохнет о твоем испорченном характере и просто перевернет страницу. А он должен быть лично оскорблен. Понимаешь? Феанаро сузил глаза. Вызов был принят. Его разум, до этого момента работавший вполсилы, начал раскручиваться, как тяжелый маховик. Если нужно уязвить Владыку Судеб лично, значит, нужно ударить по тому, что он считает своей святыней — по беспристрастности, тишине и незыблемому порядку Чертогов. — Лично, значит... — протянул Куруфинвэ, и его дух начал медленно пульсировать темным, насмешливым светом. — Он мнит себя великим судьей, бесстрастным зрителем, который взирает на поток душ с высоты своего трона. Он любит тишину? Хорошо. Представим, что каждый раз, когда Намо открывает рот, чтобы изречь очередное пророчество или приговор, вместо его громоподобного баса раздается тонкий, писклявый голос испуганного поросенка. Феанаро замолчал на секунду, дополняя картину деталями с пугающей быстротой. — И пусть за его спиной, в этих самых «незыблемых» стенах, которые он соткал из своей воли, заведется невидимый, но очень навязчивый хор. Хор маленьких, пухлых существ с дудками, которые будут играть бодрую плясовую каждый раз, когда в залы входит новая, полная трагизма душа. Представь: эльда готовится к вечному покаянию, кругом серый туман, величие смерти... и тут из пустоты вырывается разухабистый мотив, а судья начинает пищать о роке, не попадая в ноты. Это превратит его суд в дешевый балаган, где невозможно сохранять серьезное лицо. Он не сможет судить, потому что никто не сможет воспринимать его без содрогания от смеха. Голос выдержал паузу, прежде чем отозваться с каким-то пугающим, почти плотоядным восторгом. — Уже лучше, — признал он, и Феанаро почувствовал, как этот невидимый собеседник буквально потирает руки. — Но это всё еще искусство, хоть и извращенное. Это недостаточно унизительно. Намо вытерпит писк, он же воплощение терпения. Нам нужно то, что выжжет ему сетчатку и заставит его разум молить о лоботомии. И прежде чем Феанаро успел спросить, что это значит, голос внезапно распахнул свое сознание. На Пламенного Духа обрушился водопад образов, настолько чуждых и немыслимых для Арды, что его внутреннее пламя едва не погасло от когнитивного удара. Это были не легенды и даже не видения тьмы Унголиант. Перед мысленным взором Феанаро замелькали бесконечные полотна графичных, детальных и невыносимо пошлых картин, описывающих «тайную жизнь» Чертогов. Он увидел Мелькора, своего заклятого врага, низведенного до состояния жалкого участника непотребств, над которым сам Намо злоупотреблял властью тюремщика самым изощренным образом. На картинках Владыка Судеб, сохранив свое бесстрастное лицо, буквально сдавал пленника в аренду остальным Валар. Феанаро содрогнулся, увидев Тулкаса с плетью, Оромэ в кожаном доспехе на голое тело и даже Яванну, которая приближалась к поверженному врагу с огромным, пупырчатым и подозрительно блестящим огурцом наперевес. Там не было места ни величию, ни даже чистому злу — только липкая, детально прорисованная мерзость, приправленная текстами, от которых само понятие «эстетика» должно было совершить самоубийство. Феанаро долго молчал, пытаясь банально отдышаться в пространстве, где не было воздуха. Его разум, привыкший к симметрии кристаллов и чистоте пламени, чувствовал себя так, словно его окунули в чан с нечистотами, которые невозможно смыть. — За такое выгонят, как думаешь? — Голос в его голове теперь просто сиял ехидством, и Феанаро физически ощутил эту невидимую, наглую улыбку. Куруфинвэ медленно поднял руку к лицу, обнаружив, что его призрачные пальцы дрожат. Он представил, как Намо, вечно созерцающий гобелены судеб, внезапно натыкается в собственной голове на ЭТО. Как он видит себя, Яванну и злосчастный овощ в таком ракурсе, который не предусмотрел даже Илуватар. — Если он увидит хотя бы сотую часть того, что сейчас увидел я... — Феанаро наконец обрел дар речи, и голос его звучал надтреснуто. — Он не просто выкинет меня. Он, вероятно, попытается свернуть всё мироздание и начать заново, лишь бы стереть это из памяти. Это не просто осквернение, тень. Это... это окончательная победа хаоса над порядком. Он замолчал, чувствуя, как шок медленно сменяется диким, истерическим азартом. — И ты предлагаешь мне... транслировать это ему? — прошептал он. — Без остановки? С подробностями?