Может так?

Вечерний город стелился под колёса чёрно-зеркальной лентой асфальта. Огни витрин, фонарей и фар встречных машин сливались в размытые полосы — Шон видел их боковым зрением, но не смотрел. Он смотрел только вперёд. В точку, которой не существовало. Lamborghini Aventador ревел. Двигатель V12 позади сиденья пел свою механическую, вибрирующую песню, и каждый оборот отдавался в позвоночнике Шона дрожью — не просто физической, а той, что идёт изнутри. Из груди. Из самого сердца. Шон гнал. Стрелка спидометра ползла вправо — восемьдесят, сто, сто двадцать. Городские улицы не были приспособлены для такой скорости, но ему было плевать. Его голубые глаза — яркие, как ледниковое озеро, — потемнели от отчаяния. Рот кривился в болезненной, злой гримасе. Пальцы сжимали руль до побелевших костяшек. Вибрация в салоне нарастала. Она шла отовсюду — от мотора, от дороги, от самого воздуха. Она проникала в бёдра, в грудь, в горло. И вместе с ней нарастали чувства. Горячие. Тёмные. Невыносимые. — Ну давай! — голос Шона сорвался на крик, перекрывая рёв двигателя. — Чего ты молчишь?! Aventador не ответил. Только стрелка тахометра качнулась в красную зону. Шон ударил ладонью по рулю — звонко, отчаянно. — Ты хуже всех! Ты хуже всех! Слова вырывались из горла, как осколки стекла — режущие, острые, кровоточащие. Его красивое лицо исказилось болью, той самой, которую носил в себе уже месяцами. — Все эти гребаные тачки... они хоть смотрят на своих водителей! — он почти смеялся, но смех был страшным, истеричным. — А ты?! Ты просто едешь! Просто берёшь! Просто используешь! Он вывернул руль, закладывая крутой поворот. Шины взвизгнули. Задница Aventador чуть занесло, но система стабилизации удержала машину. Шон даже не заметил. Он смотрел сквозь лобовое стекло, но видел не дорогу, а свои собственные мысли. — Если ты любишь меня... — голос вдруг упал, стал тише, сломленнее. Глаза защипало. — Если ты вообще способен... заметь уже. Заметь уже меня! Последние слова он почти прошептал. Они утонули в рёве мотора, в вибрации, в шуме ветра за окном. Но он знал — Aventador слышит. Должен слышать. Обязан. Ответа не было. Шон добрался до дома на автопилоте. Загородный особняк встретил его холодным светом автоматических ламп и идеально подстриженным газоном. Он заглушил двигатель. Тишина ударила по ушам, как вакуум. Он сидел в салоне, не шевелясь. Дышал тяжело, рвано. Пальцы всё ещё сжимали руль. Глаза смотрели в никуда. Использованным. Он чувствовал себя использованным. Снова. Опять. Aventador молчал. Как всегда. Он давал скорость, давал мощь, давал эту чёртову вибрацию, которая сводила с ума, разжигала чувства, доводила до исступления — и оставляла одного. Опустошённого. Разбитого. — Ты опять, — прошептал Шон в тишину салона. — Ты опять использовал меня. Он закрыл глаза и откинулся на подголовник. Красивое лицо — с острыми скулами, с идеальной линией губ, с голубыми глазами, теперь спрятанными за веками, — выглядело измождённым. Не физически. Душевно. Он знал, что завтра сядет за руль снова. Что снова будет гнать по городу, снова будет кричать, снова будет умолять. Потому что расстаться с ним он не мог. Не умел. Не хотел. Aventador был его болезнью. Его зависимостью. Его единственной любовью, которая никогда не отвечала взаимностью — но дарила такие ощущения, что никакой человек не мог и приблизиться. Шон провёл ладонью по приборной панели. Холодный карбон. Бездушный. И всё же — самый родной. — Я тебя ненавижу, — выдохнул он без силы. — И люблю. И ненавижу. И никуда от тебя не денусь. Ночь за окном молчала. Aventador остывал в гараже, потрескивая металлом. А Шон ещё долго сидел в салоне, не в силах выйти. Потому что выйти — означало остаться одному. По-настоящему.