Может так?

Миша не помнил, когда в последний раз плакал. Не потому что не было повода — поводов хватало. А потому что слёзы требовали открытости, а открытость требовала доверия, а доверие требовало чего-то, чего у него не осталось. Ему всегда говорили, что он обижает. Не криком, не грубым словом, не прямым оскорблением. Медленно. Незаметно. Как вода точит камень — капля за каплей, день за днём. Своей закрытостью. Своим молчанием. Своим взглядом, который смотрел на людей, но видел что-то другое. — Ты как стена, — сказала ему однажды девушка, имени которой он уже не помнил. — Красивая стена. Но стена. Миша тогда ничего не ответил. Он вообще редко отвечал на такое. Просто кивал, отводил голубые глаза — не такие яркие, как у некоторых, а блёклые, выцветшие, словно небо в пасмурный день — и уходил в себя ещё глубже. Он закрывался не от злости. Не от гордости. Не от равнодушия. Он закрывался, потому что на него давили. Давили родители: «Будь успешным, будь лучшим, будь кем-то». Давили преподаватели: «Ты способен на большее, почему ты не стараешься?» Давили друзья, которые на самом деле не были друзьями: «Ну чего ты молчишь? Расскажи что-нибудь! Поделись!» Давили девушки: «Я тебя не чувствую. Ты где? Ты вообще со мной?» Требовали. Всегда требовали. Словно он был не человеком, а колодцем, из которого каждый хотел зачерпнуть, но никто не хотел наполнить. И Миша закрывался. Захлопывал дверь. Опускал шторы. Строил стену — кирпич за кирпичом, рана за раной. Единственным, кто никогда ничего не требовал, был ночной город. Миша любил его безразлично и преданно. Любил его дороги — пустые после полуночи, залитые жёлтым светом фонарей. Любил его жителей — редких прохожих, спешащих домой, запоздалых собачников, сонных продавцов круглосуточных ларьков. Он любил их, даже не зная их имён, даже не видя лиц. Просто за то, что они были. Просто за то, что они не лезли в душу. И ещё он любил Volkswagen Golf GTI. Белый, с чёрной крышей, с красной полоской на решётке радиатора. Не новый. Не идеальный. С пробегом, с царапиной на заднем бампере, с чуть затёртым рулём. Но Мише было плевать. Golf не требовал, не давил, не ждал откровений. Он просто ехал. Этой ночью Миша снова сидел за рулём. Город спал, раскинувшись по обе стороны проспекта чёрными провалами окон и редкими жёлтыми огнями. Двигатель урчал ровно, негромко — не ревел, как суперкары, не рычал, как мускул-кары. Просто дышал. Ровно. Спокойно. Как живой. Миша ехал импульсивно. Без маршрута, без цели, без логики. То разгонялся — резко, почти агрессивно, вдавливая педаль в пол, чувствуя, как турбина подхватывает машину и бросает вперёд. То сбрасывал скорость, почти до пешеходной, и плёлся в правом ряду, отстранённо глядя на проплывающие мимо витрины. Со стороны могло показаться, что он под кайфом. Что в его крови растворилось что-то запретное, расслабляющее, отключающее. Но нет. Миша никогда не принимал наркотики. Его наркотиком была эта дорога. Этот салон. Этот Golf. Здесь он мог дышать. Здесь плечи, всегда сведённые в напряжении, опускались. Челюсть, всегда сжатая до скрипа, расслаблялась. Глаза, всегда смотрящие куда-то вглубь себя, просто смотрели на дорогу. Без мыслей. Без тревог. Без чувства вины за то, что он «обижает своей закрытостью». Golf принимал его молчание. Не требовал слов. Не ждал откровений. Просто катил по асфальту, мягко отрабатывая подвеской каждую трещину, каждую ямку, каждый стык. Миша повернул на набережную. Река блестела в свете луны — чёрная, маслянистая, равнодушная. Он остановил машину у парапета, заглушил двигатель. Тишина ударила в уши, но не оглушила — обняла. Он откинулся в кресле и закрыл глаза. Руки всё ещё лежали на руле. Большие пальцы машинально поглаживали кожаную оплётку. — Я никого не обижаю, — прошептал он в пустоту салона. — Я просто... не могу. Не умею. Golf молчал. Но в его молчании не было осуждения. Только принятие. Только тихое, безразличное, честное: «Ты можешь быть таким. Здесь можно». Миша сидел так долго. Минут десять. Может, полчаса. А потом завёл двигатель и медленно, почти неощутимо тронулся с места. Обратно. В город. В ночь. В единственное место, где его закрытость не была оружием. Где его молчание не было обидой. Где его просто оставляли в покое. Он не знал, что будет завтра. Завтра снова будут звонить родители. Завтра снова кто-то скажет: «Ты как стена». Завтра снова потребуют быть другим. Но сегодня — сегодня у него был Golf и безразличный город. И этого было достаточно.