полтора убийства

Сон был не таким уж глубоким. Неудобство спального места, влияние холодного воздуха — все это мешалось со странным чувством уюта, исходящего от Юнги. Тот лишний раз не шевелился, уткнулся носом в изгиб шеи и прижал достаточно сильно, чтобы между ними не было места холоду; Хосок давно и отчаянно нуждался в таком тесном взаимодействии без подтекста, чтобы спокойствие хоть немного накрыло его близостью и успокоило. Захотелось чувства незащищенности, появилась нужда не ощущать напряжение даже когда спишь. С Юнги начеку Хосок был в самом начале, теперь же ему вовсе не страшно и очень даже спокойно, несмотря на их сомнительное положение. Чон имеет ввиду исключительно машину, а не столь тесные соприкосновения, без которых риск проснуться с посиневшими ногтевыми пластинами был бы слишком высок. Перед глазами бредово плывут воспоминания прошлого дня с приглушенным, но навязчивым шепотом Джисока на фоне. Мозг тревожника однозначно хочет донести нечто, но разобрать возможности нет: голос брата слишком неясен, он наполнен эхом, покрыт налетом упущенного времени и некой тайны, которую Хосок медленно распутывает, превращая запутанный клубок в приличную пряжу событий, однако не так быстро, как ему хотелось. Недовольным он мычал во сне, но стоило чужим объятиям сделаться крепче, тяжелый сон временно его отпускал — на короткий срок, но все же Юнги помогал с этим. Какой, однако ужас: помогает с тем, что сам породил. Хосок морщится — сиденье мягко и еле ощутимо проседает от движений — и рукой ищет, за что бы зацепиться — любая часть тела устроит, лишь бы не оставаться одному. Цепляется за пальцы — теплые слегка шершавые. Он не припомнит, чтобы их касался так осознанно. Гонщик вздрагивает, пальцы рефлекторно сжимаются, но он перебарывает это действие, находясь в ступоре. — Я отлить, — бурчит Юнги и одергивает руку. Хосок приоткрывает глаза и провожает того взглядом, не пытая интереса к чужому справлению нужды. Вместо столь “приятного” зрелища он выбирает заглянуть в телефон: сообщений, естественно нет — он скрыл показ любых уведомлений — время почти достигло семи утра. Как же хочется перебраться в квартиру на диван и прижаться точно также, досыпая хотя бы до десяти. Он поднимает глаза на медленно плетущегося Юнги: невооруженным взглядом заметно, как тот не в восторге от пробуждения в машине. — Руки я помыл, — он поднимает ладони на уровне головы, демонстрируя влажные от воды водоема ладони и наскоро вытирает их о джинсы. Затем пробирается в машину, через Хосока, лишний раз стараясь о него не тереться, и плюхается сзади, занимая большую часть пространства. — Нужно искать сеть и звонить Чонгуку. — Чонгуку? — через плечо спрашивает Хо, после решает перевернуться кое-как на другой бок. — Чимину мне пока совесть не позволяет, — вздыхает Юнги, по привычке ища сигареты, после чего следует еще более разочарованный стон. — Ого, она у тебя есть, — усмехается Хо. — Не порть настроение с самого утра, — закатывает глаза Юнги и достает телефон из заднего кармана. — Ты меня разбудил, квиты, — аргументирует Хо, медленным взглядом скользя по чертам нахмурившегося Мина. Не смотря на всю грубость в поведении, он не обделен мягкими чертами лица. Настолько, что Хосок позволяет себе смотреть дольше допустимого. — Мне че, мочиться в кровать? — вскидывает брови мин, поворачивая к другу голову. — Ладно, я в проигрыше. — Так засыпай дальше, — Юнги поворачивается на бок, освобождая место. Однако, лица от этого наоборот оказываются ближе. Хосок, сглотнув, опускает голову, закрыв глаза. Макушка едва касается чужой грудной клетки. Все же лучше поспать. — Ты так свалишься, — цокает Мин и, приобняв за плечи, тянет на себя, позволяя будто непринужденно и случайно прижаться к груди не только волосами. Хосок приоткрывает глаза, видит почти сплетенные ноги под пледом. Ему хочется запомнить этот момент. — Я могу взять твой телефон для поиска сети? Мой сдох, без вариантов. Если не доверяешь или не готов — идем со мной — но сейчас. Я хочу домой. — Сейчас, — он чуть выпрямляется, касаясь головой теперь не груди, а подбородка. Лицо так обжигающе близко. Отыскивая телефон в слоях одежды, он протягивает его, отклонившись немного назад, чтобы посмотреть в лицо. — бери. Пароль «1318». — Смело, — Юнги на мгновение опускает взгляд к губам и усмехается. — Мне нечего скрывать, — Хо сует телефон и нагло прижимается к груди, кутаясь в плед. — Мне нужно уйти, Хосок, — вздыхает Юнги, мягко поглаживая чужие волосы. Ранее Хосок не помнит таким действий, как после них голова наклонилась прямо к волосам и, он точно не ошибается, касается губами. Но, к сожалению, сейчас он касается только своих пальцев, чтобы не наглеть, и медленно встает. — Спи дальше, я сам с этим справлюсь. — Ага, — он ложится удобнее, чем ночью. Это точно не может не доставлять удовольствие — наконец-то появилась возможность лежать не на боку! — Удачи. Не свались куда-нить или типо того. — Услышал тебя, — он закрывает дверь машины и медленно пропадает с видимой территории. Хосоку правда нечего скрывать — он тщательно чистит галерею, запер все мессенджеры на кодовый доступ, но дать его в руки Юнги хотелось. К сожалению, вся доверчивость пластиковая и безжизненная. Он испытывает такое сожаление, что созданная им легенда никак не вписывается в реальные мотивы, о которых безумно сильно хочется рассказать и не получить нож в грудь. А имеет ли он право на прощение такой лжи? Он же поступает, судя по всему, как брат — как предатель, но предательство Чона младшего для него самого кажется куда ужаснее: он изначально начал все со лжи. Безнадежный взгляд обращается к потолку — на нем россыпью оставлены точки белой краски, словно звезды — и пускает в голову зерно сомнения, которое стремительно разрастается, занимая все подсознание и пронизывает каждую клеточку тела, отчего Хосок ежится. Как долго он готов поддерживать легенду? Способен он на это, если затянет с расследованием ради другого? Того, кто сейчас оставил его ненадолго, кто тепло прижимался со спины и горячо дышал в шею, всем собой показывая удовлетворенность и умиротворение? Достоин ли Хосок такого? Он может держать ложь до конца их общения? А когда конец, даже примерный? Хосок не знает ответы. Ни на что в этом сраном списке в голове, хаотично мечущимся из угла в угол. Как же хочется вернуться назад и правда приехать ради блога, а не этого чертового расследования, в котором Юнги теперь не самый крайний. Вздыхает, закрывает лицо ладонями. Как же не хочется лгать. Ком в горле давит, лишает возможности дышать, руки слегка подрагивают. Недосып ли это или нечто большее, как, например, последствия отыгрыша и сожаления? Он надеется на первое. Он не хочет ничего испытывать за собственную ложь, никак нести за нее ответственность, только пустота внутри и снаружи. Уехать. Можно же просто это сделать? Хочет ли? Нет. Больно ли будет? Он не уверен, но закусывает губу, понимая, что так просто не сбросит это с плеч. Воздух становится совсем удушающим, он сжимает волосы на затылке и ложится на бок, сжимаясь. Сон вновь накрывает внезапно и слишком болезненно. Теперь терзания ярче проявляются в разуме, занимают все пространство и прибивают к стене забитого ненавистью и безысходностью Чона, вынуждают безмолвно кричать и жмуриться. Одному так пусто и незащищенно, что хочется просто очнуться и никогда не засыпать в одиночестве, а если не дано — вовсе не спать. Однако желания давят шаги черного месива, сложившегося в монстра, выросшего из семи сомнения. Голоса за пределами сна трепетно дергает его из настигнувшей тучи, Хосок морщится и оглядывается еле открытыми глазами — никого не видно, но громкие эмоциональные возгласы достаточно яркие. Отдаленно слышно присущая Чимину интонация. Чон одновременно хочет увидеть его, но в то же время боится накалить обстановку. Открыв глаза полностью, он садится, больно ударяясь о потолок в звездах. Зажмурившись, трет лицо: достало все, нужна передышка. Как бы не хотелось, у жизни иные планы; он медленно покидает машину и поправляет одежду, как и шнурует обувь. Сейчас не так прохладно — лишь утренний некомфортный налет погодных условий — он идет к воде, садится на корточки, ополаскивает лицо, попутно позволяя себе попробовать воду и тут же морщится — ужасная, что вполне логично. Вытирается о низ худи. Их уединение напоминает о себе привкусом песка на губах и крупинках на лице. Бессильно вздохнув, он спешит избавиться от дискомфорта, однако лучше не становится и он медленно плетется вдоль воды в поиске укромного места. «Отлить» и ему захотелось. За толстым деревом он обнажать нужную часть тела и тупит взглядом в кору ствола. Хотел бы он обнажиться перед Юнги? А позволить себя укусить? Ведь сейчас укус вызывает не раздражение, а какой-то теплый трепет, ранее был спрятан под шоком. Он вспоминает про такую же отметину на шее Юнги, он однозначно доволен проделанной работой. Он заканчивает и поправляет брюки. Оглянувшись, следует к воде, чтобы умыться вновь, Жажда пожирает до невозможного, еле находятся силы это терпеть и не начать пить из водоема, полного всякой дряни. Вспоминает машину Чонгука — там всегда есть вода, жевательная резинка и влажные салфетки. А также кислые разноцветные конфетки, вечно теряющиеся от неприметности. От мыслей о них непроизвольно выделяется слюна, он быстро ее глотает, будто как-то поможет с недостатком воды. В машине Юнги дай бог найти рассудок, чем что-то материальное(не презерватив. Хосок так нашел по случайности и был особенно недоволен ни чужими шутками, ни пошлой во всех смыслах серебристой упаковкой). Может, она влияет также, как и это место и Хосоку просто нужно уехать и эмоции потухнут? есть же такие люди, что принимаются за проходных, да? Юнги — такой? — Как там говорил Чимин: все дороги ведут в Рим, а диалоги — к Юнги? — бормочет под нос неоспоримую истину Хосок и лениво добирается до машины, которая уже какое-то время не грустит в одиночестве. Чимин уткнулся в детали под открытым капотом, Чонгук озабоченно посматривал на трудящегося, а Юнги изучал недавно вышедшую модель телефона, который ему доверили. Напряжение и апатия охватила всех, воздух тоже накалился от безысходности ситуации и трудности решения проблемы. — Больше не гоняй так по еле живой дороге, — вздыхает устало и вовсе не зло Чимин. Заметив подошедшего Хосока, быстро кивает, вытирая руки о худи Юнги, которое тот стянул и остался в одной майке. Хо принял это как положительный расклад к нему и немного поободрел. — Я не сильно гнал, дорога говно просто. — Мы заметили, — вставляет пять копеек Чонгук и слегка улыбается, видя блогера. — Привет. — Привет, — он обходит Чимина и встает около Гу. — Так хорошо, что получилось дозвониться, не ситуация, а ужас какой-то. — Именно, — вздыхает Чи и бросает толстовку Юнги. — Больше так не срывайся. — А ты — не доводи меня, — ищет крайнего Юнги, хмурясь. Перебороть себя ему довольно сложно, но он справляется, и Хосок довольно улыбается. — Давай поговорим в гараже? Наедине. Я помогу с тачкой, м? — Ты ему угрожал, Хосок? — усмехается Чи, оборачиваясь. — Или удалось в голове поковыряться? — Мои заслуги тут минимальны, — он поднимает руки в проигрышном жесте, прикрыв глаза. Смешок с ругательства под нос Юнги он не может упустить. — Ладно, посмотрю на твое поведение, — выносит вердикт Пак, затягиваясь с новой курилки. — Но машину я не дам трогать, ты все испортишь. — Это моя детка, вообще-то, — возмущается гонщик, рука его скользит по белому корпусу, покрытому следами краски из баллончика. — Ты слаб в таких вещах, не истери. Я ж прочь не гоню, — жмет плечами. Курит. — У вас, кстати, случайно сигарет нет? — загорается Мин, посматривая на друзей. — В бардачке. Вода нужна? — Чи обращается к Хосоку. — Буду очень благодарен, — слабо улыбнувшись, кивает. — Там же найдешь. Влажные салфетки в кармане сидения, может, пригодится. — Ага, — кивает Хо и оборачивается на Юнги, что взглядом зовет с собой. Что-то между Чимином и Чонгуком поменялось за время их отсутствия. Напряжение общее спало, Пак даже шутит — а это многое значит, ведь с тех пор, как Хосок стал слишком важной для Юнги фигурой, он не позволял такой расслабленной манеры общения. Машина стоит поодаль: Чимин решил не добивать и так неровной дорогой до этого. Часть дверей осталась открытой — наверное, тут все-таки очень далеко от города, что он позволяет подобную невнимательность. Трава противно щекочет сквозь ткань одежду, забирается под штаны и царапает кожу. Хосок морщится. Юнги воодушевленно достигает машины и трясущейся находит рукой сигареты и зажигалку. Мается с минуту с новой упаковкой, и наконец-то закуривает, блаженно выдыхая подобие стона. — Я думал, не доживу, — он опирается о закрытую дверь тачки и довольно отклоняет голову назад. Хосок усмехается, наблюдая. Тем и привлекает внимание. — Что? — Ты просто так…слабо выглядишь из-за них, — он кивает на зависимость. — Поучаствуешь? — ехидно спрашивает гонщик, глубоко затягиваясь. — Составлю компанию, может быть? — вскидывает бровь Хо, искренне не понимая формулировки. — Нет, — Юнги изящным движением очерчивает круг сигаретой, — выкурить одну, как вчера — это поучаствовать. — Пожалуй, откажусь, — мотает головой Хо. Его вовсе не привлекает подобного рода деятельность – делает его слишком слабым. — Вообще, я за водой пошел, а не чтобы с тобой постоять. Конец фразы добавляет, чтобы никто не расслаблялся и лишнего не думал. — Ах, воду, — губы растягиваются в самодовольной улыбке. Хосок не знает, что пришло ему на ум, да и не хочет. И очень сильно сожалеет, что не взял бутылку с машины самостоятельно. Юнги заглядывает в тачку и берет нужное. Прозрачная тара покрылась конденсатом, от руки Юнги влага выделяется больше. Усмехнувшись, предлагает самому взять предмет. Ага, Хосок не такой наивный! Он знает, что дразнят. Но, — вздох — выбора очевидно нет. Он подходит, тянет руку, заранее зная, что Юнги поднимет ее над головой и гадко усмехнется. Хосок, раздраженно вздохнув, смотрит на воду и, имея преимущество в росте, находит уверенность в том, что может без проблем забрать ее и наконец-то утолить жажду. Так поначалу и выходит: он делает шаг, сунув нос обуви меж чужих ног, подается вперед телом, чтобы забрать, однако оступается, недостает, теряет равновесие и падает на чужую рельефную грудь. Лица их слишком близко — стоит Хосоку податься вперед, так он коснется чужой щеки. Она выглядит приятной и мягкой. Он сглатывает. И, естественно, краснеет, схватившись свободной рукой за чужую выше локтя. Улыбка теперь растянулась жутко мягкой. Солнечный свет играется на бледной коже, в контрастных темных волосах, оставляет блики на манящих глазах с подрагивающими ресницами. Рука мягко опускается на талию и прижимает тело сильнее, хоть вытянутая вверх кисть с желанной водой все еще высоко поднята. Внезапно взгляд меняется — Юнги будто пугается, осознает их близость — а улыбка становится искусственно гадкой. — Напоить? Черт. Он мог выдать что-то приличнее, приятнее и менее озабоченное? Почему Юнги всегда такой противный, озабоченный, грязный, отталкивающий…горячий…? Хосок смаргивает внезапное умозаключение и пытается оттолкнуться от гонщика, но тот не позволяет. Умело разворачивает и прижимает к капоту тачки, с левой рукой делает то же самое, аккуратно держа меж пальцев сигарету. — Обещаю быть осторожным, — он отпускает запястье и аккуратно заправляет прядь волос за ухо, оказываясь слишком близко. Это чертово расстояние столь соблазнительно, что Хосок еле находит силы отстраниться и отвернуть голову. — Это бред, Юнги, — он садится на капот и вздыхает. — Держи недотрах при себе. — Почему сразу пошлое-то, а? — Разве бутылка в твоих руках и меж моих губ не вызывает ассоциаций с членом, — он недовольно складывает руки на груди и закидывает ногу на ногу, тем самым отдаляя Юнги от себя. — Какие гадости, ужас, — гонщик садится рядом, прижимаясь бедром. — Я просто хотел побаловаться… а то всякое в голову прийти может. Последнее говорит чуть тише, смутившись. — Ну, обойдешься, — жмет плечами Хо и принимает протянутую бутылку. Жажда слишком замучила, оттого он быстро открывает крышку и начинает жадно глотать воду, словно ребенок, пришедший с улицы на перерыв. Юнги поворачивает голову и усмехается, прежде чем произнести: — Но смотреть никто не запрещает. Хорошо глотаешь, пригодится. Хосок широко открывает глаза и не сдерживается — плюет рефлекторно всю воду и намеренно поворачивается к гонщику, чтобы жидкость осталась на нем. — Ты придурок?! — чуть ли не пищит Юнги, отряхивая джинсы. — Чтоб хуйню не говорил, — Хосок выливает содержимое бутылки тому на голову, пока литр не опустошается на половину и довольно выпивает треть остатков, пока Юнги пребывает в, мягко говоря, шоке. Широко открытые глаза не верят в происходящее, а сжатые кулаки так и хотят его избить. Но Хо знает, что такому не бывать, поэтому невозмутимо закрывает бутылку. — Я отомщу, когда мы встретимся дома. — И как же? — буднично-искренне интересуется Хо, бросив бутылку на траву. — Придумаю, пока буду с Чимином в гараже, — Юнги прекращает ковырять зерна сорванного дикого колоска, так как семена в нем закончились. Сигарета намокла, поэтому он, вздохнув, закуривает новую. — Решил послушать меня и уделить ему время? — усмехается Хо, посматривая на друга. Сигарета, учитывая, что он давно не ел, выглядит слишком привлекательно. Он закусывает щеку изнутри. — Ну типо, — признается Мин, пожимая плечами. — Он точно говорил с Чонгуком — видишь, какой спокойный. Или они договорили, а, может, наконец-то переспали. Не важно что — главное какой-то рычаг давления был оказан. Еще и приехали они вместе, на одной тачке. А Чонгук свою тачку где попала не бросает, если он слишком далеко от города и машина не около наших квартир. Разузнаешь? — Что? — Хосок отрывает взгляд от сигареты и поднимает на лицо. — Ну, ты сто проц поедешь к Чонгуку — он хоть накормит. Хотя, я и сам сейчас не против поесть. Но, как ни крути, ничего хорошего до конца работы не светит. Да и после тоже. Почему я вообще соглашаюсь помогать Чимину, а? — он вздыхает и тянет сигарету Хосоку. — Ну вижу ж я, что хочешь. Но не заставляю. — Ладно, плевать, — сам себе вздыхает Хо и затягивается с чужой помощью. Запястья Юнги он не касался — только губами сигарету. И, возможно, немного кожи пальцев. — Так что про Чонгука? — он выдыхает тонкую струю дыма из сведенных губ, вопросом пытаясь разбавить неловкость. Юнги сам себе усмехается и втягивает дым. Хосок предполагает, что вызвало такую реакцию, но не акцентирует внимание. — Посплетничай, дурак. Будто вы этого не делаете. — Окей, скажу, что будет интересного, — соглашается Хо и вновь смотрит на сигарету. Боже, что с ним делает голод? И как же он хочет приготовить еду сам, а не есть чужую. Может ли он просить об этом Чонгука? Стоит попробовать. — Думаю, надо идти обратно, поможем с тачкой и разъедемся по своим делам. Ближе к семи я припрусь домой, наверное. Ну, Чимина я пошлю, если он начнет уговаривать остаться еще. — Только поговори с ним в середине, чтоб не перед уходом, типо обсудили и плевать, можно идти. — Ага, я так и думал, — он протягивает сигарету, Хосок затягивается.

***

— Как вы вообще тут спали? — искренне спрашивает Чонгук, пытаясь улечься в салоне. — Это пиздец! — Так мы не переизбыток тестостерона, в отличии от тебя. — Я не перекаченный! — возмущается Гу, вылезая из машины, крехтя. — Это ты не можешь накачать ничего, кроме рук и груди. — Так я не перекаченный, — он обращается взглядом к Чимину с курилкой. — А ты что думаешь о Чонгуке, Чимин? — и корчит такое самодовольное лицо, какое Хо никогда не видел. — Чонгук органично накачан, а ты сверх мужик, а снизу — школьница до полового созревания. — Я — органично накачан? — загорается Чонгук. Щеки, кажется, слегка покраснели. — Не придавай очевидной оценке слишком большое значение. Хосок также ответит, да? — Не могу сказать что-то определенное, тут дело вкуса каждого. — Вот оно как, — Чонгук пристраивается рядом с ним и Юнги около капота. — А твой вкус? — Ты…извини, конечно, — Хосок отводит взгляд в сторону, потирая шею, — широковат….но это только мои предпочтения! как друг ты прекрасен! — Вот как, — Юнги притягивает Хосока за талию и кладет голову на плечо. — Широкий он? — Ты слишком низкий, Юнги, — закатывает глаза Хо и вздыхает. — На пару сантиметров! Ты дурак, Хосок! Это незаметно, — толкает от себя блогера и складывает руки на груди. — А в другом месте эти пару сантиметров могут быть решающими, — пускает шутку Чимин и обходит тачку. — Нам нужно ехать. Юнги, пойдем, поможешь. Дорога ощущается намного дольше, чем вчера вечером — и скорость, и маршрут выбраны безопасные. Сегодня Юнги даже не претендовал на место рядом с водителем, хотя Чонгук готов был уступить: он отмахнулся, поясняя, что хочет спать, и сел назад, к Хосоку. Лишний раз они не касались друг друга, но Мин так и норовил упасть на чужое плечо, быстро погрузившись в глубокий сон. Вскоре Чон и сам засыпает, отклонив голову на спинку под мелодичный звук мотора. Чимин переодически ускоряется, но вовремя вспоминает про машину на привязи. Также ощущается неопытность в движениях, возможно, такие ситуации довольно редки и у него нет опыта. Сколько бы не говорили про Юнги как о гонщике, всегда называют лучшим среди лучших и не упоминают несчастные случаи. Не было ли их? Или не принято говорить? Может, Хосок навлек такую беду? Внезапно его трясут за плечо — мягко, но требовательно. Это Чонгук, он кивает на выход. Хосок осматривается: они около квартиры Чимина, Audi стоит под окнами. Смотрит на Юнги — он вновь норовит скатиться на плечо — и решает помочь: аккуратно кладет на сидушку и кое-как выбирается из крепкой хватки и уже жалеет, что вообще проявляет хоть малейшую заботу. Выругавшись, выходит из машины и тяжело вздыхает. Чимин тем же медленных ходом, махнув на прощание, покидает их, а Чонгук привлекает внимание сигналом разблокировки машины. Они садятся и срываются с места. Ощущается это именно так из-за пытки медленной езды до этого, да и Хосок как ни крути привык к большей скорости за время нахождения тут; и не сказать, что привычка плохая — ему искренне нравится, как любой экстрим, не касающийся озабоченности Юнги. Хотя, это стоит под вопросом. Он не может отрицать, что пробуждается неопределенные и давно забытые ощущения, которые добавляют остринку в существование. И это далеко не минус. Живот вновь начинает урчать. Хосоку неловко, он втягивает его, в надежде на то, что станет тише, но это не помогает. Чонгук смеется. — Нужно заехать за продуктами, — озвучивает решение Гу. До приличных гипермаркетов довольно далеко, так что парень позволяет себе превысить привычную для него скорость. Выбор пал на торговый центр в сине-желтых цветах. Тележка с постукиванием катится вдоль стеллажей. Мысль о приготовлении еды так и крутится в голове, но Хосоку это кажется наглостью. — Слушай, — он смотрит на продукты в отделе охлажденного мяса. Чонгук, забывшись, уходит чуть вперед и спешно возвращается. Тогда тот продолжает: — Я могу похозяйничать на твоей кухне? — Да, конечно! — радостно отвечает Чонгук, — Я могу помочь? — Немного. думаю, да, — он неуверенно кивает. — просто еда для меня — интимное. Редко кого подпускаю. — Я тебя услышал, не лезу, — он осматривает мясо. — А что хочешь? — А что Юнги ест? Звучит слишком наивно и искренне. Осознав, откашливается и отводит взгляд. — Ну.. и ты, и Чимин. Вдруг они заглянут. — Ты знаешь, что не заглянут, — Чонгук подается чуть вперед, заставая врасплох Хосока, похожего на испуганное животное. — Передо мной можешь быть честен. — Хорошо, — закрыв глаза, выдыхает. — Что ест Юнги? — Он по базе любит мясо, грибы. Красное мясо он с определенного периода жизни старается не есть. — У него был какой-то очень травмирующий опыт? — невзначай спрашивает Хо, не надеясь получить и крупицу ответа. И тут же дополняет для полноты картины. — Запрет на палочки для еды, запрет на красное мясо, на музыку в авто, на яркую одежду, на еще что-то, но очевидно, что гной идет с одной раны, я прав? — Юнги сам расскажет, если посчитает нужным, — скромно отвечает Гу, поведя губой с проколами. — А так он обожает курицу. И не что-то невъебенно сложное. Нужно простое, но со вкусом и текстурами. — Он один рамен ест, что за требования? — громко возмущается Хосок, отходя от прилавка с мясом. — А у него есть выбор? Хосок молчит, все понимая. Становится намного грустно. Джисок отлично готовил. Навыки, наверняка, все реже применялись из-за стиля жизни, но, наверное, иногда радовали. Он сглатывает. — А ему готовили? — Да. Тот, кто ближе меня. — он кладет макароны в тележку. Для себя или Хосока — неясно. — Он отменно делал это, имей ввиду. — Да я тоже не промах, — бурчит Хо, вспоминая, как в детстве брата расхваливали за его навыки. Аж тошно. Его до определенного момента переоценивали, а после и не знали, как ценить. Оттого Хосоку слава и не досталась. — Давай тогда принимай решение о продуктах, я поищу протеин. — Принято, — кратко отвечает Хо, задумываясь. Макароны, все-таки, пригодятся. Полчаса он изучал незнакомый по расположению продуктов магазин и пытался собрать нужное в одну кучу — получилось с трудом, ведь он ест только определенные марки продуктов, и связано это не с финансовым положением. В конце концов он настигает Чонгука с новой тележкой, в которую он закинул и обещанный протеин, и всякую бытовую мелочь. Окинув чужой выбор, Гу усмехается. — Болоньезе? Думаю, Юнги оценит. — Правда? — вспыхнув, спрашивает неуверенный до сих пор Хосок, сжав ручку тележки еще крепче. — Ага, че мне врать, — пожав плечами, разворачивается к ряду касс самообслуживания. — Тебе еще что-нить нужно? — Нет, я закончил. — Замечательно. Значит, можно и на выход. К Чонгуку они едут в тишине, посматривая сначала на дорогу с людьми и транспортом, а потом — на менее заполненную, но все еще благополучную. Чонгук довольно удобно устроился: все еще рядом с Юнги и остальными, но на достаточном расстоянии, чтобы район, полный разрухи, на него не влиял. Сейчас Хосок хотел бы подобного — подобного уголка подальше от мрачности и треснувших стен. С Юнги или нет — он не готов признаться, но очевидно, что одному сейчас ему будет достаточно пусто.

***

Чонгук кратко показал расположение посуды и прочей утвари и поспешил оставить Хосока наедине, пожелав удачи. Тот принял это с улыбкой и благодарностью, отметим в очередной раз изобилие всего необходимого и испытав легкую грусть за то, что пассия его не избирательна в еде. Следующий час кухня наполнилась вязким ароматом соуса, специй, мясного фарша и едва уловимым запахом макарон, бурлящих в кипящей воде. Процесс медитативно повлиял на Хосока — настигло ощущение нахождения дома, когда он занимался только съемками, готовкой и редкими выходами в свет, еще до омрачения жизни смертью родной крови. За мытьем посуды и многозадачностью из головы вышло все, что тревожило и мешало. Эффект, к сожалению, временный, но он позволил ненадолго выдохнуть. Желание заниматься готовкой раз в пару дней вновь в нем ожило, он совсем позабыл, за что так обожал тратить на приготовление несколько часов, а потом довольно ужинать за просмотром сериала или ролика. Позади слышатся шаркающие в тапочках шаги. Возможно, Чонгук специально заранее дает о себе знать, так как обычно ходит довольно тихо. Хосок выдыхает, сжимая ложку крепче. Атмосфера тут же трескается, напоминая, где он на самом деле. — Слушай, — нарушает тишину Чонгук, все таки не сдержав свое любопытство.. — Между вами что-то случилось? — медленно проходит и садится на стул. Взгляд направлен в спину, отчего Хосоку становится некомфортно, рука тут же теряет хватку и начинает подрагивать даже от помешивания мяса. — Почему? — глухо отвечает вопросом на вопрос и сглатывает. Наверное, стоит повернуться. — Юнги никогда не теряет бдительность на дороге, — теперь Чонгук может видеть зажатую позу и напряженный взгляд. — А тут такое. Я типо не думаю, что ты главный виновник, мне важно понять, что привело к поломке машины. Просто пойми: в гонках он внимательнее всех, он не допускает подобного в критической ситуации, он слишком сконцентрирован. А тут на тебе — в быту случилась такая хуйня. — Может, это их диалог с Чимином? — жмет плечами Хо, глянув на мясо. — Чимин тебе рассказал? — пытается встать на одну сторону с Чонгуком, чтобы перестать быть центром. — Нет, в этом и дело, — он вздыхает и нервно постукивает по краю стола. — Может, это ты все-таки? — Я наоборот пытался быть мягче, не выношу подобные обстановки, — он ведет губой и отводит взгляд к окну. Прокручивает вчерашний вечер, особенно момент тормоза и химический запах. Какая-то фраза точно уплыла из его разума и из-за нее единый пазл не собирается. Хосок решает оттолкнуться от иного – своих ощущений — и его озаряет. — Я очень сильно хотел исчезнуть — чтобы никаких эмоций не вызывать ни у кого. Поэтому сказал, что Юнги может просто увезти меня из района и на этом закончить все, — наблюдая за реакцией, которая не позволяет оценить сказанное, — тогда он и резко затормозил, после спросил, не охуел ли я, — вздыхает. Чонгук усмехается. — Все? — довольно улыбается тот. — Сказал еще, что мне не нужно о таком даже думать, так как ему и тебе не плевать на меня. Потом он понял, что был слишком открытым. И нам стало неловко. На этом все. — Боже, — смеется Гу, — я не могу с него. Влюбленный волк уже не хищник, так же говорят? — Ну, не думаю, что его это касается, — потирая шею, краем глаза следит за тем, как Чонгук приближается и опирается по обе стороны от Хо. — Все ты понимаешь, просто не признаешь, — моментами Чонгук, будучи очень мягким и беззаботным, может становиться серьезным до дрожи. — Почему же? — Не хочу признавать то, что делает меня слабым, — признается Хо и резко разворачивается, услышав шипение вытекающей воды. Чонгук отходит и протягивает бумажные полотенца. — Вроде, ты с Юнги ну очень разный, а с другой стороны… так приколами похожи своими. «По настоящему схожими нас делает один призрак за спиной» — неожиданно приходит на ум Хосоку. Всего на секунду, но этого достаточно, чтобы стало тошно. — Возможно, — жмет плечами, оттирая поверхность. — Извини за это, я все отмою. — Все ок, — похлопав по плечу, удаляется с кухни. — Я работать, позови, как будет готово. Хосок запоздало кивает в пустоту и поворачивается. Пахнет вкусно, но разум слишком далеко, чтобы это отметить. Разве все так очевидно? Он медленно опускается на пол, крепко сжимая пальцами края столешницы, и зажмуривается, слегка и намеренно ударившись лбом о дверцу. Раз Чонгук, знающий Юнги настолько давно, понимает, то опровергать нечего. Раньше Хосок был только рад такому раскладу событий, ведь он может так близко подобраться и так многое узнать, но сейчас…. Сейчас он желает только избавления себя от лживости и искренности чувств, которые исходят от двух сторон. Точно ли Хосок является собой? Отыгрывает ли он удобство для расположения или позволяет себе на какое-то время быть слабым? Закончив с ужином, он из приличия принимает участие в трапезе, съедая меньше обычного. Чонгук отмечает прекрасный вкус и отлично вписывающийся в блюдо зеленый горошек, Хосок кивает. Мысли никак не отпустят: новое на ум не приходит, но повторно играющие, заевшие пластинкой, сверлят дыру — черную и огромную — в которую проваливается все, даже уверенность в своих ощущениях. Так ли ему хорошо, так ли он хочет остаться? Чонгук предлагает положить побольше в четыре порционных контейнера. Хосок только кивает, ободряюще улыбаясь, а потом спешно уходит мыть руки. Смотрит в зеркало. Он достаточно устал и настолько же доволен проделанной работой. Юнги, надеется, понравится. Краснеет. Может, это хотя бы не ложное? Умывается. Нужно выглядеть достойно перед Чонгуком. Они выходят, садятся в машину, едут. Чонгук громко слушает музыку, в салоне умеренная температура. Момент ощущается как новое и не запачканное этим местом. Как противоположный мир, в который Хосоку хочется вернуться, но и хочется остаться. Искренне ли? Достигает квартиры, скромно с натянутой улыбкой попрощавшись. Он упускает все — как друг уезжает, как противно скрипит ключ в замочной скважине, как тяжело закрывается дверь, как глухо проворачивается замок изнутри, как шуршит пакет, как ставится все в холодильник с пивом и энергетиками. Хосок упускает неловкость, которую столь сильно испытывал от представления реакции Юнги, и просто завалился на кровать, стараясь сконцентрироваться на чем-то. Позже взгляд замыливается и он, наконец-то, засыпает, о чем мечтал остаток дня после той ужасной ночи. К счастью, снится буквально ничего — черный экран шипел и издавал помехи, которые скорее усыпляли. Иногда искажения выдавали очертания лицо Юнги: мягкие черты лица, сведенные черные брови, бледные губы, ожог и отметка на шее. Хосоку становилось чуть приятнее, он аккуратно приобнимал сам себя сильнее, борясь с одиночеством. Редкий шум за окном не вызывал ни секундного волнения — привык ли он? — а садящееся солнце отняло дискомфорт у глаз. Диван он занял излишне нагло, что чужое присутствие вызвало бы пробуждения. Так и оказалось — Юнги лег шумно и резко, легкими касания коснулся талии со спины, но убрал, наверное, посчитав излишним. А Хосоку это лишеее так необходимо, что он повернулся на спину, чтобы рассмотреть виновника собственного пробуждения. Мин, ухмыльнувшись, ведет пальцем по скуле проснувшегося и жутко недовольного. Рука подпирает голову, оттого гонщик немного нависает. Хосок закатывает глаза и молча, не желая ни себе, ни Юнги, ни грабаному миру и уж тем более брату объяснять поведение, поворачивается к парню и совсем невесомо утыкается макушкой в чужую грудь в надежде вновь уснуть. Ладонь гонщика мягко касается волос, немного заступорившись от наглости, но тут же вздрагивает, будто владелец ее осознает излишество происходящего. — Знаешь, — бесцеремонно отодвигает от себя Хосока, всматриваясь в лицо. — Я говорил про месть за воду. — Ну? — устало интересуется, закатив глаза. — Рот открывай. Буду обливать, но другим. Хосок аж с дивана падает, ошарашено выпучив глаза на Юнги. — Ты идиот! Иди нахуй! Я на одном диване с тобой лежать не буду! — начинает Хосок, нелепо поднимаясь с пола и отходя подальше. — Шучу я, — улыбается со слабой усмешкой Мин, садясь. — Хуйня шутки. Ты, между прочим, меня разбудил. — А нехуй так спать. — Как? — сердито складывает руки на груди, интересуясь. — Так. — Опять не признаешь уязвимость? — уже мягче спрашивает Хо. Юнги отводит взгляд. — В моей голове копаемся только по разрешению, — он медленно поднимается с дивана и следует на кухню, аккуратно обойдя все еще испуганного Хосока. — Давно дома? Может, есть хочешь? — Ах, да, есть, — вспоминает тот, спешно достигая кухни. — Там… — Чонгук вручил это? — раздраженно Мин вертит в руках контейнер. — Он же знает, что я не ем ничью еду тут, даже его. — Это мое, я готовил, — обрывает на полуслове ворчания Юнги, тем самым привлекая внимания. В тусклом свете с потолка удается лицезреть смятение, широко открытые глаза и дрогнувшие в попытке вопроса губы. Но Юнги так и молчит, уставившись на сожителя. Хосок трет шею и закусывает щеку изнутри. Неловко… Зачем Чонгук дал ложные надежды? Почему он не сказал, что Юнги не ест готовое в своей квартире. — Прости, что? — все еще потерянный Мин собирает силы на единственный вопрос. Затем он ставит контейнер на стол, что получается довольно громко, и делает шаги к Хосоку — такие же твердые, как и его взгляд. Склоняет голову на бок, ожидая. — Я…готовил, — сглотнув вязкую слюну, отвечает Хо, избегающе опустив глаза к полу. — Чонгук сказал, что тебе может понравится, вот я и решил не только для себя….Если не ешь — просто Чонгук этого не сказал — то можешь выкинуть, там, ничего страшного…или я съем… — Хосок, — Юнги резко хватает того за плечи, мягко сжимая помятую футболку. По телу проходит дрожь, он наконец-то смотрит на гонщика — непонимающе и ожидающее. А слегка испуганно из-за непонимания реакции. — Замолчи. В нос ударяет запах сигарет — его излишне больше обычного, наверное, он скурил слишком много. Хочется выкурить за компанию, разделить этот запах. — Что? — он смаргивает недопонимание и вновь кусает щеку. — Не говори этот бред, идет? Просто… молчи, — он резко выдыхает. Нервность отражается в бегающих глазах, в подрагивающих руках, в частом дыхании, и все это растворяется, стоит ему прижаться — обнять крепко-крепко за плечи, уткнуться носом в плечо, почти как в машине этой ночью. Щеки моментально вспыхивают, глаза широко открываются и направляются на макушку — темную и сальную от долгого пребывания вне дома, как и у самого Хосока — руки подрагивают, не зная, куда себя деть. Обнять в ответ он сил так и не находит — Опускает, левым запястьем цепляясь за дверной косяк, поджимает губы и сглатывает. Юнги совсем затих, не шевелясь, полностью утонув в том, что чувствует. А Хосоку эти ощущения не ясны вовсе, но, если честно, хотелось бы разобраться. Хосок, наверное, слишком громко выдыхает от внезапной духоты меж двух тел, поэтому Юнги слышит довольно отчетливо и отлипает, опомнившись. Он отодвигается, не отпуская плеч, сглатывает, смотрит в глаза чужие, да так, что сердце сжимается. Хосок назвал бы это слишком открытым и беззащитным, каким Юнги себя не показывает, но каким, возможно, он остался в глубине души. Молчит, не движется, но все таки рискует, наклоняясь вперед, чтобы вновь малось воздуха могла пройти между ними. — Можно еще кое-что сделать? — он опускает взгляд к губам и облизывает свои, а потом, с замершим дыханием, смотрит в глаза. Хосок отводит взгляд. Все построено на лжи. Черта, как и ложь, были построены до приезда сюда. Нельзя позволять ей рваться до точки невозврата, как тяжело бы это не было. — Я… не готов, Юнги. Не лжет, признается искренне — как ощущает себя внутри. Без расследования, наверное, он все равно не позволил бы такое себе, по крайней мере, сейчас. Но тогда судьба попросту не завела бы сюда, он бы не встретил Юнги. Огромное упущение. Хосок не хочет этого. Он хочет мира, созданного во лжи. — Если я коснусь тебя ни ниже торса и не выше шеи? — наклоняется к поникшему лицу. Мягкий голос возвращает из мрачности разума. Хосок неловко кивает. Юнги наклоняется — как обещал, ни к интимным местам — к плечу и мягко касается губами. Хосок ощущает, как тепло и трепет разливаются от поцелуя, у него никогда такого не было, и закрывает глаза, надеясь после произошедшего за последние дни раствориться в нынешнем моменте и остаться легким ароматом сандала в квартире. Вместе с Юнги, который стал бы табаком. — Спасибо, ценю, блять, такое. Особенно от тебя, Хосок. — Слишком уязвимо, не находишь? — остатками сил язвит. Нужно запачкать приторную сладость, нельзя поддаваться. — Мне плевать, — он не обнимает: кладет голову на плечо и опускает бессильно руки. — А если оно невкусное? — Мне плевать. — Да ну? Чонгук тебя балует, может, кто еще до меня? Я вообще не крутой. — Для меня не имеет никакого значения, Хосок, — раздражается Юнги, легонько ткнув кулаком в бок Хосока. В этих словах было что-то, что сжало внутри Чона тугой узел, будто накрыло волной без проблеска света и возможности всплыть наружу. — Можно я просто запру у себя, ты будешь готовить и встречать меня с гаража и гонок, ну и к Чонгуку и Чимину и куда захочешь гонять будем, м? Ты ж депресня, тебе ничего не интересно, а у меня интересы есть. — Пахнет не домашним арестом, а добровольным сожительством, — усмехается, уокончательно отпуская произошедшее. Ненадолго, конечно, до момента, пока можно будет снять маску. — Ну, только таким образом можно тебя тут оставить, — он выпрямляется, смотрит в глаза. Видно, как он хочет перейти черту дозволенного, как тяжело это дается. Хосоку тоже хочется, но совесть не позволяет. — Пока что я тут. В ближайшем будущем — тоже. Я не уйду, не оповестив заранее. И предпосылки будут, ты заметишь. Глубже дыши и иди ужинай, не думай о том, что еще не случилось. Они никогда не обсуждали это. Наверное, стоило посвятить этой теме более длительный диалог, но получилось иначе. И Хосок не знал бы, что сказать, потому что в сложившихся обстоятельствах без бездушного поисковика правды Чона ему сложно просто попрощаться с гонщиком, довольно свалив в закат с разоблачением на Глосса-убийцу. Хочется уехать, но в более отдаленный угол, где он не потеряет связь с людьми, появившимися тут. Юнги кивает, мягко осматривая чужую фигуру. Никакой похоти за диалог, даже в касании. Удивительно, но Хосок не может отрицать приятность от этого. Без привычной колкости гонщик греет ужин, приглашает разделить порцию или просто поприсутствовать, нахваливает, благодарит и зовет лечь после душа спать, так не поборов неловкость и заняв диван отдаленно друг от друга. Наверное, впервые в квартире настолько тепло и спокойно. Хосок зажмуривается. Судьба слишком добра к нему с такими грязными мотивами.