полтора убийства

Хосок медленно переворачивается на спину. Кажется, что он проспал сутки после высасывающих эмоций событий, но часы показывают только двенадцать утра. Он поворачивает голову: Юнги, приобняв подушку, растянулся на животе, согнув ногу в колене. Он никуда не спешит, что довольно странно: обычно любая работа с Чимином занимаете больше времени, а тут на тебе — даже будильники отключил. Шторы никто не закрыл, солнце попадает на его лицо по особому, не мешая, а лишь напоминая о красоте его черт. Хосок отворачивается, ему не стоит поддаваться своим же эмоциям и думать излишне много. Стена тусклая, на ней отпечатался тенью его силуэт с мягкими изгибами, не укрытый одеялом или пледом. Вздыхает, кладя на самый ярко выраженный изгиб ладонь — но рука Юнги на талии была бы куда приятнее. Вновь засыпает — незаметно, бредово, теперь до чужого пробуждения, которое пусть и будет тихим, но ощутимым. Спокойное дыхание, редкое движение тела в поиске тепла, легко касание кончиком пальца спины Хосока — все это отсутствием выводит из стабильности и уюта. Он садится на кровать. Трет лицо, осматривается. А дверном проеме он никого не наблюдает, слышит спуск воды бочка, заваливается обратно на кровать, не желая контактировать. Ему неловко: вечер был слишком близким, слишком интимным, слишком откровенным, поэтому утро с оставленным отпечатком, как след от шин на дороге или засос остались тут, в реальности, где нужно отвечать за последствия. Ничего не должно становиться «хорошо», но и игнорировать недопустимо, так как это вызовет больше неловкости их взаимодействий. Слышит шаги на кухне — Юнги не спешит уезжать, стучит намеренно осторожно ложкой в кружках, ставит их на стол, проходит с кухни в комнату. Хосок не спешит открывать глаза, намеренно имитирует ровное дыхание, присущее спящим. Руки он положил на грудь, так и не дотянувшись до пледа. Не очень — даже в одежде ощущает себя оголенным. Юнги усмехается и, скорее всего(даже не «наверное») складывает руки на груди. И не уходит, как назло. — Я знаю, что ты не спишь. Комнату достигает аромат кофе. Голос хриплый, со слабой усмешкой, но не издевающийся. — Я просто никуда не спешу, — не видит смысла больше притворяться Хосок, и открывает глаза. — Я не поспал достаточно. — Как у вас, блогеров, все легко, — язвит Мин, оперевшись о косяк. Хосок пускает взгляд на низко надетые спортивки с вытянутыми коленями. Резинка трусов совсем немного выглядывает. Майку он с ночи не одевал, что довольно прискорбно, учитывая его рельефы и слабость Хосока. — Займусь, когда останусь один, — отмахивается Хо и садится на кровать. — Что-то хотел? — Кофе остывшим пить будешь? — Довольно неожиданно, — без единой издевки отвечает, осматривая гонщика. Он немного нервный — пальцы цепляют заусенец. — Я пью что-то кроме пива, — закатывает Мин глаза. — не всегда тут. — Не было вайба или компании? — хмыкает Хо, надеясь, что намек на его персону, что тут достаточный срок времени. И, если честно, он даже не понимает, как еще не выперли. — Ты пойдешь или мне нахуй в раковину его вылить? — нарастающее раздражение от неловкости выбирается наружу, Хосок не хочет выводить того из себя, но и не позабавиться не может. — Иду, иду, — все таки поднимается с кровати. Проходит мимо, ожидая чужого проявления по привычке и без опаски. Юнги не изменяет себе — кладет ладонь на плечо, тормозит того и опускает подбородок на плечо, мягко поглаживая место поцелуя. — Не занимай большую часть кровати. Заебал,— удивляет выбранной фразой Мин, после толкает мягко на кухню. — Эй! Вообще-то я сплю на маленьком куске, это ты вечно тянешь руки и разваливаешься, — возмущаясь, разворачивается. Прохлада с кухонной приоткрытой щели окна проходится по спине. — Так я тут хозяин, — качает из стороны в сторону указательным пальцем тот, прикрыв глаза. — Могу спать на полу, — жмет плечами. — Или у Чонгука, или вообще у себя в кварт— — Цыц, не надо тут, — потерявший контроль в ситуации гонщик теперь жмет палец к чужим губам. На них ощущаются едва заметные трещины из-за отсутствия должного ухода. — Критикуешь — предлагай, — невозмутимо отодвигает от себя Мина и проходит к столу. — Ты стал слишком часто заикаться о доме, мне принимать это как признак? — садится напротив, раздасованный неудачной попыткой вогнать в краску сожителя. — Ох, нет, ты что, — мотает головой и отворачивается к раковине. — Я ж шучу… а что ты ожидал услышать? — Разрешение касаться тебя, а не… вот это, — он отпивает кофе. Хосок смотрит на кружку. Бортики слегка пожелтели, на ручке — небольшой скол. — Ты разве не уже? Я просто молчу о твоих пальцах. Думаешь, что стоит обсудить это? Просто в машине у нас выбора не было… — от неловкости отпивает. Хосок тоже, собираясь с мыслями. Крепкий кофе без молока с едва ощутимым сахаром согревает горло. — Был, ты мог не звать к себе на задние сидения и не просить прижиматься. — Я не хотел, чтобы ты мерз. Если это что-то очень сильно значило, то не могу сказать о себе тоже самое. — Ты лжешь, — сухо отвечает Мин. У Хосока внутри все сжимается. — Я просто как и ты не могу так легко принимать свои слабости и откровенно говорить о них, — вздыхает Хосок. В горле встал ком, ведь ему очень не хватает предлагаемое гонщиком. — Значит в моей голове копаться можно, а в твоей? — Обмен же был на касание тела и курение, а не углубление в мою душу в обмен на то же с твоей стороны. Кофе на этот глоток кажется противным и менее сладким, а холодок — более ярким. — Если бы меня только это интересовало, то касания были иными и уж тем более я не готовил тебе кофе и прочее. — Я проиграл в этой дискуссии, признаю. Но также признаю неготовность к прямым вопросам о таком. Можешь попробовать лечь ближе, глядишь, я не уберу от себя твои руки. В машине было неплохо спать. — Ты прикидываешься таким проработанным, а на деле — вот, — хмыкает гонщик, довольный разрешением. — Какие на сегодня планы? — совершает попытку развеять обстановку и делает глоток кофе. — Просто как-то ты затянул с нахождением тут. Обычно ваша с Чимином затягивается на больше времени. — Для него я траванулся, — кратко отвечает гонщик. — Сказал, что буду позже. — Траванулся, — вторит Хо, уставившись в окно. Осмыслить слова Юнги дается ему отчего то сложно: может, виной всему периодически слишком ярко всплывающие мысли о ночи в машине и в принципе всем. Непроизвольно трет плечо, где его коснулись губами. Юнги это замечает и хмурится. — Это только отговорка, я относительно хорошо себя ощущаю, — он глотает кофе. — Ясно, — цокает Хо, задумавшись. — Хочешь сгонять до Чимина там? — старается в непринужденность гонщик, поднявшись из-за стола. Выливает остатки кофе в раковину. Хосок свой допивает: холод горького кофе мешается с металлом: кровь пошла с истерзанной щеки. — Нет, спасибо. — А после? Я, в принципе, могу ненадолго заехать, раскидаться с делами. Вообще, это не так важно уж, сам справится. — Тоже нет. Мне хочется передышки. Как-то много стрессовых ситуаций было. Да и ты раньше как-то не так жестко старался держать меня у себя. Кофе его не ободрило. Наоборот — подействовало как алкоголь при принятии транквилизаторов, то есть увеличило тревожно-поглощающие мысли. Он хочет заткнуться, но мысли все сильнее лезут меж извилин наружу черепа. Копились они относительно долгий период, просто ранее он старался это отпустить. А подобное — уж очень плохой сценарий, проверенный опытом. — Между прочим, я ключи почти сразу тебе вручил, — Юнги закатывает глаза и отходит к окну, быстро закуривая. — Ты просто знаешь, что я не рискну уйти без чьей-либо помощи. Сюда даже таксист меня не довез, придурок. — Что у тебя опять началось? — он выдыхает дым в комнату. Большое белое пятно растворяется в воздухе, до Хосока доходит запах табака. Он морщится. Сейчас ему все противно. — Накипело, — он вздыхает и складывает руки на груди. Нужно держать Юнги подальше, нужно не наносить ему и себе вред, каким приятным не был поцелуй в плечо и тепло тела в машине. И засос, который почти зажил. — твои отметины, вечное желание контролировать мое местоположение и все прочее. А сейчас ты понимаешь, что я адаптировался, да и Чонгук есть. Да? Он поднимает глаза на Юнги. Тот, бросив окурок на стол, закуривает вторую, нервно поджигая и матерясь на плохо работающую зажигалку. — Меньше хуйни неси, — сухо отвечает он, пуская дым к потолку. — Больше нравится, когда я удобный? Как мебель или трофей с гонок? — смотреть он не может, как и не контролировать поведение взглядом. — Заткнись, а. Не порть с утра настроение, — Юнги сует зажигалку в карман. — Уже час дня, Юнги. Обычно ты не забивал хуй на работу и уезжал в районе десяти. — Мешаю под меня копать или типо того? — Я таким не занимаюсь. Меня просто бесит. Не конкретно сейчас, а в целом. Ты б меня еще на цепь посадил. — Цепи у меня нет, — задумчиво отвечает Юнги и медленно плетется в комнату. Хосок уже обрадовался, что Юнги накинет толстовку и с зажатой меж губ сигаретой покинет квартиру, на худой конец в добавок заберет ключи, но нет, он возвращается, к сожалению, не с пустыми руками. — Что? — Видишь? — он показывает потертые наручники. — Цепи не могу предложить, уж прости, но есть это, подойдет? — он подается телом вперед и тушит сигарету о кружку Хо, бросая окурок в нее. — правда, увидев тебя в них, голова с катушек слетит: в последний раз с ними я охуенно потрахался. — Ты идиот, — нервно выдыхает Хосок, мечась взглядом от руки с предметом к лицу Юнги, пытаясь хоть что-то понять — шутит ли он или реально хочет заковать. — Я и так это знаю, — он усмехается и незаметно подцепляет одно запястье блогера. Тот дергает в протесте, но Юнги плевать и второе звено цепляется на его запястье. — Ну, что еще скажешь? — Ты все равно меня не услышишь? — Потому что ты несешь бред. — Потому что ты не хочешь его слышать. Ключ дай, — он смотрит на руку. Его это бесит, как и то, что он не заметил. А если бы и успел уследить, то прям уж так отказался? Он тоже не хочет слышать настоящего ответа, который он пытается приглушить колкими ответами и гадостями в попытке задеть за живое. — Он по канонам в заднем кармане штанов. только вот проблема, тут кармана нет, он в трусах, — Юнги умело тянет того на себя, почти роняя, и прижимает к стене. Не сильно, но достаточно напористо. — В принципе, сгнить вот так звучит куда более приятно, чем лезть к тебе в трусы, — вздыхает Хосок. — отвянь, а? — А спорим тебе нравится по принуждению? — смеется Юнги. — Ты так сильно противишься моим действиям, жуть просто. — Такое поведение несет за собой наименьший урон психики, — закатывает глаза Хо, отвернув голову. Его теснота эта так и бесит, так и колит по слабостям, которые не стоит допускать. Он уже достаточно увлекся, пора собирать информацию, вещи и валить прочь. Может, даже без расследования. Главное, чтобы испепелить возникающий все чаще и ярче трепет и интерес не с целями расследования. — Откуда они у тебя? — Подарок, — он довольно улыбается. — Они чистые ес что. — Да плевать. Все равно ты ничего не сделаешь. — Ты так уверен? — Ты много раз говорил, что я типо другое и просто так использовать ты не хочешь. — Так и есть, мне с тобой это не интересно. — Ценю твою честность, — усмехается. — Я уже понял, что ты и такое любишь, рад, что продемонстрировал, можешь расстегнуть и валить работать, я своей работой займусь. — Ни разу не видел, чтобы ты работал, — Юнги, уставший ровно стоять, опирается согнутой в локте рукой о стену у головы Хо. — Покажи, а? — Не сегодня. Я сейчас ничем важным не занимаюсь, так как все заранее отснял. Там на месяц вперед где-то есть, а потом…займусь этим. Умалчивает почти вырвавшееся «уеду». Он не знает, да и триггерить не хочет. Это именно и триггерит, судя по наблюдениям. — Влог так и не сел монтировать. — Я этим занимаюсь. Часть есть. Просто я особо не напрягаюсь, раз дал себе этот мини отпуск. — он осматривает Юнги, его тело покрытое шрамами. Оно так близко и так реально. Он хочет узнать все — о каждом позере и ином ранении, что бледной тонкой отметиной тянется под ребрами, что горохом рассыпались темными пятнами. Он редко бывает так рядом с оголенным телом, оттого искушение посмотреть на шею слишком манящее. Он смотрит: черные крылья явно перекрывают неровность кожи, а чуть ниже виден прямой тонкий шрам еще более бледного, чем кожа гонщика, цвета. Плоский, в отличии от того, что под крыльями. Еле сдерживает себя от касания — ему безумно хочется ощутить неровности, температуру тела и мурашки под пальцами. Получил ли он ранения в драке, при убийстве или от работы? Он хочет это узнать. Для расследования? Однозначно нет. Поднимает глаза, ощущая, как в тот же момент к щекам приливает кровь. Сглатывает, мешкаясь, спросить ли. Хосок готов поклясться, что в этот момент мозг его совсем отключился и он еле себя сдерживается от лишнего. Почему ненависть так быстро дохнет, стоит забыться? Ложь ли виновата или запачканные чужой кровью руки гонщика? Если это так, то отчего злость на аморальность так стремительно тухнет? Внезапно под окном слышен громкий мотор тачки. Он затихает. Юнги и Хосок вздрагивают. — Черт, ебаный Чимин, всю малину портит, — шипит Юнги и вынимает с бокового кармана трясущейся рукой ключик, сделав шаг назад, после чего нервно пытается сунуть его в скважину на руке Хосока — удивительно, что он не о себе сначала думает. Получается плохо и, вздохнув, гонщик ругается себе под нос. — Ты у девчонок так же лифчики расстегиваешь? — с ноткой язвительности интересуется Хо, забирая маленький предмет. — Или джинсы там на парнях? — Ну, знаешь, там другие ситуации бывают. Может, ты трахался, глядишь поймешь, — он трет освободившееся запястье. Хосок снимает со своего и обходит Юнги, чтобы кинуть предмет на кровать вместе с ключом. — Какие ситуации? Не засветить двусмысленный момент перед Чимином? — Ой, да заткнись, — вздыхает Юнги и мягко толкает смеющегося в комнату. Однако Хосок возвращается на кухню и имитирует бытовую деятельность. Слышен звук открытия замка и двери. — Ох, Чимин, а мне стало лучше, — встречает друга гонщик, натянув улыбку. — Надо проверять срок годности на алкашке. Тебе много осталось делать? — Довольно много, учитывая, что ты меня кинул, — он следует на кухню. — Привет, — кидает убравшему все в раковину Хосоку и достает с полки стакан. — Он пиздит? — Он чуть не обблевал диван, — кратко, но красочно отвечает Хо, отойдя к подоконнику. Морщится для реалистичности. — Ладно, тебе я могу поверить, — выпив налитую секундой ранее воду, он вытирает губы и тут же обильно мажет гигиеничкой. Обращает внимание на Юнги, поспешно натягивающего одежду. Хосок понимает, за что цепляется чужой взгляд и поспешно поджимает губы, ища что-то интересное в интерьере. Получилось слишком неловко для тех, кто еще не трахался, тем более со всякими аксессуарами. Чимин на себе замечает чужую заинтересованность и особенно страх, стыд и неловкость, что по всем законам подлости смешались воедино, как алкоголь, лед и газировка в стакане на пьянке. — Тебя все таки уломали? — со слабой усмешкой негромко интересуется Пак, затягиваясь. Предмет его больше не интересует, в отличии от парня. — Нет же, я не…такой. Никаких извращенств, только чужое собственничество, — отмахивается Хо, посматривая на курилку собеседника. Новая. — Откуда у Юнги столько терпения, не представлю, — оглянув блогера еще раз, заглядывает в комнату в поисках Юнги. — Обычно не так? — С заменой для потрахушек и только потрахушек он поебался после расставания почти сразу. Ну, там прост обстоятельства были, поэтому пришлось ему потерпеть. — У него были отношения? — сохраняет общий негромкий тон разговора Хосок. — Да, причем оч долгие. А что? — закатив глаза от ожидания, садится за стол, смахнув с него пепел от сигареты. — Как его вообще можно терпеть? — Хо забирается на подоконник. — Но ты же терпишь. Делай выводы. Но, там скорее он был на месте терпилы, если грубо говорить. И верил, что исправится все. Это всегда хуевый сценарий. Так, на заметку. — Да не скажу, что у меня есть мысли о таком, — оперевшись головой о косяк, ведет губой. — А как вообще в таких условиях можно в отношениях быть? Это кто-то из вашей кучки? — Моя сестра все еще встречается с сестрой Тэхена, напоминаю. Да, они не так глубоко в мрачности этого места, но все же. Если есть хороший человек, которому можно полностью довериться, то почему бы и да? Друзья — это другое, как ни крути. — Он был из ваших? — Не имею права много говорить о нем, уж извини, — затянувшись, выпускает медленно пар со рта и тут же затягивает его носом, думая. — Прост если хочешь спать с ним, то спи, хотя….— смотрит оценивающе на Хосока. — Ты ж не местный, это плохо. И меня это отчасти волнует, так как этого идиота я собирать не хочу по кускам. Еще че себе сделает, долбаеб. Вздох выдает тягость пережитых событий, о который Хосоку слишком мало известно. Ясно только одно — Джисок тут играл слишком важную роль для Юнги, возможно, даже главную. — Хочешь, я с тобой до ночи посижу? — врывается на кухню Юнги, натягивая спортивки после посещения туалета. — Ты, вообще то, обязан, — хмурится Пак, поднимаясь на ноги. — Ты проебал много времени, так что торчи до ночи, — и выдыхает дым в чужое лицо, уходя с кухни, — До встречи, Хо. — Ага, пока, — отвечает с запозданием от неожиданности блогер, поднимаясь с подоконника. Видно, с Юнги о чем-то поговорили, раз Чимин без агрессии поговорил с ним и даже что-то рассказал. Осталось сохранить эту непринужденность в общении. — Я буду быстро работать и тогда сделаю все поскорее, — протестует Мин, уходя за другом. — Я спать на родном любимом диване спать, а не в гараже хочу! — Тебе тут не дадут, так что че торопиться? — спрашивает в ответ Чимин и открывает дверь. Возможно он толкает Юнги, потому что тот матерится и шаркает обувью по лестничной клетке с разбитой плиткой. Дверь захлопывается и Хосок наконец-то останется наедине с собой. Он спешно покидает кухню и стремительно идет в комнату, к предмету, который сверлил взглядом все это время. Наручники нужно засунуть подальше, они смущают. Подняв их с кровати, защелкивает и вставляет ключ, чтобы не потерять его. Металл холодный, он сглатывает, вспоминая, как были прикованы оба. Что-то в нем это будоражит, сердце бьется быстрее и хочется защелкнуть просто так, после быстро расторгнуть и бросить контактировать с холодным потертым металлом. Бред. Нужно думать меньше. И позволять себе тоже. Оглядывается. Слишком много уязвимых мест, кроме того, что на шкафу: там пусто, явно покрылось пылью и Юнги ничего не хранит. Далековато, но все еще не в кучи вещей закопано и не мелькает перед глазами. Подойдя, он оценивает высоту мебели и решает поставить стул, после чего забирается и кладет. Металл стучит звеньями, Хосок уже собирается слезть, но ладонью ощущает лист. Проводит пальцами. Он весь в пыли. Вытаскивает из под наручников, спускается со стула. Он не думал, что на шкафу что-то есть. Да и место для тайника такое себе. Протерев пыльный лист сложенный пополам, раскрывает. Внутри лежит небольшое фото, порванное на куски. Среди них Хосок узнает всех. И джисока, чье лицо попытались испортить ручкой, но она растеклась под каплей жидкости. Слеза ли это? Алкоголь? За обрывками фото сложен туго лист бумаги с затертыми почерневшими углами. сложен раз в шесть, оттого такой неказистый. Положив на стул остальное, он разворачивает бумагу. Текст потертый, выцветший, изначально напечатанный на принтере со старым картриджем. Сглотнув, он пробегается зачеркнутому тексту глазами: Частное медицинское учереждение…..дата зачеркнута…. еще черные полосы, где Хосок тщетно пытался увидеть диагноз….ИВЛ….300 мл…600…21 день….подпись и фамилия врача над печатью. Анонимный пациент. Отказ от психологической помощи. Запрет передачи личной информации третьим лицам. — Что…? — только и хватает Хосока, который садится бессильно на стул, стараясь за черными чернилами разглядеть хоть что-то. Он вспоминает шрам на шее, сглатывает. Руки дрожат, бумага сжимается сильнее положенного, губы поджимаются. Он сидел так минуту, две, три? Он не знает, ведь в моменте мир сузился до потрепанной бумаги, до зачеркнутых слов, до попыток увидеть скрытое. Что случилось? Когда? Кто в этом виноват? Джисок ли? Как ему дальше смотреть в глаза Юнги, зная о таком? Как игнорировать тату и шрам? Это давит больше, чем цель приезда, из-за которой он себя ненавидит, в моменте даже стало стыдно за проникновение в душу без разрешения, за подкинутый судьбой лист бумаги, даже Джисок на фото не так важен, да, блять, ничего не важно, только гонщик, чьи тайны так бесстыдно раскрыты. Слышен шорох. Вздрагивает, поднимает голову. Это Юнги.