полтора убийства

Ветер из открытого окна щекоткой проходится по ушам и вискам. Дрожь по телу. Погода все еще солнечная, но оттого выводящая из себя — она не сочетается с бушующим внутри двух одиночеств. Хочется запереться в самом темном углу и выдохнуть, не имея нужды играть из себя беззаботность и отвращение к Юнги. Хочется просто отдышаться от накала страстей и не ощущать себя под прицелом. Хосок, поджав губы, боится лаже взглянуть на гонщика, чтобы не разрушить и без того нестабильную, режущую как нож в той считалочке про месяц, атмосферу. Причины ясны, вот что с ними делать — неизвестно. А помочь безумно хочется, чтобы бешеная скорость понизилась, хватка на руле и стиснутые зубы не были на грани того, чтобы треснуть и разлететься по салону и за его пределы. Рука так и тянется к чужому плечу или бедру, давящему на педали без перерывов. Перед поездкой, когда Чимин благополучно ушел, они молча курили — точнее, Хосок наблюдал и нервно отказался от предложения, рискуя обрушить чужой накопившийся негатив на себя. Однако Юнги лишь поникше вздохнул и отвел взгляд, выкуривая порядком трех сигарет. Когда в горле вкус табака стал слишком сильным, Юнги обошел машину, посматривая то на пейзаж, то на мойку. Открыл пассажирскую дверь, а после того, как Хосок, поблагодарив, занял свое место, сел за руль. Даже заранее извинился за дальнейшее и удивился, что Хо лишь скромно кивнул и даже не испугался. А Хосок особо его и не боится — он боится мира вокруг, Тэхена, незнакомых ему людей, но не Юнги. Последний пока не вредил настолько, чтобы бояться. А точно ли не совершал? Прикрыв глаза, Хо трется затылком о спинку сидения. Юнги точно что-то совершил. Джисок, похоже, тоже. Они не стали бы отыгрывать эту сцену с мыслью посеять в голове чужака зерно сомнения. Юнги не искажал бы факты перед тем, кто знает истину. Следовательно, Джисок был не только жертвой. Может, он во всем и виноват? Как он вредил Юнги? Вздыхает. Сейчас Хосок уже не может слепо верить в невиновность брата, это будет ложью самому себе. Тогда, причина поездки сюда и вовсе можно считать бессмысленной? Он все еще хочет нанести вред гонщику? Краем глаза посматривает на Юнги. Тот, сглотнув, поворачивает голову слишком резко, оттого Хосок вздрагивает. Скорость чуть понижается. Под натиском чужого взгляда Хо опускает свой ниже, на тату, на синевато-багровый засос, на след от сигареты с другой стороны и понимает, отчего в том диалоге с Чимином Юнги прошипел. — Тоже хочешь сказать, что я последний идиот? — негромко спрашивает Юнги и отворачивается к дороге. — Я не знаю, что между вами случилось, но сейчас меня волнует только то, как ты себя чувствуешь и могу ли я как-то помочь, — он облегченно выдыхает и отворачивается к лобовому стеклу, боковым зрением не прекращая наблюдать за поведением Глосса. — Хуйня сопливая, Хосок, — закатывает глаза Мин и легким движением руки совершает крутой поворот. — Так ты не пробовал. И зря. — Я не буду с тобой ничего обсуждать, Хосок, — вздыхает безумно громко и показушно. — Ну почему же? Меня ж это волнует. Все ок было и тут раз — и по пизде. Из-за меня, да? — Почему? — Я ощущаю себя семенем раздора каким-то сраным. До меня все ж хорошо было? — Хосок поворачивает голову к Юнги, надеясь найти чужой взгляд, но Мин не отрывается от дороги и сворачивает с главной на узкую. — Ну, — он ведет губой и задумывается. После выдает краткий ответ: — У нас всегда есть и хорошее и плохое. До тебя были и другие эпицентры. — О, да? — Ты ведешься на красивую упаковку под опьянением, — скорость все ниже из-за качества дороги. — То, что сейчас происходит, меня пиздец как бесит. Из-за чужой паранойи мы сбиваемся с курса и всякой хуйней забиваем мозг. — Может, просто отвезешь меня ближе к центру? Только вещи свои соберу. И основной раздражитель пропадет, что думаешь? — Э, — от услышанного Юнги резко тормозит. Тело Хосока чуть подлетает вперед, а Мин сидит как ни в чем не бывало и пялит на Чона как ошарашенный. В нос ударяет химозный запах. — Ты охуел? — Что? — поправив волосы, смотрит в ответ, игнорируя тревогу от неожиданной остановки. — Повторяю: ты охуел? Я хоть раз сказал, что хочу, чтобы тебя тут не было? — Не в такой формулировке. конечно, может что-то подобное…— поджав губы, неловко отводит взгляд и прячется от чужого напора. — Ну… и атмосфера общая так об этом кричит. — Эй, Хосок, — Юнги тянет того за ворот одежды, заставляя посмотреть в ответ. — Пока в лицо тебе это не сказали и пока ты сам не захочешь уйти, не надумывай. Вообще, лучше не надумывать, идиот. Ты был бы лишним, если бы мне было плевать на тебя. И Чонгуку. Хосок, сглотнув, немо кивает, ощущая поступающую красноту к щекам. Внизу все сжимается, слова до конца верно не перевариваются — как тут вообще что-то здраво может анализироваться, если Юнги опять слишком близко и говорит не в стиле своей черствой натуры. — Не..плевать? — тихо спрашивает Хо, нервно метнув взгляд по лицу. Юнги моргает, будто только сейчас понимая, что наговорил и в какой ситуации оказался. Отстраняется, но слишком резко, оттого Хосок ударяется о дверь и недовольно мычит. — Извини, — потерев лицо, вздыхает и, глянув меж пальцев на недовольно развалившегося в кресле (именно нагло развалившегося, прям очень наглого и вкусного…) и отворачивается. — Не говори со мной о сопливой хуйне! Она делает хуйню. — Будит в тебе мягкость? — усмехается Хо, сложив руки на груди. — Ой, а че мы такие охуевшие, а? — Юнги наклоняется к Хосоку, но тот тормозит коленом. — Кыш, а то на подсоску Тэхена встанет, — ухмылкой он отвечает на возникшую растерянность в чужих глазах. — Ты че? — Я просто веду себя в более естественной манере. Я ж говорил, что не белая и невинная жалкая омежка. Или тебе исключительно моя зашуганная версия нравится? — он опускает колено, так как Юнги вернулся на место. — Меня это сбивает с толку. И да, я скорее привык к той жалкой версии. — Сам ты жалкий! — пихает в плечо Хо. — Ты и правда жалкий, раз о своих чувствах поговорить не можешь. — Нет, это другое. Это сила воли. — Такая себе сила воли, не замечаешь? Хосок уж было хотел проговориться, что, мол, если вложился бы в тот диалог с Чимином более эмоционально и попытался понять, то все закончилось лучше, но вовремя себя осек. — Нет, прекрасно себя ощущаю. — А что мешает попробовать? — не отступает Хосок. — Обещаю сильно не давить и не расспрашивать. — Не хочу. — Я не верю. Тогда у тебя не было таких всплесков эмоций, понимаешь? — Хосок подается телом к Юнги. — Я не хочу что-то там сделать или использовать, я хочу помочь. Юнги, вздохнув, отворачивается к двери и выходит. Хосок, не ожидая такого ответа, реагирует не сразу и выходит с опозданием. Только когда Юнги ушел вперед — к водной глади. Ветер путает волосы, холодный воздух с озера бьет по лицу, Юнги непоколебимо идет вперед, сжав ладони в кулак. Волны медленно и размеренно, противореча обстановке, бьют по песчаному берегу — редкость для этого места, возможно, водоем искусственный — Хосок тормозит у машины, не зная, что делать. Каждый шаг как на минном поле, только сейчас Хо готов перебежать и попасть на самые крупные залежи, а не бояться оступиться, как до этого. — Ебаные эмоции, Хосок, — потерев лицо, он вздыхает. — Ты мог просто думать головой, идиот. Зачем ты пытаешься сблизиться? Удержавшись от вырывания волос на голове, он поднимает голову: Юнги сел на песок и прижал ноги к груди. Джинсы все запачкались, а рубашка спала с плеча и краем утонула в золотой водной глади. Волосы парень убрал назад и оставил ладонь на затылке, сжимая черные пряди. Он не курит. Хосок оборачивается на машину. Где-то на сидении, скорее всего, остались сигареты и зажигалка. Медленно дошагав до незакрытой двери, он заглядывает в салон и находит зависимость именно там. Кладет в карман и прежде, чем закрыть дверь, смотрит на себя в зеркало; он и правда искренне хочет помочь? Он верит словам Юнги? Он не так сильно хочет собрать материалы дела? Он хочет мстить? — В пизду, — вздыхает, нервно покусывая губы. — Потом подумаю об этом. Выпрямившись, смотрит на пятнистый силуэт. Рука все еще на затылке. Поджав губы, Хосок медленными бесшумными шагами идет вперед, стараясь не спугнуть. На самом деле в голову лезут более смелые поступки, но он не позволяет себе быть доброму к тому, кто все еще является убийцей, пусть и под сомнением. И плевать, что он просто пытается этим себя удержать на привязи и не подбежать со спины, не впечататься в нее и не вжаться. Возможно, Чимин прав: в Юнги есть черты покойного брата. Хруст песка настигает чужие уши. Спина Юнги напрягается, волосы сжимаются сильнее. Он не пугается — лишь обороняется и не спешит прогнать. Аккуратно сев в метре от Юнги, он принимает такую же позу, только руки обвивает колени. На гонщика не смотрит: взгляд направил на воду, мыслями постарался сконцентрироваться на волнах и шуме тихого места, чтобы не давить. Озеро небольшое, вокруг пустота с низкой травой и отсутствием леса. Вдали он замечает здания, одно — самое большое — похоже на часть оздоровительного комплекса. Все посерело и перетерпело временные изменения, покрылось трещинами и сколами. Место ощущается как огромная низина, как раз для уединения на отдыхе и восстановления здоровья. На другом берегу камни лежат так, будто ранее были частью дорожки, идущей к зданиям. Города на горизонте не видно — они очень далеки от родных мест. Дыхание Юнги, доселе бывшее частым и нервным, стало тише. Хосок и за собой заметил, как стал спокойнее. Как в голове асе тоже поутихло. Бросает взгляд на Юнги. Тот в ответ не повернулся, возможно, не заметил, так как слишком ушел в себя; тот, опустив глаза, смотрит в ноги и кусает губы, теребя волосы от безысходности. Чувствуется подавленность и растерянность, какие гонщик не смог скрыть за каменной стеной. От этого становится больнее. Хочется помочь. Хосок вспоминает про сигареты: сует руку в карман, осматривает предметы в руках и тянется с ними к Юнги, чтобы также безмолвно положить их на песок. Не успевает отдернуть руку — Мин, не оборачивая, даже не взглянув, накрывает своей ладонью и слабо сжимает. Также быстро забирает сигареты и молча закуривает. Хо, скромно улыбнувшись, возвращается глазами к воде, ощущая, как щеки немного розовеют. Спасибо ему сейчас и не нужно — обстановка в тишине куда многословнее. Запах сигареты, подожженной дрожащими пальцами, достигает на ветерке Хосока, он глубоко вдыхает и задумывается. Теперь уже Юнги смотрит на чужие черты лица, осторожно, но недостаточно хорошо скрываясь. А Хо не доспуская нарушения спокойствия никак не реагирует, насильно погружается в свою голову. Ему нужно поставить точку в сложившейся ситуации, чтобы не метаться меж двух выборов. Принять брата в негативном ключе сейчас он не способен, как и пытаться очернить Юнги. Временно придется приостановить разборки с делом и просто просуществовать неопределенный период и прийти к решению, готов он копать глубже и заслуживает ли это Джисок. Рука Юнги поднимается. Не ожидавший Хосок удивленно наблюдает за движением. Меж указательным и средним пальцами зажата сигарета. Смотрит, слегка сведя брови, кивает на вредную привычку. Очевидно, что одна затяжка многое решит — как Юнги будет относиться дальше из сделанных выводов. Одна затяжка — даже самая маленькая — интимнее засоса, интимнее касания. Решающееся сейчас значимее, но в то же время страшнее. На чужих пальцах остался песок, маленький шрам растянулся по указательному; рука слегка подрагивает, может, нервно, от ожидания или от отсутствия опоры. Хосок сглатывает и тянется, чтобы взять сигарету, Юнги тут же одергивает руку и поднимает ее выше, повернув ладонь так, чтобы парень мог затянуться, не касаясь. Внутри все сжимается. Как долго его будут провоцировать такими испытаниями? А проверять и нагло раздвигать рамки дозволенного? Почему, даже после произошедшего с Чимином, Глосса волнует ничего, кроме горе-блогера? Тишина. Хосок, оглянув обстановку, возвращается к глазам. А Юнги продолжает молчать, лишь дергает запястьем, привлекая внимание, мол, раз уж захотел закурить, до доведи дело до конца. Сглотнул вязкую слюну, подается вперед. По губам проводит языком, чтобы увлажнить высохшие и потянуть время. Почему он просто не может не играть по чужим правилам? С каждым разом рамки дозволенного будут становиться шире и это не лучшее и желаемое, хочет он этого? Не знает. И сейчас конкретно тоже: ему стремно, сердце бешено бьется, а ладони вспотели. Впервые сигарету он попробовал в школе — начал с электронных и закончил обычными, — но надолго не задержался в этой привычкой, только за компанию. И сейчас не горит опять начать, но с Юнги все ощущается иначе. Когда между сигаретой и губами остается совсем немного, он рефлекторно опускает веки и совсем немного, не глубоко затягивается. На губах чувствуется песок с чужой ладони, вкус шершавой бумаги, в которую завернута табачная смесь. Дым без ароматизатора — грубый и противный, как и в школьные годы. Он царапает горло, глотку, Хосок не горит желанием затягиваться еще, поэтому отстраняется и садится ровно, выдыхая дым через нос, который тоже начинает жечь. Сейчас смелости посмотреть в глаза ему хватает — и он поднимает взгляд. Дымка поспешно растворяется, Юнги, хмыкнув, затягивается и отворачивается к воде. Протянут ли еще раз — Хосок не знает, как и не хочет спрашивать. Мин молча докуривает сигарету и достает вторую. Зажимает между губ, подносит высокий желтый огонь дешевой зажигалки в красном корпусе и затягивается. Хосок обращает внимание на ожог, сделанный Чимином в попытке достучаться. Это остается без внимания: Юнги поправляет волосы, чтобы прядями скрыть пятно уязвимости и, делая глубокую затяжку, опускается спиной на песок. Ладонь глухо хлопает рядом. Без слов, физическими намеками предлагает лечь рядом, а Хосок соглашается, опускаясь спиной на прохладный песок. Холод и сырость земли медленно растекается по телу, создавая небольшую тревогу. По небу тянутся медленные облака, перекрывая синеву белыми текстурами; солнце не слепит глаза, лишь медленно опускается к горизонту. Кажется, что вот -вот и кто-то заползет под одежду и пробежится по коже. Испугается ли он? Точно. Позволит ли давящая тишина выкрикнуть? Он не уверен. Вновь сигарета. Хо поворачивает голову к Юнги справа. Тот, подперев голову левой рукой, повернулся на бок и свободной рукой держит источник дыма между ними. — Мы будем игнорировать слона в комнате? — не сдерживается Чон, взглядом прожигает насковозь, надеясь разглядеть там душу. — А что ты хочешь? — спокойно спрашивает Юнги, затягиваясь сам. Но далеко руку от Хосока не убирает. — Поговорить, — жмет плечами. Сейчас он чувствует легкую идиотскую глупость. — И ты забить просто не можешь? — вздыхает Юнги, поджав губы. — Я иду тебе навстречу. Та же сигарета, — он мягко берет запястье и тянет на себя. Вдыхает дым и выпускает в чужое лицо, но продолжает: — но односторонние уступки — это гиблый путь, понимаешь? Юнги, как только его запястье отпускают, ложится на спину, будто обожженный и, вздохнув, продолжает курить. — Откуда ожог, — решает не тормозить Хо и поворачивается к тому. Пятно хоть и скрыто под волосами, но не проигнорируемо. — Попытки Чимина достучаться. — И как? — Он стучит туда, где открыто. — А ты это открыто показываешь? Может мне расскажешь? — С чего эт тебе доверять? — плюется словами в защиту Мин. — Ты лежишь со мной в глуши, как минимум. А как максимум — спишь в одной кровати. Не пугает такое доверие? Может, Чимин не зря тревожится? — Я знаю причины его тревоги, он просто преувеличивает, — отмахивается Юнги. — А ты пробовал его понять, например? — Я относительно его понимаю. — И ты ему об этом сказал. — Когда-то, может, и говорил. — Уверен? Думаю, удели ты внимание чужим переживаниям — это бы помогло. — Не лезь в мою голову, — цокает Мин и закуривает третью. — А ты тогда не пихай свои сигареты и не трогай меня, идет? Равносильный обмен, не так ли? — теперь Хосок поворачивается на бок и подпирает голову. Ответа он не получает, как и малейшего внимания к своей персоне, поэтому продолжает. — В принципе, раз не нравится, могу просто уехать. — Ты какой-то слишком охуевший, не заметил? — Юнги выдыхает дым в сторону собеседника. — Беззубые животные могут скрывать клыки в нераскрытой пасти, — жмет Чон плечами. — Что с Чимином случилось? От ответа тот вновь уходит — отворачивается к небу, молчит. Хосок ложится на спину. Может, без давления получится что-то? Надежда умирает последней. Как и он, наверное. И гордость Юнги — тоже. — Ревнует он, — на удивление быстро отвечает Ммн, тараторя. — И триггерит его, но этим он скорее прикрывается. — Причины, как ни крути, есть. — Между нами ничего нет. — Как и между нами. Но поводы к ревности ты даешь. — Я что ли виноват? — Не я же, — вздыхает Хосок. — Че ты такой черствый и тупой, а? Тебе не нравится, что я много тусуюсь с Чонгуком, тут тоже самое. — Нет, — отмахивается Юнги, прикрыв веки. — Почему? — Вы с Чимином — разное. Но…я учту твои слова. Может, поговорю с ним. — Будет полезно. Может, тогда меня так ненавидеть не будут. — Ты противоречишь сам себе — говоришь же, что дело во мне, — Юнги поворачивает к тому голову. — Что по синдрому жертвы? — Но сказанное мною не отрицает, что злость провоцируется и на меня, — Хосок поворачивается в ответ. — Или это тоже не считается? — и усмехается беззаботно. Улыбка спадает, как только взгляд Юнги меняется — из отстраненного и холодного становится растерянным и слишком внимательной к такой маленькой детали, как ухмылке. Рука с сигаретой вздрагивает, будто хочет потянуться к Хосоку и пересечь ту самую манящую черту дозволенности, но вовремя себя тормозит и отворачивается к небу. — Ты идиот. Хосок это игнорирует. Они так лежат до тех пор, пока холод не начал медленно пробираться под одежду. И сигареты заканяиваются. Юнги поднимается, протягивает руку и плетется до машины. Без них она остыла, холодный воздух гуляет по салону и быстро покидает его через опущенные стекла. Хосок садится первый, предварительно отряхнувшись. Солнце скоро попрощается на ночь. Романтичная атмосфера, однако, если бы не произошедшие за сегодня события. Молча поворачивается ключ. Юнги включает обогрев и поправляет тонкую рубашку на плечах, поежившись. Погода его не впечатляет, но является скорее наказанием, каким, скорее всего, и считается Мином. Хосок рад поделиться толстовкой, но ему для начала нужно самому отогреться. Окна медленно закрываются, отделяя их от внешнего мира. Салон еле ощутимо нагревается. Задумчивый чужой взгляд в пустоту не позволяет отвлечь и спросить что-то, поэтому Хо тоже отворачивается. Песок все синее, подобие тумана стелется по нему, словно накрывая плотным белым одеялом маленького ребенка. Стоп. Он осматривается: туман не может быть таким белым. — Юнги, а дым с машины должен быть таким…плотным? — он неловко трет шею и кивает за пределы тачки. — О чем ты? — он оборачивается, и взгляд цепляется за белую растущую пелену. На секунду в салоне воцаряется абсолютная тишина, в которой слышно только шипение печки. Затем он резко, почти срываясь, смотрит на панель приборов. Стрелка температуры застыла в самой верхней красной точке, хотя двигатель за их отсутствие успел остыть. — Твою ж мать, — выдыхает Юнги. Без злости, без раздражения. Сухое понимание сложившейся ситуации. Тянется к ключу зажигания: пара поворотов, но толку это не имеет — в ответ машина издает почти насмешливое жужжание, издеваясь над чужим неудачным днем как только может. Он пробует еще — совсем нежно, стараясь не разрушить, но после неудавшейся попытки прибегает к силе — и вновь без толку: двигатель не схватывается. В нос ярче ударяет тот же химический запах — теперь ясно, чем он является. Гонщик откидывается на спинку кресла и закрывает глаза, тяжело вздохнув. Кожа, кажется, под последними лучами солнца кажется более бледной. — Это не дым, — говорит тихо, ставя в известность. — Антифриз протек и раскаляется на блоке. Прокладка, скорее всего порвалась. Он открывается глаза и смотрит перед собой на их общую безысходность. Мир над ним будто смеется, на лице ни мышца не дрогнула от, кажись, такой огромной безысходной проблемы. — Она не заведется. Плестись до места, где кое-как ловит сеть — слишком далеко. И темно. Голос звучит слишком неживо, глаза пустые. Он отключает печь и шмыгает носом. Таким разбитым и усталым Хосок его никогда не видел. Он и сам без сил, но сейчас из него высосали остатки. — Покричать там не хочешь? — спрашивает гонщик, не поворачиваясь. — Нет. От этого лучше никому не будет, да и не хочу, — Хосок смотрит то на белизну вне машины, то на Юнги. — И не ненавидишь? — грустно хмыкает тот. — Если тебе нужны эмоции, то не ко мне. По-идиотски это — ты ж не сам антифриз пролил. — Но, если на меня повысят голос и стояще обосрут, — Юнги медленно поворачивает голову к нему. В глазах — надежда на наказание, детская и наивная. — То мне легче будет принять тот факт, что ночевать придется тут. — Принимай это так. Не помрем и ладно, — отмахивается Хосок, но голос смягчается. — сидения тут можно же раздвинуть? — Я с задними сам разберусь. Ты там, я — на переднем. Сгоняй до багажника — там толстовка моя старая и плед, ты его должен помнить. Всплывает воспоминание, как они бесились в другом водоеме, как он укрывался врученным пледом после холодной воды. Былая неловкость напомнила о себе. Кивнув, Хосок вышел за пределы машины и, светя фонариком телефона, открывает багажник. Среди ключей и деталей он находит старую сумку, в ней — черная толстовка и выцветший плед. Юнги совсем бессильно перебирается на задние сидения и кое-как раскладывает их. Затем смотрит на свои руки. Выглядит так, будто он видит их впервые и они — как неумелая обуза, а не помощники. Хо открывает дверь, отдает худи и садится. Юнги натягивает вещь и кидает стянутую рубашку на пассажирское сидение. — Завтра позвоню Чимину. Или Чонгуку, я еще не решил. Не замерзнем, хули. Ну… я надеюсь, — твердость голоса в финале слов ломается, он поджимает губы и осматривает салон, после останавливается на Хосоке. Вина в глазах всплыла на поверхность, и в свете лежащего на сидении фонарика Чон отчетливо ее видит, отчего становится менее комфортно. — Все в порядке, я понимаю…— он отворачивается, ища в себе смелость, и возвращается к Юнги. Рука неловко и неуверенно кладется на плечо, еле сжимая. — Тут мы уж точно не останемся. — Чимин всегда так говорит, — вздыхает, сгорбившись. — «Мы всегда выберемся из жопы, ты же — Мин, мать твою, Глосс». — Не, я имею ввиду не этот аргумент, — мотает головой Хосок. — Из любой ситуации можно найти выход, из нашей — тем более. И, ну типо, не только потому, что ты обязан все решить. Хосоку кажется, что сердцебиение чужое участилось. Возможно, он надумывает, но лицо тоже изменилось — напряжение и наигранная твердость сменились на мельком блеснувшую надежду. Вздохнув, он убирает чужую руку с плеча и, задержав сжатое запястье на лишние три секунды, еле заметно приподнимает уголок губ и перебирается на переднее сидение. — Побереги заряд телефона, на моем почти нет, — Юнги вытягивает ноги на пассажирское кресло, сам опирается спиной о стекло. Оно, наверное не самое теплое. — Может, ты лечь хочешь? — неловко спрашивает Хо, окидывая того взглядом. Под капюшоном видны только нос и губы. — Теплее будет как минимум. — Слишком тесно, Хосок. — Сон на одном диване дома тебя не смущает? — Там намного больше пространства, а тут…. — он грустно окидывает сидения взглядом. — Слишком слишком. Напоминаю — моя наглость ой как сдерживается. — И? Ты мог это сделать и в первую поездку, и в квартире, даже когда я сплю, — он ложится под плед так, чтобы видеть чужое лицо. Без фонарика совсем тускло и неразличимо. — Раз контришь это, то не очкуй. — Легко сказать, особенно, когда ты мне очень сильно напоминаешь прошлое, — он вздыхает. — Даже сигареты закончились. Хосок молчит. Ответить нечего, как и нет желания ковыряться в прошлом. Но Юнги, видимо молчать не хочет — что его на откровения прорывать начало то? — Я ведь тогда был ебнутым и влюбленным, тот вайб возвращается и это меня бесит. Точнее бесит моя слабость перед этим. Он был…я не знаю, как описать. Но трогало за душу ебать как. — Стой, — обрывает чужую речь Хосок. — Давай ты ляжешь назад, мне будет плевать, как близко — хотя, близко даже лучше, не так холодно — и мы просто помолчим. Можешь подробнее рассказать позже, я ценю то, что ты говоришь, но сейчас я ощущаю себя отвратно. Давай помолчим? Пожалуйста. — Бред. — Не бред, — повысив голос, Хосок садится и тянется к чужой руке. — Иди уже, а. Вздохнув, он сглатывает и отворачивает голову, но сдается — ему слишком сложно отказываться от такой инициативы — и медленно, скрючившись, оказывается позади Хосока. Былое нахальство испаряется, он неловко занимает половину сидений. Хо, облегченно выдохнув, тоже ложится. И прижимается, позволяя чужим согнутым коленям уткнуться в его ноги. Он нащупывает руку — холодную и покрытую мурашкам — и кладет на талию. Юнги вздрагивает, но позволяет себе обнять крепче и прижаться всем, чем возможно. Хосоку не хочется ни слышать о брате, ни допытывать информацию, ни ковыряться в душе столовой ложкой, словно поедая запретный плод. Он не хочет быть фальшивым, не хочет напоминать об истинной причине нахождения тут. Просто нужна тишина. Спокойствие и отсутствие всего, что его связывает с внешним миром. Он гонит прочь делему о правильности, образ брата, мысли об убийстве, что все реже его посещают. Машина ощущается не такой холодной, свет медленно поднимающейся луны аккуратными линиями отпечаталась на капоте. — Не замерзни, — кидает тихо напоследок Хосок. — Не при таких обстоятельствах, — тихо и, что важнее, без пошлого смысла усмехается Юнги и жмется сильнее. Настает желаемая тишина. Она, как предыдущие, не давит, не тревожит, не пугает. Она — общая. До самого утра, не смотря на все конфликты и сложившиеся обстоятельства, которые касаются только внешнего мира. Они, как и все остальное, подождет. Как минимум, до утра.