𖥟𓊈God of Shadow and Mist 𓊉𖥟

Ужин тянулся бесконечно. Гарри сидел за столом Пуффендуя, зажатый между Сьюзен Боунс и худощавым мальчиком с веснушками, который представился как Захария Смит. Он ел механически — кусок жареной курицы, картофельное пюре, тыквенный сок, который оказался приторно-сладким. Еда была вкусной — гораздо вкуснее того, что он ел у Дурслей, — но Гарри почти не чувствовал вкуса. Его мысли были заняты другим. Он сделал это. Он выбрал Пуффендуй. Шляпа сказала, что это место, где он сможет спрятаться и наблюдать. И она была права. За столом Гриффиндора Рон и Гермиона то и дело бросали на него недоумённые взгляды. За столом Слизерина Малфой что-то шептал своим новым друзьям, поглядывая в его сторону с лёгкой насмешкой. Даже Когтевран — самый нейтральный факультет — казалось, обсуждал его выбор. А Пуффендуй… Пуффендуй просто принял его. Никто не задал ему ни одного вопроса о шраме. Никто не попросил рассказать, как он выжил. Никто не смотрел на него как на диковинку. Сьюзен Боунс спросила, понравился ли ему поезд. Захария Смит поинтересовался, умеет ли он играть в квиддич. Девочка с хвостиками, которую звали Ханна Аббот, просто улыбнулась и подвинула ему тарелку с десертом. Гарри не знал, как на это реагировать. Он привык к тому, что его или боятся, или ненавидят, или используют. А здесь… здесь его просто… не трогали. Это было странно. Это было непривычно. Это было… почти приятно. «Не расслабляйся», — мысленно сказал он себе, хотя матери не было рядом. — «Это тоже маска. Просто другая». Но где-то глубоко внутри тепло шевельнулось — не согласно, а скорее… с надеждой. Когда Дамблдор поднялся со своего кресла и объявил, что ужин окончен, Гарри выдохнул с облегчением. Он устал. Не физически — морально. Играть роль «обычного мальчика» было тяжелее, чем он ожидал. — Первокурсники Пуффендуя, за мной! — раздался звонкий голос. Староста — девушка с каштановыми волосами, собранными в высокий хвост, и значком на груди — махнула рукой и направилась к боковому выходу из Большого зала. Гарри поднялся и пошёл за ней, чувствуя, как за его спиной собираются остальные первокурсники — человек десять, не больше. Пуффендуй был самым маленьким факультетом в этом году. Гарри это понравилось. Меньше людей — меньше глаз. --- Староста вела их по коридорам, которые постепенно уходили вниз. Каменные полы сменились плиткой, потом — земляным полом, утрамбованным до твёрдости камня. Свечи в канделябрах горели реже, воздух стал прохладнее, и Гарри почувствовал знакомый запах — земля, корни, что-то древнее и живое. — Мы находимся в подземельях, — объяснила староста, оборачиваясь. — Но не пугайтесь. Наши подземелья — не то, что у Слизерина. У них сыро и темно, а у нас… у нас уютно. Она остановилась перед массивной дубовой дверью, на которой не было ни ручки, ни замка. Вместо этого в центре двери красовался маленький медный барабан — точь-в-точь как музыкальный инструмент, только крошечный, размером с кулак. — Чтобы войти в нашу гостиную, — сказала староста, — нужно постучать по барабану в определённом ритме. Ритм меняется каждый месяц, и его сообщают на доске объявлений в гостиной. Но для первокурсников сегодня особый случай. Она подняла руку и простучала по барабану простую мелодию: тук-тук-тук-тук-тук. Барабан замерцал золотым светом, и дверь бесшумно открылась внутрь. Гарри шагнул в гостиную и замер. Он ожидал подземелья — холодного, сырого, мрачного. Вместо этого он увидел круглую комнату, которая, казалось, была вырезана из самого сердца земли. Стены были покрыты тёплым янтарным деревом, пол застелен толстыми коврами в чёрно-жёлтую клетку. В камине — огромном, в половину стены — пылал огонь, и его свет отражался в десятках медных подсвечников, развешанных по стенам. Над камином висел огромный портрет — женщины в жёлтом платье, с добрыми, мудрыми глазами. Гарри узнал её. Хельга Пуффендуй — основательница факультета. На портрете она держала в руках маленького барсука, который спал у неё на ладони. — Уютно, правда? — сказала староста, заметив, что первокурсники оглядываются с раскрытыми ртами. — Добро пожаловать в Пуффендуй. Здесь вы будете жить следующие семь лет. Ваша гостиная — самая тёплая в замке. И самая дружная. Гарри прошёл вперёд, разглядывая комнату. В углах стояли мягкие кресла и диваны, обтянутые жёлтым бархатом. На подоконниках — а здесь были окна, хотя они и находились под землёй — росли живые цветы, которые светились в темноте мягким золотым светом. Гарри подошёл к одному из окон и выглянул наружу. Окно выходило не на улицу — оно выходило на озеро. Сквозь толстое стекло Гарри видел тёмную воду, проплывающих рыб и далёкие огоньки — возможно, русалок, которые патрулировали границы. — Это зачарованные окна, — объяснила староста, подходя к нему. — Они показывают Чёрное озеро. Днём здесь очень красиво — солнечный свет проникает сквозь воду и танцует на стенах. Гарри кивнул. Он вспомнил, как мать показывала ему во снах глубины озера — существ, которые там жили, тайны, которые они хранили. Теперь он был почти рядом с ними. Всего в нескольких метрах. — А теперь — спальни, — сказала староста, хлопая в ладоши. — Девочки направо, мальчики налево. Ваши вещи уже там. Располагайтесь, завтра в восемь утра завтрак в Большом зале. Не опаздывайте. --- Спальня мальчиков-первокурсников Пуффендуя оказалась большой круглой комнатой, похожей на гостиную, но с одной важной разницей — вместо диванов и кресел здесь стояли кровати. Гарри остановился на пороге и моргнул. Он никогда не видел таких кроватей. Они были двухъярусными — четыре штуки, расставленные по кругу, так что изголовья касались стен. Каждая кровать была сделана из тёмного, почти чёрного дерева, с резными ножками и перилами. На нижних ярусах лежали толстые матрасы, застеленные жёлтыми простынями и чёрными одеялами. На верхних — точно такие же. Но самое интересное было в другом. У каждой койки была шторка — тяжёлая, бархатная, чёрная, как ночное небо. И на каждой шторке золотыми нитями был вышит барсук — символ Пуффендуя. Барсуки были разными — один стоял на задних лапах, другой лежал, свернувшись клубком, третий нюхал цветок. Но все они были вышиты с такой любовью и тщательностью, что казались живыми. — Ух ты, — сказал Захария Смит, заходя в комнату следом за Гарри. — У моей мамы такие же шторки были в детстве. Только там были львы. — Шторки магические, — добавил другой мальчик — темноволосый, с острым носом, которого звали Эрни Макмиллан. — Моя сестра говорила, что они не пропускают свет и звук. Если задёрнуть шторку, никто тебя не увидит и не услышит. Можно спать хоть до обеда. Гарри посмотрел на шторки с новым интересом. Непроницаемые для света и звука. Это было… полезно. Он выбрал кровать в дальнем углу комнаты, подальше от двери, и забрался на верхний ярус. Матрас прогнулся под его весом — мягкий, тёплый, пахнущий лавандой. Гарри лёг на спину и посмотрел на потолок. Потолок был зачарован — как в Большом зале. Сквозь него было видно небо, но не настоящее, а отражённое в озере — вода, рыбы, иногда тени больших существ, проплывающих над самой крышей. — Ты чего такой тихий? — спросил Эрни, забираясь на нижний ярус соседней кровати. — Волнуешься? — Нет, — ответил Гарри. — Просто устал. — Это нормально, — сказал Захария, плюхаясь на свою кровать (он занял верхний ярус рядом с Гарри). — Мой брат говорил, что первый день самый тяжёлый. Потом привыкаешь. Гарри кивнул, хотя не был уверен, что когда-нибудь привыкнет к этому месту. Ко всем этим людям. Ко всем этим взглядам. Он дождался, пока все мальчики улягутся и свет в спальне погаснет (свечи затухли сами, по мановению невидимой руки), и только тогда задёрнул шторку. Чёрный бархат закрыл его от мира. Гарри остался один. В темноте. В тишине. — Мама? — прошептал он, зная, что она не ответит. Она обещала дать ему пространство. И Гарри был благодарен за это. Но всё равно — он скучал по её голосу. По её холоду. По её присутствию. Тишина. Гарри закрыл глаза. Он думал о сегодняшнем дне. О поезде. О Гермионе, которая была слишком умной, чтобы не заметить его фальши. О Роне, который был слишком наивным, чтобы понять, что за маской скрывается не тот, кем кажется. Он думал о своём выборе — Пуффендуй. О том, как шляпа сказала: «Место, где никто не будет смотреть на тебя как на героя или злодея». Он надеялся, что она была права. Потому что Гарри устал быть героем. Он никогда им не был. Он был выжившим. Он был оружием. Он был сыном Смерти и Бога Обмана. Но сегодня, в этой маленькой кровати, под чёрной шторкой с вышитым барсуком, он позволил себе на минуту забыть об этом. Он позволил себе быть просто мальчиком. — Спокойной ночи, — прошептал он в темноту. И тени под кроватью — те самые, которые никто не замечал — сгустились на секунду, принимая очертания женщины. Она не сказала ни слова. Она просто улыбнулась. И исчезла. --- Гарри вырвали из сна громкие, настойчивые звуки мелодии, которая, казалось, исходила из самих стен. Сначала он подумал, что это пожарная сирена — так громко и требовательно звучали эти ноты. Но потом вспомнил: вчера Эрни говорил, что в Пуффендуе нет личных будильников. Вместо этого факультет просыпался под «факультетский гимн» — магическую мелодию, которая включалась ровно в семь утра и звучала ровно три минуты. Гарри сел на кровати и чуть не ударился головой о потолок. Верхний ярус был ниже, чем он ожидал. Он потёр глаза, поправил сползшие на нос очки и посмотрел вокруг. Спальня была в хаосе. Эрни Макмиллан, спавший на нижнем ярусе соседней кровати, пытался натянуть мантию на голову, не понимая, где у неё рукава. Захария Смит сполз с верхнего яруса своей кровати, как ленивец, и теперь лежал на полу, глядя в потолок с выражением глубочайшего страдания. Тёмноволосый мальчик по имени Энтони Рикетт (Гарри запомнил его имя только вчера вечером) что-то бормотал на неизвестном языке и пытался найти свои носки, которые, очевидно, куда-то исчезли. — Доброе утро, — сказал Гарри, и его голос прозвучал хрипло. Никто не ответил. Все были слишком сонными, чтобы говорить. Гарри спустился с верхнего яруса по маленькой деревянной лесенке, которая крепилась к торцу кровати. Босые ступни коснулись холодного каменного пола, и он вздрогнул. В подземельях Пуффендуя было тепло — благодаря каминам и магии — но пол оставался холодным. Он огляделся. Остальные мальчики потихоньку приходили в себя. Кто-то уже направился к выходу из спальни, накинув халаты поверх пижам. Гарри последовал за ними. --- Общая ванная комната Пуффендуя оказалась просторной, светлой и удивительно уютной. Вдоль стен стояли раковины с медными кранами, над ними висели большие круглые зеркала в деревянных рамах. В углу находилась огромная ванна — не для одного человека, а для всего факультета, с гидромассажем и пеной, которая пахла мёдом. Но Гарри сейчас было не до ванны. Он подошёл к первой свободной раковине, открыл кран и уставился на своё отражение. Зеркало показало ему мальчика, которого он узнавал всё меньше и меньше. Чёрные кудри за ночь спутались в огромное гнездо, торчащее во все стороны. Серьги — череп и змея — запутались в волосах, и Гарри пришлось аккуратно распутать их. Глаза за толстыми стёклами старых очков были красными — он плохо спал, хотя снов и не видел. — Выглядишь как после битвы с троллем, — заметил Захария, подходя к соседней раковине. Он уже успел пригладить свои веснушчатые волосы и выглядел почти бодрым. — Я всегда так выгляжу, — ответил Гарри. Он почистил зубы пастой, которая оказалась мятной и немного жгучей, умылся холодной водой (это помогло проснуться) и принялся за волосы. Это была битва. Кудри не слушались. Они вились, путались, лезли в глаза. Гарри потратил десять минут, чтобы собрать их в высокий пучок на затылке, перетянуть чёрной резинкой Петуньи и заколоть шпильками, которые он нашёл в ящике под раковиной (видимо, предыдущие ученики оставляли там всё, что могло пригодиться). Несколько прядей всё равно выбились и упали на лоб, закрывая шрам. — Ты носишь серьги, — сказал Эрни, глядя на отражение Гарри в зеркале. — Круто. Моя мама не разрешает мне прокалывать уши. Говорит, это не по-мужски. — Твоя мама ошибается, — ответил Гарри, не оборачиваясь. Эрни не обиделся. Он только пожал плечами и продолжил чистить зубы. Гарри снял очки, достал из кармана пижамы маленькую тряпицу (он всегда носил её с собой для этих целей) и принялся протирать стёкла. Очки были старыми, мутными, с царапинами, которые невозможно было убрать. Линзы были разной толщины, оправа погнута, одна дужка треснута и замотана синей изолентой. Он ненавидел их. Но без них он был слеп. — У тебя очки старые, — заметил Захария, заглядывая через плечо. — Почему не купишь новые? У тебя же полно денег, ты же Поттер. — Я не люблю тратить деньги на себя, — соврал Гарри. — И я привык к этим. Он надел очки обратно. Мир снова стал мутным и немного искажённым, но Гарри уже привык. Он смотрел на себя в зеркало — мальчик с пучком кудрей, серьгами в ушах, старыми очками и бледной кожей — и думал о том, что мать обещала ему подарок на новый год. Новые очки. Он с нетерпением ждал Рождества. --- Большой зал утром выглядел иначе, чем вечером. Солнечный свет (или его магическая имитация) лился сквозь зачарованный потолок, заливая столы золотым сиянием. Свечи всё ещё парили, но их свет был бледнее. Учительский стол был почти пуст — только профессор Флитвик, маленький седой волшебник, пил чай из крошечной чашки, и профессор Спраут, декан Пуффендуя, раскладывала какие-то бумаги. Гарри сел на своё место — ближе к концу стола, чтобы не привлекать внимания — и оглядел завтрак. Еды было много. Гораздо больше, чем вчера вечером. Целые горы тостов, подносы с ветчиной и беконом, тарелки с яйцами — глазунья, омлет, пашот — миски с кашами, кувшины с соком, чаем и кофе. Гарри даже растерялся. — Что будешь? — спросила Ханна Аббот, сидевшая напротив. Она уже наложила себе полную тарелку и с аппетитом ела. — Не знаю, — признался Гарри. — Я никогда не видел так много еды за один раз. Ханна улыбнулась. — Тогда бери всё подряд. Это Хогвартс, здесь всегда так. Гарри взял тост, намазал его маслом и положил сверху кусок ветчины и лист зелени. Потом налил себе чай — горячий, почти обжигающий — и добавил в него дольку лимона, которая лежала в маленькой вазочке. Он никогда не пил горячий чай. У Дурслей чай всегда был тёплым или холодным, потому что Петунья заваривала его утром и оставляла стоять до вечера. Горячий чай оказался совсем другим — терпким, горьковатым, с кислинкой лимона. Гарри сделал глоток и почувствовал, как тепло разливается по груди. — Хорошо, — сказал он удивлённо. — Англичанин до мозга костей, — усмехнулся Захария. — Чай с лимоном — это классика. Гарри улыбнулся в кружку. Он пил чай, ел хлеб с ветчиной и чувствовал себя… почти нормальным. --- Первая неделя в Хогвартсе пролетела как один длинный, утомительный день. Гарри быстро понял, что школа магии не сильно отличается от обычной школы. Те же скучные лекции (профессор Биннс, преподаватель истории магии, был призраком, который говорил таким монотонным голосом, что даже Гарри, привыкший к тишине, засыпал), те же домашние задания (написать пятнадцать дюймов о восстании гоблинов), те же перемены, на которых дети обсуждали глупости. Но были и отличия. Зельеварение, которое преподавал профессор Снейп, оказалось настоящим испытанием. Снейп вошёл в класс, как чёрный парус, сверкнул глазами на первокурсников и начал перекличку. Когда он дошёл до «Поттер, Гарри», он остановился, и в его глазах вспыхнуло что-то, похожее на ненависть. — Ах да, — сказал Снейп тихо, но так, что было слышно в каждом углу. — Гарри Поттер. Наша новая… знаменитость. Гарри промолчал. Он опустил глаза и изобразил смущение, хотя внутри всё кипело. — Скажи-ка мне, Поттер, — Снейп подошёл к его столу и навис над ним, как грозовая туча. — Что получится, если добавить корень мандрагоры в настойку полыни? Гарри знал ответ. Мать рассказывала ему о зельях — она знала о них больше, чем любой учебник. Но он не должен был знать. Он был «мальчиком, который вырос у маглов». — Я… я не знаю, сэр, — сказал он, заикаясь для убедительности. Снейп скривился. — Очевидно. Ещё один Поттер, который не утруждает себя учёбой. Запишите, Поттер: настойка полыни с корнем мандрагоры даёт эффект обратного сна — человек засыпает, но его тело остаётся активным. Используется в боевых зельях. Два балла с Пуффендуя за незнание. Гарри кивнул и взял перо, чтобы записать. Но под столом его кулак сжался так сильно, что ногти впились в ладонь. «Снейп», — подумал он. — «Ты ещё пожалеешь о своих баллах». Трансфигурация с профессором Макгонагалл была скучной, но полезной. Она превращала свой стол в свинью и обратно, и первокурсники ахали. Гарри смотрел внимательно, запоминая движения палочки. Он знал, что сможет сделать это лучше, чем кто-либо в классе, но он не должен был показывать это. Заклинания с профессором Флитвиком оказались самыми интересными. Маленький профессор учил их взмахам палочки — «винггардиум левиоса» было самым сложным заклинанием для первокурсников. Гарри поднял перо в воздух с первой попытки, но когда Флитвик подошёл к его столу, Гарри сделал вид, что перо упало. — Почти получилось, мистер Поттер, — сказал Флитвик ободряюще. — Ещё немного практики. Гарри кивнул и сделал вид, что расстроен. Но больше всего ему понравилась Травология с профессором Спраут. Она водила их в теплицы — огромные, стеклянные, полные растений, которые дышали, двигались и иногда пытались укусить. Гарри сразу почувствовал себя здесь как дома. Растения не судили. Растения не смотрели на его шрам. Растения просто росли. — Ты хорошо справляешься, — сказала профессор Спраут, когда Гарри аккуратно пересадил молодой корень мандрагоры в новый горшок, не повредив его. — У тебя лёгкая рука. — Спасибо, профессор, — ответил Гарри. Он погладил лист мандрагоры, и растение довольно зажурчало. --- В пятницу вечером, после ужина, в гостиной Пуффендуя появилась профессор Спраут. Она была маленькой, пухлой ведьмой с седыми кудрями, которые торчали во все стороны, и в вечно грязном рабочем фартуке (даже в гостиной). Но её глаза — тёплые, карие, с лучиками морщин по краям — смотрели на первокурсников с такой добротой, что Гарри стало не по себе. Такая доброта обычно что-то скрывала. — Добрый вечер, мои барсучата, — сказала она, и её голос разнёсся по гостиной, перекрывая шум. — Я пригласила вас на чай, чтобы познакомиться поближе. Садитесь, не стесняйтесь. Она взмахнула палочкой, и из воздуха появились чашки с чаем, тарелки с печеньем и мягкие пуфики, на которые можно было сесть. Первокурсники рассеялись по гостиной — кто на диваны, кто на кресла, кто на пол. Гарри сел в углу, у окна, выходящего к озеру. Он взял чашку чая (снова с лимоном) и приготовился слушать. — Я не буду читать вам лекций, — сказала Спраут, садясь в большое кресло у камина. — Я просто хочу узнать вас. Как вы устроились? Не скучаете по дому? Не боитесь темноты в подземельях? Дети засмеялись. Первыми заговорили Ханна и Сьюзен — они рассказали, что им нравится в Пуффендуе, что они уже нашли друзей и что еда в Хогвартсе намного лучше, чем дома. Эрни пожаловался на Снейпа. Захария спросил, когда начнутся тренировки по квиддичу. Профессор Спраут слушала, кивала, улыбалась. А потом её взгляд упал на Гарри. — Мистер Поттер, — сказала она тихо, но все в комнате замолчали, потому что услышали его имя. — Ты очень тихий. Всё в порядке? Гарри поднял глаза. Он знал, что должен был сказать — что всё хорошо, что он просто стесняется, что ему нравится в Хогвартсе. Но в глазах Спраут было что-то, что заставило его на секунду забыть о маске. Она смотрела на него не как на знаменитость. Не как на проблему. Не как на оружие. Она смотрела на него как на ребёнка. — Всё хорошо, профессор, — сказал Гарри, и впервые за эту неделю его голос прозвучал почти искренне. — Просто… я привык быть один. Это ново — быть среди людей. Спраут кивнула. — Понимаю. Но знаешь, Гарри, Пуффендуй — это место, где одиночество лечат не словами, а присутствием. Ты можешь молчать столько, сколько захочешь. Но мы будем рядом. Запомни это. Гарри опустил глаза. Он не знал, что ответить. Внутри, в груди, тепло шевельнулось — не как согласие, а как вопрос. «Можно ли верить этой женщине?» Мать молчала. И Гарри пришлось решать самому. — Спасибо, профессор, — сказал он. И это было честно. --- После чая Гарри поднялся в спальню, лёг на кровать, задёрнул шторку и долго смотрел в потолок, за которым плавали рыбы. Он думал о Спраут, о её тёплых глазах и о том, что, возможно, не все взрослые в этом мире хотят его использовать. Возможно, некоторые просто хотят помочь. Но Гарри не привык верить в «возможно». Он привык верить в то, что видел. А он видел, как доброта Петуньи превращалась в ненависть. Как доброта Хагрида превращалась в слепоту. Как доброта Дамблдора… Гарри не знал, во что превратится доброта Дамблдора. Но он собирался узнать. И быть готовым.