𖥟𓊈God of Shadow and Mist 𓊉𖥟

В доме номер четыре по Тисовой улице всё дышало порядком. Порядком принудительным, вымуштрованным и ненавидящим всякую неопределенность. Вернон Дурсль, директор фирмы «Граннингс», считал, что жизнь должна быть предсказуема, как расписание поездов, а любые отклонения от нормы следует давить тяжёлым ботинком. Его жена, Петунья, превратила поддержание чистоты в искусство пассивной агрессии, а их сын Дадли — в религию потребления. Внизу, в чулане под лестницей, спал Гарри Поттер. Здесь не было пауков — Петунья не потерпела бы такой грязи. Здесь было холодно, тесно и тихо. Гарри давно научился спать, свернувшись калачиком так, чтобы колени не упирались в дверь, а голова — в мешок со старыми вещами. Ему было восемь лет, но выглядел он на шесть: вечно мешковатая одежда Дадли скрадывала возраст, а тишина, которой он себя окружил, делала его незаметным. В эту ночь Гарри не спал. Он лежал с открытыми глазами и смотрел в потолок. Обычно он считал трещины, но сегодня его внимание было приковано к странному ощущению. В груди, под рёбрами, пульсировало что-то тёплое. Это чувство знакомо ему не было. Как будто внутри спал зверь, который иногда ворочался во сне. — Не бойся, — прошептал Гарри сам себе, как делал всегда, когда Дурсли запирали его без еды. — Это просто ветер. Но это был не ветер. С кухни донесся звук. Не скрип половиц и не гул холодильника. Это был шепот. Гарри прижал ухо к щели в двери. Петунья и Вернон давно спали, а Дадли храпел наверху, сотрясая стены. — …не может его здесь держать. Это противозаконно. — Законы для нормальных людей, Петунья. А этот… он не нормальный. Гарри замер. Говорили о нём. Всегда о нём. — Я видела её глаза в нем, Вернон. С каждым годом всё больше. Не мальчишка это, — голос Петуньи дрожал, но не от страха, а от той глухой ненависти, которую Гарри знал слишком хорошо. — В нем сидит что-то. Тварь какая-то. — Ты преувеличиваешь. Он просто… странный. — Странный? — Петунья повысила голос, и Гарри почувствовал, как холодок пробежал по спине. — Я видела, что он сделал с кухней в прошлом месяце. Шкаф сам собой открылся. А волосы? У Лили были такие же. И уродцы из её мира постоянно шушукались про «особенного». Нет, Вернон. Он не должен ходить в ту же школу, что и Дадли. Я не позволю этому… этому выродку портить жизнь моему сыну. Гарри медленно отстранился от двери. Он знал, что он «странный». Он знал, что волосы у него растут за одну ночь, если Петунья решает его обрить. Он знал, что иногда, когда злость переполняла его, стекло трескалось, а лампочки взрывались. Он не понимал, как это происходит, но он знал почему. Потому что мир был неправильным. Потому что он был неправильным. В темноте чулана Гарри протянул руку. На ладони лежал маленький камешек, который он нашёл в саду. Простой серый булыжник. Он смотрел на него, пытаясь представить, что камень — это клетка. Клетка, в которой он сидит. — Я хочу, чтобы ты изменился, — прошептал он. Ничего не произошло. Он зажмурился, вжимаясь спиной в стену. В его голове всплыл образ змеи. Он видел её однажды в зоомагазине, когда миссис Фигг водила его на «экскурсию». Змея лежала под лампой, равнодушная к миру, и Гарри показалось, что она понимает его. Она тоже была в клетке. И она ждала. — Я хочу быть как она, — выдохнул Гарри. — Свободным. Холодным. Незаметным. В груди снова шевельнулось тепло. На этот раз сильнее. Камешек в его руке дрогнул. Гарри открыл глаза. Камень… менялся. Его поверхность, грубая и серая, начала сглаживаться, становясь гладкой и тёмной, как обсидиан. Он вытягивался, превращаясь в тонкую пластину, похожую на чешую. Гарри смотрел, затаив дыхание. В тусклом свете, пробивающемся из-под двери, на ладони у него лежал идеально ровный кусочек чёрного камня, который казался живым. А потом камень треснул и рассыпался в пыль. Гарри вздрогнул. Сердце колотилось где-то в горле. Он сжал кулак, чувствуя, как песок струится между пальцами. Он сделал это. Сам. Без злости, без страха. Просто пожелал — и мир изогнулся. Наверху заскрипела кровать Вернона. Гарри быстро замер, затаив дыхание. Если его услышат… он знал, что будет. Чулан запрут на два замка и оставят без еды на три дня. Как в прошлый раз, когда он «случайно» превратил школьную форму Дадли в розовое платье. Но сегодня наказание не пришло. Вместо этого Гарри почувствовал что-то ещё. Сначала ему показалось, что он замерзает. Холод поднимался от пола, обволакивая его ноги, руки, лицо. Но это был не тот холод, который пробирает до костей. Это был холод, в котором хотелось остаться. Уютный. Родной. Воздух перед его лицом сгустился. Гарри не мог объяснить, что он видит. Тени под лестницей, которых и так было полно, вдруг стали глубже. Они двигались, перетекая одна в другую, и в центре этого водоворота тьмы ему показалась фигура. Высокая. Женская. С руками, сотканными из пыли, которой рассыпался камень. — Ты рано проснулся, маленький обманщик, — голос раздался не снаружи, а прямо у него в голове. Мягкий, как шёлк, и древний, как само время. Гарри не испугался. Он никогда не боялся темноты. Темнота была его единственным союзником. — Кто ты? — спросил он одними губами, не издав ни звука. — Я та, кто приходит в конце. Но для тебя… — тень склонилась ближе, и Гарри почувствовал, как что-то холодное коснулось его лба, прямо над шрамом, который он ненавидел. — Для тебя я начало. Шрам, который саднили последние три года, вдруг перестал болеть. Боль ушла, и на её месте возникла пустота. Но не та пустота, которая пугает. Та, которая дарит свободу. — Твой отец ищет тебя, — прошептала тьма. — Он ещё не знает, что ты существуешь. Но скоро узнает. И когда он придёт, ты уже должен быть готов. — У меня нет отца, — ответил Гарри, и впервые в его голосе прозвучала не горечь, а сталь. — У меня никого нет. Тень замерла. А затем Гарри почувствовал, что существо… улыбается. Он не видел лица, но тепло холодной тьмы стало почти ласковым. — О, дитя. Ты так похож на него. Он тоже так говорил. И тоже ошибался. Вихрь теней начал рассеиваться. Женская фигура таяла, как утренний туман, оставляя после себя лишь запах — странный, сладковатый запах фиалок и старой бумаги. — Кто ты? — повторил Гарри, уже чувствуя, как сон накрывает его. — Я твоя мать, — ответила тьма, исчезая. — Та, что родила тебя. Та, что ждала, пока ты станешь достаточно сильным, чтобы выдержать правду. Спи, Гарольд. Скоро всё изменится. Он хотел спросить, почему она назвала его Гарольдом. Он хотел спросить, где его отец и почему у него нет отца, если он есть. Он хотел спросить, почему его мать пахнет смертью и цветами. Но сон сомкнул свои объятия, и Гарри провалился в темноту без снов. Утром, когда Петунья заколотила в дверь чулана с криком «Вставай, урод!», Гарри сидел на кровати с абсолютно ясным сознанием. Он посмотрел на свои руки. На левой ладони, там, куда упала пыль от рассыпавшегося камня, осталась тонкая чёрная линия. Руна. Он не знал, как она называется, но понимал её значение. Наутиз. Нужда. Выживание. Гарри Поттер, восьми лет от роду, больше не был просто мальчиком, который выживал. Он был тем, кто начал вспоминать. Он был тем, у кого появилась цель. И где-то на другом конце вселенной, в чертогах Асгарда или в пустоте между мирами, Бог Обмана впервые за тысячелетия почувствовал странный укол в груди. Словно нить, о существовании которой он не подозревал, вдруг натянулась и зазвенела. Локи отвлёкся от свитка с планом завоевания Нидавеллира и нахмурился. — Что-то не так, брат? — спросил Тор, жующий яблоко. — Ничего, — солгал Локи. Но его пальцы дрогнули, а сердце пропустило удар. — Абсолютно ничего. Это была ложь. Но ложь была его природой. А правда — его судьбой, которая только начинала свой путь к нему.