𖥟𓊈God of Shadow and Mist 𓊉𖥟

Гарри Поттер проснулся от запаха бекона. Это было настолько необычно, что первые три секунды он лежал неподвижно, пытаясь понять, не снится ли ему это. Бекон в доме Дурслей пах только по воскресеньям, и то — для Вернона. Для Гарри пахло затхлой водой из-под крана, старой тряпкой и страхом. Но сегодня был не воскресенье. Сегодня была суббота. И это значило только одно. — День рождения Дадли, — прошептал Гарри в темноту чулана. Он сел на продавленном матрасе и потёр лицо. Волосы, которые Петунья стригла всего неделю назад, снова отросли до плеч. Гарри вздохнул. Он уже перестал удивляться. Он просто завязывал их тонким шнурком, который нашёл в мусорном ведре, и надевал капюшон. Над головой загрохотали шаги. Не шаги — топот. Дадли Дурсль, которому сегодня исполнялось одиннадцать лет, спускался с лестницы, сотрясая весь дом. — ПОДАРКИ! — заорал он так, что зазвенели стаканы на кухне. — ГДЕ МОИ ПОДАРКИ? Гарри усмехнулся. Он научился этому за последние два года — усмешке, которую никто не видел. Маленькому, холодному искривлению губ, которое не выражало радости. Оно выражало знание. Знание того, что Дадли — жирный, избалованный идиот, который разобьётся о первую же реальную проблему в своей жизни. Дверь чулана распахнулась. Петунья стояла на пороге, одетая в своё лучшее платье (цвета переспелой вишни), с идеально накрученными волосами и с таким выражением лица, будто она проглотила осу. — Ты. — Она говорила так, будто само слово «ты» было оскорблением. — Сегодня день рождения твоего кузена. Ты будешь вести себя тихо. Ты будешь делать то, что тебе скажут. Ты будешь невидимкой. Понял? Невидимкой, — подумал Гарри. — Я и так невидимка. Я всегда им был. — Да, тётя Петунья, — сказал он ровным голосом. Петунья прищурилась. Она всегда ждала от него подвоха, но Гарри научился быть идеальным актёром за десять лет жизни под их крышей. Он опустил голову, сделал вид, что боится, и прошёл мимо неё на кухню. На столе громоздилась гора подарков. Тридцать семь, если считать те, что уже успел развернуть Дадли. Тридцать семь подарков для мальчика, который не заслуживал ни одного. Гарри насчитал мысленно и мысленно же перевёл это в количество дней, которые он мог бы прожить на эти деньги в Лондоне, если бы сбежал. Но он не сбегал. Потому что за последние два года, после той ночи в чулане, когда тень назвала себя его матерью, Гарри понял одну важную вещь: побег — это не решение. Побег — это начало. Но начинать нужно с оружием. А его оружием было знание. Он сидел за столом, ел крошечную порцию яичницы (одно яйцо, без масла), и наблюдал. Вернон Дурсль, красномордый и самодовольный, раздавал указания, как будто командовал армией. Петунья суетилась вокруг Дадли, поправляя его воротник. Дадли жевал бекон, чавкая так, что брызги летели на скатерть. Гарри смотрел на них и видел не семью. Он видел клетку. Клетка, которую он однажды разобьёт. — ЗООПАРК! — вдруг заорал Дадли, ударив кулаком по столу. — Я ХОЧУ В ЗООПАРК! Вернон и Петунья переглянулись с таким видом, будто сын только что попросил луну с неба. Но для Дадли Дурсля законы гравитации и финансов не работали. — Конечно, Додики-пупсик, — пропела Петунья. — Мы поедем в зоопарк. Мы поедем в самый лучший зоопарк. — А он? — Дадли ткнул жирным пальцем в Гарри, даже не глядя на него. — Он тоже едет? Тишина. Вернон налил себе ещё чаю, делая вид, что вопрос не требует ответа. Петунья закусила губу. Она хотела сказать «нет», это было написано у неё на лице. Но оставить Гарри одного в доме означало рисковать — вдруг он что-нибудь украдёт? Или, что ещё хуже, вдруг он «случайно» превратит диван в жабу, как в прошлом году, когда они оставили его на два часа? — Едет, — процедила Петунья, как будто соглашалась на ампутацию. — Но он будет сидеть в машине. Он ни на что не будет смотреть. Он ничего не будет трогать. И если он… это сделает… Она не закончила фразу. Угроза повисла в воздухе, как топор. Гарри кивнул. Его лицо ничего не выражало. Но внутри, глубоко под рёбрами, что-то шевельнулось. То самое тепло, которое он впервые почувствовал два года назад, когда камень превратился в пыль. Сейчас оно было слабее, но оно было. И оно ждало. --- Машина Вернона — огромный, чёрный «Воксхолл», пахнущий кожей и сигаретным дымом, — неслась по шоссе. Гарри сидел на заднем сиденье, пристёгнутый так, чтобы его не было видно в зеркало заднего вида. Дадли занял всё остальное пространство: его толстые ноги лежали на соседнем сиденье, а руки шарили по пакетам с чипсами и шоколадными батончиками. Гарри смотрел в окно. За стеклом проплывал мир, которого у него не было. Дети играли в парках. Собаки бегали за палками. Женщина в жёлтом платье поливала цветы на балконе. Обычная жизнь. Нормальная жизнь. Гарри никогда не был нормальным. Он опустил взгляд на свою левую ладонь. Тонкая чёрная линия — руна, которую он так и не смог стереть, — всё ещё была там. За два года она не поблекла. Она словно вросла в кожу, стала частью его. Гарри провёл по ней пальцем. — Что ты значишь? — прошептал он. Руна не ответила. Но в тот момент, когда он коснулся её, воздух в машине стал холоднее на градус. Вернон чихнул и прибавил отопление. Никто ничего не заметил. Кроме Гарри. Он заметил всё. --- Зоопарк оказался огромным. Гарри никогда не был в таких местах — миссис Фигг водила его только в парк у её дома, где пахло кошками и мочой. Здесь же пахло попкорном, счастьем и чем-то диким. Живым. — Стоять здесь! — рявкнул Вернон, ткнув пальцем в скамейку у входа. — Мы вернёмся через три часа. Если ты сдвинешься с места, я… я… — он не нашёл угрозы достаточно страшной. — Я понял, дядя Вернон, — сказал Гарри. Он сел на скамейку и сложил руки на коленях. Как послушный мальчик. Как хороший, сломленный, тихий мальчик, который боится собственной тени. Вернон, Петунья и Дадли скрылись за воротами. Гарри ждал тридцать секунд. Затем он встал, отряхнул штаны и пошёл в противоположную сторону от того входа, куда они вошли. Он не собирался убегать. Не сегодня. Он просто хотел посмотреть. Хотел увидеть тех, кто, как и он, жил в клетке. Он нашёл их в конце аллеи. Террариум. Большое стеклянное сооружение, в котором под лампами грелись змеи. Гарри подошёл ближе, прижимаясь лицом к холодному стеклу. Внутри, на ветке, свернувшись кольцами, лежал огромный питон. Его чешуя переливалась зелёным и золотым, глаза были жёлтыми, как у дракона из сказок, которые Петунья запрещала ему читать. Гарри смотрел на змею. Змея смотрела на него. И в этот момент мир вокруг исчез. Не то чтобы Гарри перестал видеть посетителей или слышать детский смех. Нет, они были здесь. Но они стали неважными. Всё, что имело значение, — это жёлтые глаза питона и странное чувство, которое разрасталось в груди. — Ты тоже один, — прошептал Гарри. Он не ожидал ответа. Но ответ пришёл. — Я всегда один. Гарри вздрогнул. Голос был странным — не громким и не тихим. Он звучал прямо в голове, как собственная мысль, но с чужим оттенком. Шипящим. Тягучим. — Ты… ты говоришь? — спросил Гарри, не веря своим ушам. — Ты меня слышишь. Не многие слышат. Гарри сделал шаг назад, потом другой. Его сердце колотилось. Он смотрел на питона, который приподнял голову и теперь смотрел на него не как на еду или угрозу. Он смотрел как на равного. — Как ты это делаешь? — спросил Гарри. — Как ты это делаешь, маленький двуногий? Ты говоришь на моём языке. Языке тех, кто ползает. Языке тех, кто помнит землю. Гарри не понимал, что происходит. Он не слышал никакого шипения. Он просто говорил — и змея понимала. — Я не знаю, как, — признался Гарри. — Я просто… говорю. — Так бывает. Некоторые рождаются с даром. Другие получают его. Ты — и то, и другое. Я чую это. Ты пахнешь холодом. Ты пахнешь той, кто приходит в конце. Гарри вспомнил ту ночь в чулане. Женщину из теней. Слова, которые она сказала: «Я твоя мать. Та, что родила тебя». — Ты знаешь, кто я? — спросил он, прижимаясь лбом к стеклу. — Ты тот, кто открывает клетки. Ты тот, кто носит Смерть на левой руке. Гарри посмотрел на свою ладонь. Руна, чёрная и тонкая, пульсировала слабым светом. Она никогда не делала этого раньше. — Открой клетку, — сказал он. Не попросил. Сказал. — Ты заслуживаешь свободы. Змея медленно подползла к стеклу. Её язык раздвоенный, красный, коснулся прозрачной преграды. — Не могу. Стекло. Она держит. Гарри прищурился. Он протянул руку и коснулся стекла. Пальцы были холодными. Он не знал, что делает. Он просто хотел, чтобы стекло исчезло. Хотел так сильно, как никогда в жизни ничего не хотел. Стекло задрожало. — Папочка, смотри! — раздался детский голос сзади. — Мальчик разговаривает со змеёй! Гарри не обернулся. Он смотрел на свои пальцы. Из кончиков исходил едва заметный серебристый свет. Он не знал, что это такое. Он не знал, как это контролировать. Но стекло под его руками становилось мягким, как воск. — Да, — прошипела змея. — Да. Защёлка на террариуме щёлкнула. Дверца открылась. Питон не бросился нападать. Он не стал кусать ближайшего ребёнка, как того ожидали бы в фильмах ужасов. Он просто выполз на пол, медленно, величественно, и поднял голову к Гарри. — Спасибо, брат. — Иди, — сказал Гарри. — Найди себе дом. Настоящий. Змея скользнула мимо него, обвилась вокруг ноги на секунду — холодная, чешуйчатая, живая — и исчезла в кустах. А потом начался хаос. Женщина, чей ребёнок кричал, заверещала. Мужчина в кепке позвал смотрителя. Кто-то нажал кнопку тревоги. Гарри стоял посреди этого шума и улыбался. Не той усмешкой, которую он прятал от Дурслей. Настоящей. Счастливой. Он сделал это. Он освободил кого-то. — ТЫ! Голос Вернона прозвучал как гром среди ясного неба. Гарри обернулся. Дядя стоял в трёх метрах от него, красный как помидор, с жилой, пульсирующей на лбу. Петунья выглядела так, будто вот-вот упадёт в обморок. Дадли плакал — не потому, что ему было страшно, а потому, что его мороженое растаяло. — Что ты НАДЕЛАЛ? — заорал Вернон, хватая Гарри за плечо так сильно, что тот поморщился. — Ты… ты… ОНО! — Я ничего не делал, — ровно ответил Гарри. — Дверца была открыта. — ОНА НЕ БЫЛА ОТКРЫТА! — Теперь была. Вернон замахнулся. Гарри не закрыл глаза. Он смотрел прямо на дядю, и в его взгляде не было страха. Не было боли. Не было того сломленного мальчика, которого Вернон привык бить. Был холод. Вернон опустил руку. — Домой, — прохрипел он. — Немедленно. Ты наказан на месяц. Ты не выйдешь из чулана. Ты не получишь еды. — Как скажете, дядя Вернон, — сказал Гарри. И пошёл к выходу, не оборачиваясь. --- В машине никто не произнёс ни слова. Петунья тряслась, как осиновый лист, и сжимала сумочку так, что побелели костяшки. Вернон сжимал руль так, что резина скрипела. Дадли, на удивление, молчал. Он просто смотрел на Гарри с каким-то новым выражением — не страхом, но чем-то близким к нему. К непониманию. Гарри сидел на заднем сиденье и смотрел в окно. Он думал о змее. О том, как она сказала: «Ты пахнешь той, кто приходит в конце». Он думал о руне на ладони, которая светилась. Он думал о женщине из теней, которая назвала себя его матерью. — Кто ты? — прошептал он, глядя на своё отражение в стекле. Отражение не ответило. Но Гарри показалось, что его собственные глаза — зелёные, как у Лили Поттер, которую он никогда не знал, — на секунду стали жёлтыми. Как у змеи. Он моргнул. Всё прошло. Но Гарри знал: это не было игрой воображения. --- Ночью, в чулане, когда дом затих, Гарри сидел на матрасе и смотрел на свои руки. Он подносил их к лицу, поворачивал, пытался понять. — Стекло стало мягким, — прошептал он. — Как я это сделал? Он закрыл глаза и попытался вспомнить то чувство. Желание. Не просто «хочу, чтобы стекло исчезло». А желание, которое было глубже. Желание, рождённое не в голове, а в груди. В том месте, где спало тепло. — Я хочу, — сказал он громко. — Я хочу, чтобы ты засветилась. Он смотрел на руну. Ничего. — Я хочу, чтобы ты засветилась сейчас. Руна оставалась чёрной. Гарри вздохнул и откинулся на стену. Он был слишком мал, чтобы понимать природу магии. Слишком необразован, чтобы знать термины вроде «анимагия» или «метаморфомагия». Но он был достаточно умён, чтобы понять одно: то, что случилось в зоопарке, было не случайностью. Он мог говорить со змеями. Он мог открывать замки одной силой мысли. Он мог чувствовать холод, который не был холодом, а был… присутствием. — Кто моя мать? — спросил он у темноты. Темнота молчала. Но Гарри знал, что она слушает. Он лёг на матрас, свернулся калачиком и закрыл глаза. Перед тем как уснуть, он произнёс слова, которые станут его мантрой на следующие пять лет: — Я узнаю. Я найду. Я стану тем, кого нельзя запереть. Где-то в его груди тепло шевельнулось в ответ. Не как согласие. Как обещание. --- Первый день заточения был самым лёгким. Гарри думал, что привык к голоду. Он привык к темноте. Он привык к запаху пыли и старой обуви, к скрипу половиц над головой, к приглушённому рёву телевизора, который Вернон включал на полную мощность, чтобы заглушить мысли. Но привыкнуть к тому, что дверь запирают снаружи на два тяжёлых засова, оказалось сложнее. Щелчок замка. Лязг металла. И тишина. Гарри сидел на матрасе, поджав колени к подбородку, и слушал, как шаги Вернона удаляются в сторону гостиной. Петунья, как обычно, не сказала ни слова, когда ставила на пол крошечную тарелку супа — овощного, жидкого, с одним плавающим листиком петрушки. Она даже не посмотрела на него. Она смотрела сквозь него, как сквозь грязь на подошве. — Два раза в день, — сказала она сухо. — Утром и вечером. Выход в туалет — под моим присмотром. Три минуты. Если задержишься, будешь терпеть до следующего раза. Гарри кивнул. Он знал этот ритуал. Он проходил через него уже шесть раз за свою жизнь — каждый раз, когда его «странность» становилась слишком очевидной, чтобы Дурсли могли её игнорировать. Но раньше наказание длилось три дня. Максимум — неделю. Месяц. Это было новое дно. — Ты это заслужил, — добавила Петунья, будто оправдываясь перед кем-то невидимым. — Ты… ты разговаривал с этой тварью. При людях. Ты опозорил нас. — Я не выбирал, тётя, — тихо сказал Гарри. — Вот именно! — Петунья повысила голос, и в её глазах мелькнуло что-то, похожее на настоящий ужас. — Ты не выбираешь. Ты оно. Ты всегда был оно. И чем раньше ты смиришься с тем, что тебе здесь не место, тем лучше для всех. Она захлопнула дверь. Засовы лязгнули. Гарри остался один. Он посмотрел на тарелку. Суп остывал, покрываясь тонкой плёнкой. Желудок свело от голода — он почти ничего не ел в зоопарке, а до этого завтрак был скудным даже по меркам Дурслей. Но Гарри не притронулся к еде. Не потому, что не хотел. Потому что хотел проверить кое-что. Он закрыл глаза и сосредоточился на том месте в груди, где жило тепло. Оно было здесь. Всегда здесь. Но сейчас оно казалось слабее, чем обычно, — будто тоже устало от этого дома. — Если ты здесь, — прошептал Гарри, — дай знак. Тишина. Он почти рассмеялся над собственной глупостью. Два года прошло с той ночи, когда женщина из теней назвала себя его матерью. Два года он ждал, что она вернётся. И ничего. Только холодные сны и странные способности, которые он не мог контролировать. — Ты обещала, — сказал Гарри в темноту. — Ты сказала: «Скоро всё изменится». Ничего не изменилось. Я всё ещё здесь. Я всё ещё один. Он не ждал ответа. Но ответ пришёл. Не голосом. Не шёпотом. Гарри почувствовал это кожей — лёгкое прикосновение к макушке. Как будто кто-то невидимый провёл пальцами по его спутанным волосам. Один раз. Медленно. Нежно. Гарри замер. Прикосновение повторилось. Теперь — к щеке. Холодное, но не ледяное. Такое, от которого хотелось закрыть глаза и забыть о голоде, о страхе, о Дурслях. — Мама? — спросил он едва слышно. Прикосновение замерло на секунду, а затем стало сильнее. Гарри почувствовал, как кто-то обнимает его за плечи — невидимые руки, сотканные из воздуха и теней. И запах. Тот самый запах, который он запомнил навсегда. Фиалки и старая бумага. Смерть и память. — Ты слышишь меня? — прошептал Гарри, прижимаясь к невидимому объятию. «Я всегда тебя слышу, дитя». Голос был другим, чем в прошлый раз. Не громким и не шёпотом. Он звучал прямо в голове Гарри, но не как чужая мысль — как его собственная, только более древняя и мудрая. — Почему ты не приходила два года? — спросил Гарри. В его голосе не было обиды. Только тихая, выстраданная тоска. — Я ждал. Я думал, ты забыла. «Я не могу приходить часто. Моё присутствие в мире живых… меняет его. Рядом со мной умирают цветы. Рядом со мной стареют дети. Я не хочу, чтобы ты старел быстрее, чем должен». — Ты — Смерть, — сказал Гарри. Не вопрос. Утверждение. «Я одна из её имён. Смерть, Норна, Та, Кто Плетёт Нить. У меня много лиц. Но для тебя я — мать. Это самое важное из моих имён». Гарри открыл глаза. Чулан не изменился. Всё те же стены, тот же матрас, та же дверь с двумя засовами. Но теперь темнота в углах казалась не пустой, а полной. Живой. Гарри знал, что она здесь, в этих тенях. Его мать. — Расскажи мне, — попросил он. — Всё. Кто я? Откуда у меня эти способности? Почему я могу говорить со змеями? Почему руна на моей руке светится, когда я злюсь? Тени в углу заколебались, словно мать обдумывала ответ. «Не всё сразу, маленький обманщик. Ты ещё слишком молод, чтобы выдержать всю правду. Но я расскажу тебе немного». Гарри почувствовал, как невидимая рука снова гладит его по голове. Он закрыл глаза и откинулся на стену, позволяя этому ощущению убаюкать себя. «Ты не обычный человек, Гарольд. Ты никогда им не был. В тебе течёт кровь двух миров — мира живых и мира мёртвых. Твоя мать — Смерть. Твой отец — Бог Обмана». Гарри резко открыл глаза. — Бог? «Да. Локи. Тот, кто крадёт троны и плетёт интриги. Тот, кто никогда не знал о твоём существовании, потому что я скрыла тебя от него». — Почему? — Гарри почувствовал, как в груди поднимается что-то, похожее на гнев. — Почему ты скрыла меня от отца? Тишина затянулась. Так долго, что Гарри уже решил, что мать ушла. «Потому что он бы использовал тебя, Гарольд. Как оружие. Как пешку в своей вечной игре с Одином, с Таносом, с самим собой. Я хотела, чтобы ты вырос человеком. Свободным. Но Дамблдор…» — Кто такой Дамблдор? «Тот, кто скоро появится в твоей жизни. Он будет улыбаться тебе и называть тебя мальчиком, который выжил. Он будет дарить тебе конфеты и говорить о любви. Но не верь ему. Он такой же обманщик, как твой отец. Только он не признаётся в этом даже себе». Гарри сжал кулаки. — Ты говоришь загадками. Я хочу знать правду. Всю. «И ты её узнаешь. Но не сегодня. Сегодня ты должен есть». Гарри посмотрел на тарелку с остывшим супом. Он всё ещё не хотел есть. Но в голосе матери было что-то, что не терпело возражений. Он взял ложку и сделал глоток. Суп был отвратительным. Но он пил его, потому что мать сказала. --- В ту ночь Гарри спал лучше, чем за последние два года. Сны пришли не сразу. Сначала была тьма — не та, пугающая, которая была в чулане, а та, уютная, в которой он чувствовал себя в безопасности. А потом тьма расступилась, и Гарри увидел мир, которого никогда не существовало на картах. Он стоял на мосту из радуги. Над головой сияли две луны — одна золотая, другая серебряная. Внизу, под мостом, текла река из звёзд. Вдалеке возвышался город из белого камня, с башнями, уходящими в небо так высоко, что их вершины терялись в облаках. — Это Асгард, — раздался голос матери. Она не была видна, но Гарри знал, что она рядом. — Мир богов. Мир твоего отца. — Он красивый, — прошептал Гарри, оглядываясь. «Он красивый, как лезвие ножа. И такой же опасный. Здесь тебя убьют за слабость и вознесут за силу. Твой отец вырос в этом мире. И он стал тем, кем стал, потому что здесь нет места любви. Только власти». Гарри сделал шаг вперёд. Мост под его ногами зазвенел, как струна арфы. — А это что? «Бифрост. Мост между мирами. Им пользуются стражи Асгарда, чтобы путешествовать по девяти мирам. Один из них — Мидгард. Твой мир. Земля». Гарри посмотрел вниз, на реку из звёзд. Ему показалось, что он видит в ней отражения — не себя, а кого-то другого. Высокого мужчину с чёрными волосами и зелёными глазами, такими же, как у него. Мужчина улыбался, но в улыбке было что-то хищное. Что-то, от чего Гарри стало одновременно тепло и страшно. — Это мой отец? — спросил он. «Да. Локи, Бог Обмана. Бог, которому никто не верит. Бог, который никогда не верит никому». — Ты его ненавидишь? Мать молчала так долго, что Гарри решил, что она не ответит. «Нет, — сказала она наконец. — Я его люблю. Я любила его с того момента, как он впервые обманул смерть. Он был единственным, кто смотрел на меня не со страхом, а с вызовом. Он сказал мне: "Ты не можешь забрать то, что не принадлежит тебе". И я рассмеялась. Впервые за тысячелетия. Я полюбила его за эту дерзость». — А он? Он тебя любил? «Он думал, что это была игра. Ещё одна авантюра. Ещё одна ложь, которая принесёт ему власть. Он не знал, что Смерть нельзя обмануть. Смерть можно только принять. Когда он понял это, было поздно. Ты уже был зачат. И я… я забрала тебя. Скрыла от него. Потому что он не был готов стать отцом. А я не была готова стать матерью». Гарри почувствовал, как к горлу подступает комок. — Я был не нужен никому из вас, — сказал он тихо. «Ты был нужен мне. Просто я не знала, как быть рядом с тобой, не причиняя вреда. Смерть не может воспитывать ребёнка. Смерть может только ждать». — А теперь? «Теперь ты достаточно силён, чтобы выдержать моё присутствие. Не подолгу. Но достаточно». Гарри проснулся. Сердце колотилось где-то в горле. На щеке застыла слеза — одна. Он не помнил, когда плакал в последний раз. Он вытер лицо рукавом и посмотрел на дверь. Засовы были на месте. Голод — тоже. Но внутри было что-то новое. Что-то, чего Гарри никогда не чувствовал раньше. Надежда. --- Следующие три недели вошли в ритуал. Утром — тарелка жидкого супа. Петунья молча ставила её на пол, не глядя на Гарри. Иногда она оставляла кусок хлеба. Иногда — нет. Гарри перестал обращать на это внимание. Его тело привыкло к голоду. Его разум — нет. После завтрака — выход в туалет. Три минуты. Петунья стояла за дверью и считала вслух. — Двести тридцать семь. Двести тридцать восемь. Двести тридцать девять. Гарри научился укладываться в две с половиной. А потом — снова чулан. Темнота. Тишина. И ожидание. Вечером, когда дом затихал, приходила она. Гарри больше не называл её «мама» вслух. Он говорил с ней мысленно, потому что она научила его, что слова в голове слышны громче, чем слова в воздухе. «Как прошёл день, Гарольд?» — Как всегда. Дурсли ненавидят меня. Дадли пнул дверь ногой сегодня утром. Сказал, что я воняю. Я не воняю. Он просто злой, потому что мороженое растаяло в зоопарке. «Дети жестоки, когда им больно. Дадли боится тебя. Он не понимает, что ты такое, и это пугает его». — А что я такое? «Ты — мост. Между жизнью и смертью. Между правдой и ложью. Ты можешь быть тем, кем захочешь. Героем. Злодеем. Богом. Человеком. Выбор за тобой». — А ты кем хочешь, чтобы я был? Мать молчала. Но Гарри чувствовал её прикосновение — невидимую руку, гладящую его по голове. Это стало их ритуалом. Каждый вечер, перед сном, она гладила его по волосам, и Гарри закрывал глаза, позволяя этому холодному, но такому родному прикосновению убаюкать себя. «Я хочу, чтобы ты был счастлив, Гарольд. Это единственное, что я не могу дать тебе. Счастье нельзя подарить. Его можно только найти». — А мой отец? — спросил Гарри в тысячный раз. — Ты расскажешь мне о нём? «Не сегодня». — Ты всегда так говоришь. «Потому что правда о твоём отце — это нож. Если я отдам его тебе сейчас, ты порежешься. Когда ты станешь старше. Когда ты научишься обращаться с оружием». — Я уже умею обращаться с оружием. «Ты умеешь выживать. Это не одно и то же». Гарри замолчал. Он знал, что спорить бесполезно. Мать была такой же упрямой, как он сам. — Тогда расскажи мне о других мирах, — попросил он. «Хорошо. Сегодня я расскажу тебе о Ванахейме. Мире, где магия течёт в каждой травинке. Там нет королей. Там есть только колдуны, которые говорят с ветром и дождём. Твой отец провёл там три года в изгнании. Он ненавидел этот мир. Слишком честный для него. Но именно там он научился настоящей магии. Не фокусам. Не иллюзиям. А той магии, которая меняет реальность». Гарри закрыл глаза, и сон пришёл к нему — не сразу, но как только он почувствовал, что мать начала свой рассказ. Ему снились леса, в которых деревья говорили на языке ветра. Ему снились колдуны в зелёных плащах, которые превращались в волков и летали над озёрами. Ему снился отец — молодой, злой, одинокий — который учился проигрывать. --- На двадцать пятый день заточения Гарри проснулся от странного чувства. Он лежал на матрасе и смотрел в потолок, пытаясь понять, что изменилось. Тело было слабым от голода — ребра выпирали, кожа стала бледнее обычного. Но внутри, в том месте, где жило тепло, сейчас пульсировала сила. Он сел. — Мама? — позвал он шёпотом. Тени в углу зашевелились. Мать была здесь. «Я здесь, Гарольд». — Я чувствую что-то. Что-то новое. Как будто… как будто я могу изменить себя. «Ты прав. Твоя метаморфомагия проснулась. Это наследие твоего отца. Он умеет менять облик. Ты умеешь — тоже. Попробуй». Гарри посмотрел на свои руки. Он представил, что его пальцы становятся длиннее. Тоньше. Более изящными. Ничего не произошло. — Не получается. «Не представляй. Желай. Так же, как ты желал, чтобы стекло в зоопарке исчезло. Желай изменить себя так сильно, чтобы реальность сломалась». Гарри закрыл глаза. Он представил, что он не Гарри. Не тот мальчик, которого бьют и морит голодом. Он — кто-то другой. Кто-то сильный. Кто-то, кого нельзя запереть. Он пожелал. Кожа на его руках пошла рябью. Гарри открыл глаза и увидел, что его пальцы стали длиннее. Тоньше. Совсем чуть-чуть, на миллиметр, но этого было достаточно. — Я сделал это, — прошептал он. — Я сделал это! «Ты сделал только первый шаг. Впереди тысячи. Но этот шаг — самый важный». Гарри улыбнулся. Впервые за двадцать пять дней. Впервые за долгое время. Он посмотрел на дверь с двумя засовами и подумал, что, возможно, когда-нибудь он сможет выйти отсюда не потому, что Дурсли его выпустят. А потому, что он сам захочет. И никто — ни Вернон, ни Петунья, ни даже Дамблдор, о котором Гарри пока ничего не знал, — не сможет его остановить. Но это будет позже. А сейчас Гарри закрыл глаза и позволил матери убаюкать себя рассказами о мире, где боги ходят среди людей, а Смерть любит Обман.