Слишком сложная, но любимая

***

Вот первая глава моего нового фанфика --- Глава 1.«Сестра под ножом» Такси остановилось у знакомого дома, но Кристина не узнала его. Она смотрела на белые стены, покрытые свежей краской, на новые ставни цвета венге, на кованую калитку, которой раньше не было, и чувствовала, как что-то живое и омерзительное шевелится в солнечном сплетении. Это было не то место, где она выросла. Это был чужой дом, построенный на руинах её детства. Водитель, пожилой мужчина с усталыми глазами, заглушил двигатель и вышел из машины, чтобы открыть багажник. Пока он возился с чемоданом, Кристина сидела, вцепившись побелевшими пальцами в ручку двери, и не могла заставить себя выйти. Сердце колотилось где-то в горле, а в голове пульсировала одна-единственная мысль: «Ты можешь развернуться. Скажешь ему, что передумала. Снимешь квартиру в другом городе, найдёшь работу, забудешь…» Но она не развернулась. Потому что бегство было бы признанием поражения, а Кристина Гарсия никогда не сдавалась. Она разрушала, да. Ломала, крушила, жгла мосты. Но не сдавалась. — Приехали, señorita, — сказал водитель, поставив чемодан на асфальт. — Двадцать евро. Кристина машинально протянула купюру, даже не посмотрев на неё — просто вытащила из кармана первую попавшуюся, потому что цифры плыли перед глазами. Водитель взял деньги, хотел что-то добавить — наверное, пожелать удачи или спросить, не помочь ли донести вещи, — но она уже открыла дверь, выбралась наружу и вдохнула воздух, который когда-то был её воздухом. Он изменился. Раньше здесь пахло дождём, прогретой за день землёй и розами — мама обожала розы, особенно красные, и каждое лето они с отцом возились в палисаднике, обрезая кусты и рыхля почву. Теперь пахло дорогим удобрением, геранью — Кристина заметила горшок с ярко-красными соцветиями на крыльце — и чем-то сладким, приторным, похожим на духи, которые оставляют на постельном белье незабываемый след. Духи чужой женщины. — Вам помочь донести? — переспросил водитель, но Кристина уже взяла чемодан за ручку и потянула его к калитке. Колёса противно заскрежетали по выложенной плиткой дорожке. Она не обернулась. Не сказала «спасибо». Не потому что была невоспитанной — просто все силы уходили на то, чтобы удерживать спину прямой и не разрыдаться прямо посреди этого чужого сада. Калитка открылась с мягким, противно-приветливым скрипом — как будто дом притворялся, что рад её видеть. Кристина вошла во двор и замерла. Раньше здесь росли старые яблони, помнившие её пятилетие, когда она впервые залезла на самую высокую ветку, сорвалась и сломала руку. Яблони спилили. Вместо них — аккуратные кусты самшита, подстриженные под одинаковые шары, и клумбы с лилиями. Лилиями. Мама ненавидела лилии — говорила, что от них болит голова. Значит, эти цветы посадила другая женщина. Та, из-за которой всё развалилось. Та, чья дочь теперь будет жить под одной крышей с отцом Кристины. — Ну что ж, — прошептала Кристина себе под нос, — добро пожаловать домой, дорогая. Здесь всё чужое. Включая тебя саму. Она поднялась на крыльцо. Горшок с геранью стоял прямо у двери, и Кристине захотелось пнуть его ногой — просто так, чтобы что-то разбить, чтобы этот идеальный, вылизанный мирок дал трещину. Но она сдержалась. Не сейчас. Сначала нужно зайти внутрь, выдержать первый удар, осмотреться, понять, где слабые места. Нельзя показывать эмоции. Эмоции — оружие против тебя самой. Дверь была не заперта. Кристина толкнула её и перешагнула порог. Прихожая встретила её холодом. Не температурным — психологическим. Раньше здесь висели мамины фотографии: черно-белые снимки Парижа, где они с отцом провели медовый месяц, кадр с Кристиной в три года, когда она держала воздушный шарик и улыбалась беззубым ртом. Всё это исчезло. Вместо фотографий — абстрактные картины в тонких рамках: какие-то пятна, линии, пустота, которая должна была казаться искусством. Пол из тёплого дерева сменился холодной плиткой, имитирующей мрамор. И запах — стерильный, с нотками цитрусового освежителя воздуха. Кристина сделала несколько шагов вперёд и оказалась на пороге гостиной, которая теперь была объединена с кухней. Снесли стену. Ту самую стену, за которой мама готовила ужин, а папа сидел в кресле с газетой. Теперь там — белая кухня-студия с островком посередине, барные стулья с металлическими ножками, холодильник из нержавейки размером с небольшой автомобиль. Всё сияло чистотой и порядком, как в журнале «Идеальный дом». Ни крошки, ни пылинки, ни следа человеческой жизни. Только одна деталь выдавала, что здесь живут люди: на дальней полке, заслонённая вазой и керамической фигуркой кошки, стояла фотография. Кристина подошла ближе, взяла рамку в руки и почувствовала, как к горлу подступает ком. Это было её школьное фото — пятнадцать лет, дурацкая форма, тёмные волосы, собранные в хвост, и вымученная улыбка. Фотография, которую мама заказала к окончанию девятого класса. Она стояла здесь, в этом чужом доме, как трофей побеждённого — спрятанная, отодвинутая на задний план, неловкое напоминание о прошлой жизни. — Спрятали, — прошептала Кристина. — Просто спрятали. Она поставила рамку обратно, даже не стерев отпечатки пальцев. Пусть видят, что она здесь была. Пусть знают. — Кристина? — раздался голос отца из глубины дома. — Ты приехала? Она узнала бы этот голос из тысячи. Низкий, с лёгкой хрипотцой, которая появлялась к вечеру, особенно после сигареты. Папа всегда курил — втайне от мамы, на балконе, прижимаясь плечом к холодным перилам. Кристина ловила его, когда ей было двенадцать, но никому не сказала. Это был их маленький секрет. До развода. — Да, — ответила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Я здесь. Он вышел из коридора, ведущего в спальни, и сердце Кристины сделало такой кульбит, что стало трудно дышать. Папа. Её папа. Седая щетина, морщины у глаз, которых раньше не было — он постарел за два года, это заметно, — но всё ещё красивый тем неприятным мужским старением, когда мужчина из молодого отца превращается в солидного мужчину, которого чужие женщины называют «интересным». На нём была домашняя рубашка — светло-серая, дорогая, явно не из тех, что продаются в обычных магазинах. Воротник расстёгнут, виднеется седая поросль на груди. Он улыбался. Широко, виновато, с надеждой. И эта улыбка была хуже пощёчины. Кристина заставила себя улыбнуться в ответ — коротко, одними уголками губ, без тепла. Она умела это делать. Натренировалась за два года жизни в общежитии, где приходилось улыбаться соседкам, преподавателям, случайным парням в клубах. Улыбка-маска. Улыбка-защита. — Папа, — сказала она. Он подошёл и обнял её — нерешительно, боясь, что она отстранится. Она не отстранилась. Кристина стояла в его объятиях, чувствуя, как от него пахнет новым гелем для душа — сандалом и чем-то древесным, — а не дешёвым мылом «Dove», которое он использовал двадцать лет, потому что мама говорила: «дорогая химия портит кожу, Мигель, не будь ребенком». Всё изменилось. Даже запах отца. — Как ты доехала? — спросил он, отстраняясь и заглядывая в глаза. — Нормально. — Долго ехала? Билет брала на поезд или на автобус? Почему не позвонила, я бы встретил. — На автобусе. Шесть часов. Не хотела тебя беспокоить. — Врала про звонок. На самом деле она специально не позвонила, чтобы не слышать его растерянный голос, когда он будет думать, как сказать ей, что она тоже будет встречать. Но отец приехал один, и это было плюсом. Он оглядел её с ног до головы с беспокойством, которое выглядело искренним, и нахмурился. — Ты похудела. Плохо питаешься? Что ты ешь в этом своём общежитии? Одни макароны? У нас теперь отличный холодильник, Карина любит готовить, она испанская кухня… Кристину передёрнуло от имени Карина. Женщина с таким именем, по логике, должна была быть танцовщицей фламенко или продавщицей в кондитерской, а не разрушительницей чужой семьи. Имя слишком сладкое, как сироп. Слишком невинное, как укол в спину. — Где она? — спросила Кристина, стараясь, чтобы голос не дрогнул. Отец запнулся, отвел взгляд, и она поняла, что сейчас случится неизбежное. — Карина на рынке, вернётся через час. Она хотела встретить тебя, но я сказал, что, возможно, вам нужно время… привыкнуть друг к другу. — Он помолчал. — А… Эрика дома. Она в своей комнате. Наверху. Своей комнате. Своей. Комнате. У Эрики Хименес — своя комната. В доме, который два года назад принадлежал семье Гарсия. В комнате, которая когда-то была кабинетом отца — тем самым, где он проверял её школьные тетради, где она сидела у него на коленях и смотрела, как он пишет. Теперь там живёт чужая девчонка. Чужая девчонка, которая спит на том же месте, где Кристина когда-то чувствовала себя в безопасности. — Хочешь познакомиться? — спросил отец с такой надеждой в голосе, что стало тошно. Будто если они с Эрикой станут подружками, всё волшебным образом исправится. Будто можно склеить разбитую вазу и сделать вид, что трещин нет. — Не особенно. — Кристина… — Я сказала, папа. Не особенно. Где моя комната? Отец вздохнул. Тяжело, с надрывом, как будто это она разрушила их семью, как будто это она изменила и ушла к брату. Он указал в коридор: — Вторая слева. Я переделал её. Надеюсь, тебе понравится. «Переделал». Она представила свою комнату — голубые стены, постеры с группой, которую слушала в шестнадцать, полку с книгами, подоконник, где она сидела с плеером, глядя на закат. Всё это исчезло. Всё переделали. Кристина потащила чемодан по новому полу. Плитка была скользкой, колёса противно заскрежетали. Она считала шаги: пять, десять, пятнадцать. Слева — дверь в бывшую мамину спальню. Закрыта. Наверное, там теперь спит Карина. Справа — дверь в её бывшую детскую. На ручке висела табличка: аккуратный вензель на белом фоне. Но не её имя. Кристина почему-то ожидала увидеть там «C.G.», но табличка была пустой. Просто белый прямоугольник. Место для имени, которое ещё не вписали. Она толкнула дверь и вошла. Комната была неузнаваема. Кристина остановилась на пороге и почувствовала, как невидимая рука сжимает её горло. Стены, раньше нежно-голубые, стали серыми — модный оттенок «мокрый асфальт», который сейчас клеят во все интерьерные журналы. Мебель из светлого дерева исчезла. Вместо неё — чёрный матовый пластик, холодный и бездушный, как лабораторный стол. Кровать стояла ровно посередине комнаты — это была не та кровать, на которой Кристина спала с пяти лет, а новая, широкая, с изголовьем-панелью. Вместо уютного дивана — кресло-мешок, похожее на мешок с фасолью, без формы и без души. Вместо книжных полок — пустые ниши в стене, в которых стояли три декоративные свечи и керамическая чаша. На стене висело абстрактное панно — серое на сером, ничего не выражающее, как будто кто-то закрасил её воспоминания. Кристина медленно прошла по комнате, касаясь пальцами предметов. Стол — чёрный, гладкий, без единой царапины. Раньше на её столе были каракули шариковой ручкой, сердечки, выцарапанные циркулем, и круги от горячих кружек. Теперь — абсолютная стерильность. Шкаф — раздвижной, с зеркальными дверцами. Кристина открыла его — пустой. Только несколько пустых вешалок и полка для обуви. В углу стоял торшер с металлическим абажуром — такой можно купить в любом магазине «Всё для дома». Ничего личного. Ничего, что напоминало бы о ней. Она села на край кровати. Матрас был слишком жёстким — новый, ещё пахнущий фабрикой и пластиком. Всё новое. Только она здесь старая, ненужная, лишняя. — Нравится? — спросил отец из дверного проёма. Кристина подняла на него глаза. Он стоял, прислонившись плечом к косяку, и смотрел на неё с выражением, которое она не умела расшифровать. То ли гордость за обновления, то ли вина. — Очень современно, — сказала она. Она не добавила «мне не нравится». Не сказала, что чувствует себя гостьей в собственном детстве, что этот серый куб давит на психику, что она хочет вырвать эти бессмысленные свечи и разбить керамическую чашу об стену. Не сказала, потому что слова были бесполезны. Отец не поймёт. Он живёт в новом мире, где старые стены снесли, старые фотографии спрятали, а старые запахи заменили сандалом и цитрусами. — Если что-то понадобится, мы с Кариной… — начал он. — Папа, можно я побыду одна? Он хотел что-то добавить. Открыл рот, потом закрыл, потом кивнул, развернулся и вышел. Шаги затихли в коридоре. Кристина услышала, как он спускается по лестнице — раньше ступеньки скрипели, теперь они были бесшумными, потому что их тоже заменили. Всё заменили. Она сидела так несколько минут, глядя на пустую серую стену. Внутри было пусто. Не боль, не гнев, не тоска — просто вакуум, как будто кто-то вынул из неё стержень, на котором держались все эмоции. Потом она поняла: это шок. Тело включило защитный режим, чтобы не развалиться на части. Хорошо. Пусть работает. Кристина встала, подошла к окну. Оно выходило во двор — на те самые лилии и остриженные самшиты. Чуть дальше виднелся забор из профнастила — новый, высокий, под цвет дома. Раньше забора не было. Раньше их участок отделяла от соседей живая изгородь из сирени, которая цвела по весне так, что кружилась голова. Сирень выкорчевали. Вместо неё — глухой бетонный забор, как в тюрьме. — Ну здравствуй, новая жизнь, — прошептала Кристина. И в этот момент тишину прорезал звук. Робкий, но настойчивый: скрип половицы за стеной. Правая стена её комнаты граничила с той самой своей комнатой Эрики. Скрип повторился, потом раздался приглушённый смех — низкий, чуть хрипловатый, женский. Кто-то разговаривал по телефону. Кристина замерла. Сначала хотела отойти от стены — не подслушивать, не опускаться до этого. Но любопытство оказалось сильнее. Она прижалась ухом к холодной поверхности и услышала: — …нет, ты представляешь, она приехала. Да, та самая. Гарсия. С кислой мордой. Пауза. Собеседник что-то спросил. — Ну мама рассказывала. Говорят, она психованная. В прошлом году разбила машину своему парню, когда тот порвал с ней. Бейсбольной битой. Я не шучу, seriously. Смех. Звонкий, как разбитое стекло. Кристина почувствовала, как по спине пробежал холод. Бейсбольная бита? Она не битой разбила машину — она ключами от квартиры исцарапала дверь его Nissan, когда застала его с другой. Ужасно, стыдно, нервный срыв — но не бита. Кто-то приукрасил историю. Эрика или её мать. — Да ладно, она не опасная, — продолжала Эрика. — Тощая, бледная, как поганка. Мне её даже жалко. Сидит там в своей комнате, наверное, плачет в подушку. Кристина отпрянула от стены, как от огня. Щёки горели. Кулаки сжались сами собой, ногти впились в ладони. Психованная. Поганка. Жалко. Эта девчонка, которую она видела всего пару раз на фотографиях, которые отец присылал в мессенджере (и каждый раз Кристина чувствовала желание разорвать снимок в клочья), смеет обсуждать её за стеной, называть жалкой, смеяться. Внутри что-то щёлкнуло. Не гнев даже — холодное, расчётливое спокойствие, которое всегда накрывало Кристину перед тем, как она делала что-то необратимое. Слишком хорошо знакомое чувство. Последний раз оно посещало её в день, когда она уволилась с работы, просто развернулась и ушла, послав начальника в разнос. До того — когда она порвала все фотографии с выпускного и сожгла их в ведре. До того — когда она сказала матери, что больше никогда её не увидит, и сдержала слово. Это чувство было как ледяной компресс на воспалённый мозг. Оно отключало сомнения, убивало страхи, делало руки твёрдыми. Кристина вышла из комнаты. Прошла по коридору, считая шаги: двенадцать, тринадцать, четырнадцать. Остановилась перед дверью Эрики. Белая, с позолоченной ручкой. Наклейка: вензель «E.H.». Она не постучала. Просто толкнула дверь — та оказалась незапертой — и вошла. Первое, что бросилось в глаза, — беспорядок. Шторы на окнах были задёрнуты неплотно, сквозь щели пробивался дневной свет, очерчивая пылинки в воздухе. На полу — одежда. Джинсы, брошенные у кровати, худи на спинке стула, несколько пар обуви у двери. На тумбочке — пустые стаканы, пачка чипсов, телефонное зарядное устройство, перемотанное изолентой. На кровати — раскрытый ноутбук, экран которого уже погас. Пахло духами — сладковато-цветочными, с ноткой мускуса. Дорогими. И под этим запахом — лёгкий аромат табака. Эрика курила в комнате и, видимо, проветривала плохо. Сама Эрика сидела на кровати, повернувшись к окну. Длинные тёмные волосы, почти чёрные, рассыпались по плечам и спине. На ней была огромная серая футболка — явно мужская, слишком большая для неё, — и чёрные лёггинсы. Босая. Одна щиколотка перекинута через другую. Телефон прижат к уху. — …слушай, я перезвоню, — сказала Эрика, не оборачиваясь. — Ага. Пока. Она нажала отбой, отложила телефон на подушку и только потом медленно, почти лениво, повернула голову. Её взгляд упал на Кристину, и в нём не было ни удивления, ни страха. Только насмешливое любопытство, как у кошки, которая смотрит на мышь, решившую, что она хищник. Кристина наконец увидела её вживую. На фотографиях Эрика казалась другой — моложе, нежнее, почти беззащитной. Реальность была жёстче. Острые скулы, почти модельные, чёрные брови вразлёт, губы полные, чуть приоткрытые, словно она только что собиралась сказать что-то едкое, но передумала. Глаза тёмные, почти чёрные, с глубокой посадкой и насмешливым прищуром. И родинка у уголка рта — маленькая, провокационная, как точка в конце невысказанной угрозы. — Дверь закрывать научилась? — спросила Эрика без тени смущения. Голос низкий, чуть хрипловатый, с лёгким акцентом — где-то между испанским и американским английским. — Я хочу посмотреть на тебя, — ответила Кристина, не двигаясь с места. — Насмотрелась? Выходи. Кристина сделала шаг вперёд. Два. Три. Теперь её отделяло от Эрики меньше метра. Она рассматривала её так, как рассматривают врага перед схваткой — запоминая слабые места. Шея тонкая, ключицы выступают. Запястья хрупкие, с крошечной татуировкой — звёздочка или цветок, не разобрать. Но в позе чувствовалась кошачья готовность к прыжку. Эрика не расслаблена, нет. Она только делает вид, что ей всё равно. Её пальцы слегка сжали край простыни — контрольный признак напряжения. — Только что ты смеялась надо мной, — сказала Кристина. — По телефону. Сказала, что я психованная поганка. Эрика даже бровью не повела. Она откинулась на подушки, положив руки за голову, — демонстрация полного спокойствия. Или наигранного. На левом запястье Кристина заметила старый шрам — тонкую белую линию, похожую на след от ожога. У неё самой был такой же, только на бедре. Они не были так уж разными, эти враги. Но Кристина сейчас не хотела об этом думать. — Подслушивать нехорошо, — лениво протянула Эрика. — Воспитание, Гарсия. — Не называй меня так. — А как тебя называть? Сестрёнка? Это слово прозвучало как пощёчина. Сестрёнка. Кристина почувствовала, как красная пелена застилает глаза, как руки начинают дрожать от едва сдерживаемой ярости. Она не замечала, что её собственное дыхание стало чаще, что кулаки сжались с новой силой, что лёгкая пульсация запульсировала в висках. — Ты мне не сестра, — прошипела Кристина, и её голос сорвался на шёпот, от которого мурашки бегут по коже. — Ты — ошибка. Ошибка твоей матери, которая подкараулила моего отца, когда он был слаб после развода. Ты никто. Ты просто прилипшая грязь к его новой жизни, и когда эта жизнь рассыплется — а она рассыплется, обязательно, — ты останешься ни с чем. Эрика медленно села. Улыбка исчезла с её лица, как если бы кто-то стёр её ластиком, и без улыбки оно стало жёстким, почти опасным. Глаза потемнели, зрачки расширились. Она сложила руки на коленях и подалась вперёд всем телом, как пружина, которую сжимают перед выстрелом. — Повтори, — сказала она тихо. Очень тихо. Так говорят, когда готовы убить. — Ты слышала, — ответила Кристина, хотя внутри у неё всё сжалось от этого голоса. — Ошибка. И семья, которую слепили из осколков, всегда развалится. Вы с матерью просто временщицы. Ты думаешь, мой отец будет любить тебя? Ты чужая. Ты всегда будешь чужой. И когда он поймёт, что ошибся, вы обе полетите в помойку. Секунду они смотрели друг на друга. Комната наполнилась напряжением — таким плотным, что можно было резать ножом. Где-то внизу хлопнула дверца холодильника, но ни одна из них не обратила внимания. Существовали только они — две девушки, возненавидевшие друг друга ещё до того, как увидели вживую. Эрика встала. И оказалась чуть выше, чем казалось сидя — на пару сантиметров, но это давало ей преимущество. Плечи у неё были спортивные, руки сильные, но Кристину это не остановило. Она знала, что в ярости сильнее. Ярость — не хуже стероидов. Ярость делает неуязвимым. Ярость превращает боль в оружие. Эрика шагнула вперёд. Теперь их разделяло только дыхание. Кристина чувствовала запах её духов — сладкий, почти приторный, смешанный с табачным дымом. И под ним — что-то ещё, неуловимое, живое. Чужой воздух. Чужое тепло. — Ты понятия не имеешь, что было в моей жизни, Гарсия, — сказала Эрика ледяным тоном, почти шёпотом, от которого волосы на затылке Кристины встали дыбом. — Моя мать не разбивала твою семью. Твой отец пришёл к нам, потому что твоя же мать спала с его братом. Слышишь? С собственным братом твоего отца. Хуаном. Тем самым, к которому ты ездила на каникулы, когда тебе было четырнадцать. Он лапал тебя за коленку под столом, а ты думала, что он просто дядя? Спроси у своей драгоценной мамочки. Или продолжай ненавидеть меня. Мне, в общем-то, всё равно. Но не ври себе, что твоя семья была идеальной до того, как мы появились. У Кристины перехватило дыхание. Слова били как удары хлыстом. Она знала, что мама ушла к дяде Хуану — это был факт, который отец сообщил ей сухо, по телефону, пока она сидела в общежитии и сжимала трубку так, что пластик трещал. Но услышать это от Эрики — от ненавистной, чужой, наглой девчонки — было невыносимо. И про Хуана, про его руку на своей коленке, когда она была ребёнком… Кристина помнила эти обеды. Помнила, как чувствовала себя неуютно, но списывала на подростковую стеснительность. Помнила, как мама смеялась слишком громко, глядя на Хуана. Помнила, как отец мрачнел, но молчал. — Ты врёшь, — выдохнула Кристина, хотя голос её дрогнул, и эта дрожь была страшным признанием. — Ты просто хочешь меня задеть. — Зачем мне тебя задеть? — Эрика пожала плечами, отступила на шаг и снова приняла позу безразличия — скрестила руки на груди, откинула волосы назад. — Ты для меня никто, Гарсия. Ты приехала в мой дом, начала оскорблять мою мать и меня, а теперь обижаешься, что тебе ответили правдой? Иди к отцу. Спроси у него. Посмотри в его глаза, когда он будет врать тебе, что твоя мать ушла просто «потому что разлюбила». Кристина стояла, не в силах пошевелиться. Слова застревали в горле, как комья грязи. Она хотела ударить Эрику. Хотела вцепиться ей в волосы, повалить на пол, заставить замолчать навсегда. Но тело не слушалось. Потому что в глубине души, в самом тёмном её уголке, Кристина знала: Эрика не врёт. Отчасти. Мать действительно вела себя странно перед разводом. Отец действительно запирался в кабинете и не разговаривал по вечерам. И Хуан — этот мерзкий, лысеющий дядька с вечно влажными ладонями — всегда смотрел на неё как-то не так. Эрика шагнула к выходу, но на пороге обернулась и добавила, уже спокойнее, почти с сочувствием, от которого становилось ещё больнее: — И да. У тебя волосы спутались сзади. Причешись, Гарсия. Жалкое зрелище. Она вышла в коридор, оставив дверь открытой. Кристина услышала, как её шаги удаляются в сторону лестницы. Через несколько секунд хлопнула входная дверь. Эрика ушла. Наверное, к той подруге, с которой говорила по телефону. Кристина осталась одна в чужой комнате, где пахло табаком и сладкими духами. Она стояла, тяжело дыша, чувствуя, как трясутся руки, как дрожат колени. Слёзы душили, но она не позволяла им вылиться. Нет. Только не здесь. Только не сейчас. Только не перед ней, даже если её нет в комнате. Она вышла в коридор — пустой, холодный, белый — и вернулась в свою серую, безликую комнату. Заперла дверь на замок (замок, слава богу, остался, хотя ручка была новой). Села на пол у кровати, обхватила колени руками и уткнулась лицом в них. — Ненавижу, — прошептала она в пустоту. — Ненавижу всех. Но кого именно — отца, который променял их жизнь на новую, мать, которая предала и сбежала, или Эрику, которая просто сказала правду, — Кристина не знала. И от этого незнания становилось ещё тошнее. Через полчаса в дверь постучали. Три коротких удара — отец. — Кристина? Ужин будет через час. Карина вернулась, она хочет с тобой познакомиться. Ты спустишься? Кристина подняла голову. Слёз не было — она выплакала их в себя, как делала всегда, когда давление становилось невыносимым. Глаза сухие, красные только по краям. Голос, когда она ответила, звучал ровно: — Я не голодна. — Пожалуйста, дочка. Хотя бы посиди с нами. Карина очень старается. Карина очень старается. Кристина представила эту женщину — на фотографиях она выглядела как типичная испанка средних лет: полноватая, с тёмными вьющимися волосами, с вечной улыбкой на лице. Улыбка лжи, подумала Кристина. Улыбка разлучницы. — Нет, папа. Я устала с дороги. Хочу спать. Он помолчал. Потом вздохнул — так тяжело, что было слышно даже через дверь. — Ладно. Спокойной ночи, Кристина. — Спокойной ночи. Она не сказала «папа» в ответ. Не смогла. Когда его шаги затихли, Кристина вытащила из чемодана телефон. Зарядки почти не осталось — шесть процентов. Она не стала искать розетку, а открыла галерею и пролистала до старых фотографий. Вот она с мамой на пляже, ей тринадцать, она смеётся, а мама обнимает её за плечи. Вот отец на дне рождения, с тортом в руках, выглядит молодым и счастливым. Вот их старый дом — с яблонями, с сиренью, с деревянным крыльцом, на котором сидит рыжий кот Мурзик, давно уже умерший. Кристина смотрела на эти фотографии и чувствовала, как что-то разрывается внутри. Не сердце — что-то другое. Что-то, что держало её на плаву последние два года. Иллюзия, что можно вернуться. Что можно всё исправить. Что дом остался домом, просто дверь временно закрыта. Теперь она знала: дом умер. Его убили. И в этом новом доме, с белыми стенами и бетонным забором, не было места для неё. Только для Карины и её дочери. Для Эрики, которая смотрела на неё чёрными глазами и смеялась, называя жалкой. Жалкое зрелище. Кристина выключила телефон. Экран погас, и комната погрузилась в серый полумрак. За окном смеркалось. Лилии во дворе стали чёрными, кусты самшита превратились в тени. Она легла на слишком жёсткий матрас, не раздеваясь, не укрываясь одеялом. Уставилась в потолок — белый, без единой трещинки, идеально гладкий. Раньше на потолке её комнаты была трещина, похожая на карту материков. Кристина любила засыпать, глядя на неё, и придумывать страны в очертаниях этих трещин. Потолок был чист. Как и всё остальное. Сквозь стену донеслась музыка. Громкая, с басами. Эрика вернулась, включила колонку на полную мощность — какой-то латиноамериканский реггетон с пошлыми текстами. Кристина зарылась лицом в подушку, чтобы не слышать. Подушка пахла пылью и новой тканью — ничем. Не её запахом. Она пролежала так весь вечер. Слушала, как внизу звенят тарелки, как отец и Карина разговаривают — их голоса сливались в неразборчивый гул, иногда прерываемый смехом. Смехом. Они смеялись. Пока она лежала здесь, в комнате-фантоме, в доме-кладбище, они смеялись, ели ужин,可能是 строили планы на будущее. Будущее без неё. Где-то за стеной смолкла музыка, и Эрика заговорила по телефону снова. Громче, чем в первый раз — специально, чтобы Кристина слышала. — …да, она не спустилась к ужину. Дуется, как маленькая. Нет, я не буду с ней мириться. Это она должна извиняться, а не я. Она ворвалась в мою комнану, назвала меня ошибкой… Да, серьёзно. Так что пусть идёт лесом, эта Гарсия. Кристина закрыла глаза. В ушах пульсировала кровь. Она представила, как заходит в комнату Эрики снова — но уже не с пустыми руками. Представила кухонный нож из той новой, блестящей кухни. Острый, длинный, с деревянной ручкой. Представила, как зажимает Эрике рот ладонью, пока та не успела закричать. Как смотрит в её чёрные глаза, полные ужаса. Но образ рассыпался. Потому что Эрика не будет бояться. Кристина вдруг поняла это с леденящей ясностью. Эрика не испугается. Она будет смеяться, как смеялась сегодня, или смотреть в упор, как смотрела, говоря о дяде Хуане. Эрика не из тех, кто бежит. Эрика из тех, кто бросается на нож. И это понимание было страшнее, чем любая угроза. За стеной Эрика закончила разговор и выключила свет. Кристина услышала, как скрипнула кровать — тяжёлое тело опустилось на матрас. Потом тишина. Только где-то далеко, на улице, лаяла собака и шуршали листья самшита, которых раньше не было. Кристина не спала всю ночь. Она смотрела в белый потолок, считала удары своего сердца и думала. О прошлом. О настоящем. О том, что делать дальше. План был прост: выжить. Не сломаться. Не позволить Эрике и её матери вышвырнуть её из единственного места, которое она ещё могла назвать домом, даже если этот дом превратился в чужую квартиру. Кристина Гарсия не сдаётся. Кристина Гарсия разрушает. Она заснула только под утро — грязным, тяжёлым сном без сновидений. А когда проснулась, первые лучи солнца пробивались сквозь неплотно задёрнутые шторы, и на подушке, рядом с её лицом, лежала записка. Сложенная треугольником, как в школе. Кристина развернула её дрожащими пальцами. Почерк был аккуратным, с завитушками: «Гарсия. Добро пожаловать в ад. Надеюсь, ты не рассчитывала, что он будет тёплым. P.S. Я слышала, как ты дышишь сквозь стену. Очень громко. Как загнанная лошадь. С этим надо что-то делать, а то мне не уснуть. Твоя несчастная «сестрёнка». P.P.S. Мать приготовила завтрак. Спускайся. Будет весело». Кристина смяла записку в кулаке. В голове пульсировала одна мысль, простая и страшная: Она объявила войну. И Кристина собиралась в ней победить. Конец первой главы...🖇️ Продолжение следует...