Слишком сложная, но любимая

Глава 2: Пустое место» Записка хрустела в кулаке. Кристина сжимала её так сильно, что бумага врезалась в ладонь, оставляя красные полосы. Она развернула листок ещё раз — мало ли, ей показалось, что она спит, что это продолжение того грязного, тяжёлого сна без сновидений. Нет. Слова никуда не делись. «Добро пожаловать в ад». «Спускайся. Будет весело». Кристина выдохнула — медленно, как учат на курсах по управлению гневом, на которые её когда-то записал отец после истории с разбитой машиной. Она тогда посмеялась и не пошла. Сейчас пожалела. Может быть, сейчас она знала бы, как справляться с этим клубком ярости, страха и унижения, который разворачивался в груди, мешая дышать. Половина седьмого утра. Солнце только вставало, и в комнату пробивался молочный свет, делая серые стены ещё более мёртвыми. Кристина села на кровати, провела рукой по спутанным волосам — действительно, узел на затылке размером с кулак. Эрика была права. И это бесило больше всего. Она встала, подошла к чемодану и вытащила первое попавшееся: чёрные джинсы, свободный свитер — что-то бесформенное, что не привлекает внимания. Сегодня ей не нужно было выглядеть хорошо. Сегодня ей нужно было быть невидимкой. Разведчиком на вражеской территории. Ванная комната была общей — ещё одно изменение. Раньше у её комнаты был отдельный санузел. Теперь дверь напротив вела в помещение с душевой кабиной и раковиной, где уже лежали чужие полотенца — синие, с монограммой «EH». Кристина поморщилась, повесила своё серое полотенце на крючок рядом. Пусть висят вместе. Пусть смотрят. Ей всё равно. Она умылась ледяной водой, чтобы прогнать остатки сна, и уставилась в зеркало. Бледная. Синяки под глазами — после бессонной ночи. Губы потрескались — она всё время их кусала, не замечая. Глаза — серо-зелёные, отцовские — смотрели устало и зло. Кристина ненавидела это лицо в зеркале. Оно было слишком честным. Оно показывало боль, которую она хотела спрятать. — Ты сильная, — сказала она своему отражению шёпотом. — Ты справишься. Ты не позволишь какой-то девчонке сломать тебя. Отражение не ответило. Зеркало вообще никогда не отвечает. Кристина вернулась в комнату, переоделась, расчесала волосы — аккуратно, распутывая колтуны, которые Эрика заметила вчера. Этот жест — причесаться — был маленькой победой. Она делала это не потому, что Эрика сказала, а потому что сама решила. Контроль. Всё дело в контроле. Она вышла в коридор. На лестнице — новой, без скрипа, с металлическими перилами — она замедлила шаг. Снизу доносились запахи: кофе, жареный бекон, тосты. Уютные запахи, которые когда-то были её семейным утром. Теперь они принадлежали кому-то другому. Кристина сделала глубокий вдох и спустилась. Кухня-гостиная сияла чистотой и светом. Большие окна выходили в сад, и утреннее солнце заливало белые поверхности, отражаясь от металла и стекла. За островком стояла женщина — Карина. Она повернулась, услышав шаги, и Кристина наконец увидела её вблизи. На фотографиях Карина выглядела молодой — лет на сорок, не больше. Вживую она была старше: вокруг глаз — густая сеть морщин, руки покрыты пигментными пятнами, волосы крашеные, тёмные, с седыми корнями, которые она не успела закрасить. Полноватая, в домашнем халате мятного цвета, с платком, повязанным на шее, — она казалась безобидной. Как бабушка из рекламы йогурта. Кристина знала, что безобидность — лучшая маскировка для хищника. — Кристина! — Карина всплеснула руками и улыбнулась так широко, что стало видно золотой зуб на верхней челюсти. — Какая же ты красивая! Мигель, иди сюда, посмотри на свою дочь! Отец сидел за столом с чашкой кофе. Он поднял голову, и в его глазах мелькнуло облегчение — Кристина спустилась, Кристина не заперлась в комнате навсегда, Кристина даёт шанс. Он улыбнулся, но осторожно, как будто боялся спугнуть. — Садись, дочка, — сказал он, указывая на стул напротив себя. — Карина приготовила завтрак. Ты голодна? Кристина не была голодна. Желудок сжимался от нервов, и мысль о еде вызывала тошноту. Но она села — не потому что хотела есть, а потому что отказ был бы проявлением слабости. Слабость она могла позволить себе только в одиночестве, за закрытой дверью. — Спасибо, — сказала она Карине, не глядя на неё. Вежливость — лучшее оружие. Вежливость и холод. Карина поставила перед ней тарелку: два яйца-пашот, ломтик авокадо, подсушенный хлеб. Выглядело красиво, как в ресторане. Кристина ненавидела, когда еду подают красиво. Это намекало на то, что её хотят впечатлить, купить, задобрить. — Ты какая-то бледная, — заметила Карина, садясь напротив, рядом с отцом. — Не выспалась? Наверное, дорога утомила. — Я просто не привыкла к новому месту. — Привыкнешь, — уверенно сказал отец. — Здесь твой дом. Здесь твой дом. Кристина чуть не поперхнулась воздухом. Она взяла вилку и начала ковырять яйцо, не поднося ко рту. Желток вытек на тарелку, смешиваясь с авокадо в противную серо-жёлтую лужу. В этот момент на лестнице раздались шаги. Босые, быстрые, уверенные. Кристина не обернулась — она уже знала, кто это. Сердце забилось быстрее, но лицо осталось неподвижным. Эрика вошла в кухню, зевая и потягиваясь, как большая кошка. На ней была та же серая футболка, что и вчера, и чёрные лёггинсы, а на ногах — пушистые носки с нарисованными кактусами. Волосы были собраны в небрежный пучок на макушке, несколько прядей выбились и падали на лицо. Без макияжа — ресницы светлые, губы бледные — она выглядела моложе. Почти беззащитной. Кристина не купилась на это. — Buenos días, familia, — сказала Эрика, поравнявшись со столом. Она обошла островок, чмокнула мать в щёку, отцу легонько коснулась плеча — и только потом перевела взгляд на Кристину. — О, а ты всё-таки спустилась. А я поспорила с мамой, что ты просидишь в комнате до вечера. — Эрика, — с укором сказала Карина. — Не начинай. — Что? Я просто констатирую факт. — Эрика плюхнулась на стул рядом с Кристиной — специально рядом, хотя свободных мест было полно. — Ты выспалась, Гарсия? — Достаточно, — ответила Кристина, поднимая глаза. Их взгляды встретились. Чёрные глаза в серо-зелёные — как ночь и утро, как уголь и пепел. Между ними пробежала искра — не электрическая, более страшная. Химическая. — А отличный у тебя был сон? — Эрика наклонила голову, изображая невинность. — Я слышала, как ты ворочалась. Всю ночь. — Эрика! — теперь уже отец повысил голос, но мягко, не всерьёз. — Дай сестре спокойно позавтракать. Сестре. Это слово снова упало на стол, как камень. Эрика скривилась, Кристина сжала вилку так, что побелели костяшки. Карина сделала вид, что не заметила. — Так ты не будешь есть? — спросила Карина, глядя на нетронутую тарелку Кристины. — Я не голодна. — Ты слишком худая, — вмешался отец с беспокойством. — Надо есть. В моём доме никто не голодает. В моём доме. Кристина почувствовала прилив желчи. Она встала, отодвинув стул, — аккуратно, не громко, в отличие от Эрики, которая всё делала с нарочитым шумом. — Я пойду разберу вещи, — сказала она. — Приятного аппетита. Она повернулась и направилась к лестнице. Спина прямая, шаги ровные — не сбегает, не торопится. Уходит достойно. — Кристина, — окликнул отец. Она остановилась, но не обернулась. — Мы хотим сегодня пообедать вместе. Все четверо. Как семья. Семья. Ещё одно слово-камень. Кристина кивнула — один короткий кивок — и пошла дальше. На лестнице она услышала шёпот. Эрика спросила у матери: — А она всегда такая замороженная или только при нас? Карина что-то ответила, но слов Кристина не разобрала — ветер в ушах заглушал всё, кроме стука собственного сердца. Поднявшись в комнату, она закрыла дверь, прислонилась к ней спиной и медленно сползла на пол. Ноги дрожали. Вся эта сцена — кухня, запахи, лёгкие разговоры — высосала из неё силы, как будто она пробежала марафон. Держать лицо, держать улыбку-маску, не показывать, что каждое слово Карины и Эрики — как игла под ногти. Она просидела так минут десять. Потом встала, подошла к чемодану и начала разбирать вещи. Механическое действие помогало успокоиться. Вещи — единственное, что она контролировала. Джинсы на полку, футболки в ящик, книги на стол, хотя стола почти не было — только узкая поверхность, на которую помещался ноутбук. Она поставила туда три книги — Шарлотту Бронте, Патрицию Хайсмит, сборник стихов Анны Ахматовой. Личное. Настоящее. В этом сером кубе. Кристина разложила косметику в ванной — рядом с синим полотенцем Эрики, демонстративно близко. Пусть знает, что место занято. Повесила халат на крючок. Поставила зубную щётку в стаканчик. Маленькие акты оккупации. Когда она вернулась в комнату, зазвонил телефон. Мать. Кристина посмотрела на экран и почувствовала, как закипает кровь. Мать звонила ей раз в месяц — короткие, неловкие разговоры, где они обе делали вид, что ничего не случилось. Кристина не брала трубку в последний раз. И сейчас не взяла. Сбросила вызов и написала сообщение: «У меня всё хорошо. Не беспокойся». Легче, чем объяснять, почему она в доме отца. Легче, чем спрашивать про дядю Хуана. Эрикины слова о том, что Хуан «лапал её за коленку», всё ещё жгли. Кристина пыталась забыть, но память, как назло, подсовывала картинки: семейные обеды, его рука на спинке её стула, его дыхание, когда он наклонялся, чтобы что-то сказать. Мерзость. И мама, которая смотрела и улыбалась. — Хватит, — сказала Кристина вслух. — Не думай об этом сейчас. Сейчас — Эрика. Эрика — враг. День тянулся медленно. Кристина провела его в своей комнате, делая вид, что слушает подкаст и читает книгу. На самом деле она думала. Анализировала. Строила стратегию. Эрика — провокатор. Она нападает первой, смеётся, говорит колкости, но при этом наблюдает. Вчера она заметила спутанные волосы. Сегодня — что Кристина не ест. Она собирает информацию, как разведчик. С ней нельзя быть уязвимой. Карина — притворщица. Улыбается, суетится, называет красивой, но за этой улыбкой — холодный расчёт. Она знала, что делает, когда входила в жизнь отца. И она учит дочь тому же. Отец — слабак. Он выбрал новую семью и теперь хочет, чтобы все полюбили друг друга, потому что ему так удобно. Он не видит, или не хочет видеть, что между Кристиной и Эрикой настоящая война. А Кристина — что она? Она — солдат без армии. Она — одинокая пешка, которая должна выжить и победить. В обед она спустилась. Снова улыбки, снова тарелки, снова разговоры ни о чём. Эрика была тише, чем утром — почти вежливая. Кристина не доверяла этой тишине. Как кошка перед прыжком, Эрика притворялась спокойной, и это было страшнее её обычной наглости. Обед прошёл без инцидентов. Кристина съела суп — чечевичный, вкусный, чёрт возьми, — потому что голод взял своё, и организм требовал энергии. Карина сияла. Отец расслабился. Эрика ковыряла еду и поглядывала на Кристину с выражением, которое та не умела прочитать. После обеда Кристина ушла в сад. Нужно было проветрить голову, сменить обстановку. Она вышла на крыльцо, обошла кусты самшита, остановилась у забора. Новая сирень — нет, забор глухой, не видно соседей, не видно улицы. Только небо и эти проклятые лилии. — Нравится? — раздался голос за спиной. Кристина обернулась. Эрика стояла в нескольких шагах, прислонившись к стене дома. На ней уже была не футболка, а чёрная толстовка с капюшоном, рукава закатаны до локтей. В руке — дымящаяся сигарета. — Что именно? — спросила Кристина. — Сад. Мама старалась. Раньше здесь был ужасный огород с гнилыми яблоками. — Это был хороший сад, — сказала Кристина, чувствуя, как оживает старая боль. — Я там росла. — Ну, прошлого не вернуть. — Эрика затянулась, выпустила дым в сторону. — Привыкай. Кристина хотела уйти, но ноги не слушались. Что-то удерживало её на месте. Может быть, то, что впервые они разговаривали без свидетелей, без отца и Карины. Чистое поле. — Зачем ты написала эту записку? — спросила Кристина, глядя прямо на неё. Эрика пожала плечами. — Чтобы ты знала, что я не боюсь. Ты думаешь, что страшная? Ты — нет. Ты просто девочка с битой, которая царапает машины, когда ей больно. — Откуда ты знаешь про машину? — Мама рассказала. А твоей маме — твой парень. Маленький город, Гарсия. Все всё знают. Кристина подошла ближе. Теперь их разделяло меньше метра. Она смотрела на Эрику, изучала её лицо — родинку, прищур, дым, вьющийся изо рта. — Ты не знаешь меня, — сказала Кристина. — И не хочу знать. — Эрика сделала ещё затяжку и бросила окурок на землю, затушив носком кроссовки. — Но раз уж мы живём под одной крышей, давай договоримся. Не лезь ко мне, я не буду лезть к тебе. — А если я полезу? — Тогда будет больно. — Эрика улыбнулась — не насмешливо, а почти ласково. — Мне. Тебе. Всем. Но мне больше нравится, когда больно другим. Поэтому, Гарсия, будь умницей. У нас общий завтрак, общий ужин, общая ванная. Делай вид, что мы семья, и я буду делать вид, что ты не бесишь меня. Кристина молчала. Ветер шевелил её спутанные волосы — она так и не заплела их, только расчесала. Эрика смотрела на эти волосы внимательно, как будто что-то вычисляла. — У тебя красивые волосы, когда они не в колтунах, — вдруг сказала Эрика. — Жаль, что обладательница — ты. Она развернулась и ушла в дом, оставив Кристину одну среди лилий и чужих кустов. Кристина стояла, чувствуя, как внутри поднимается что-то тёплое и очень опасное. Не гнев. Что-то другое. Что-то, чему она не хотела давать имя. Вечером был ужин. Снова вместе, снова вежливость. Эрика сидела напротив Кристины и весь ужин не смотрела на неё — только на тарелку, на отца, на Карину. Кристина тоже старалась не смотреть, но краем глаза ловила движение её рук — длинные пальцы, браслеты, позвякивающие при каждом жесте. После ужина Кристина поднялась к себе, приняла душ (долго, с наслаждением, смывая чужой запах кухни), надела пижаму и села на кровать с книгой. Не читалось. Строчки сливались в серую массу. В одиннадцать вечера она услышала шаги в коридоре. Эрика шла в ванную — дверь скрипнула, зашумела вода. Потом снова шаги, и вдруг — стук в её дверь. Три коротких, уверенных удара. Кристина замерла. Не ответила. — Я знаю, что ты не спишь, — сказала Эрика через дверь. — Открой. — Чего тебе? — Поговорить. Кристина хотела сказать «иди к чёрту», но вместо этого встала и открыла дверь. Эрика стояла в коридоре — чистые волосы влажными прядями падали на плечи, на ней была длинная футболка, почти ночнушка, и те же носки с кактусами. В руках — две кружки с дымящимся чаем. — Не отравлено, — сказала она, протягивая одну Кристине. — Может, это наш единственный способ не перегрызться — просто пить чай и молчать. Кристина взяла кружку. Чай был мятный, её любимый. Откуда Эрика знала? Она не спрашивала. Просто сделала глоток и отступила, пропуская сестру в комнату. Эрика вошла, осмотрелась — стены, пустые полки, книги на столе. — Почти как моя, только серая, — заметила она. — Тоже ненавижу. Дизайнер у папаши, видимо, был один на двоих. — Мне всё равно, какого цвета стены, — сказала Кристина, прислоняясь к стене. — Врешь. Тебе не всё равно. Тебе здесь всё не нравится. Эрика села прямо на пол, не стесняясь, протянула ноги и поставила кружку рядом. Кристина смотрела на неё сверху — в этой позе, с мокрыми волосами, без обычной брони насмешки, Эрика выглядела почти нормальной. Почти человечной. — Слушай, — сказала Эрика, глядя в потолок. — Я не прошу нас подружиться. Но давай прекратим эту войну на уничтожение. Мы обе не уйдём. Ни ты, ни я. А жить в аду каждый день — утомительно. — Это ты начала, — напомнила Кристина. — Ты первая назвала меня поганкой по телефону. — А ты первая вошла в мою комнану без стука и назвала меня ошибкой. — Эрика приподняла голову, посмотрела на неё снизу вверх. — Считаем, что мы квиты. Кристина молчала. В голове шёл быстрый анализ. Эрика предлагает перемирие. Ей можно верить? Или это ловушка? С другой стороны, воевать каждый день действительно выматывает. А Кристине нужны силы для чего-то большего. Не сейчас. Пока — разведка. — Ладно, — сказала она. — Перемирие. Но только на кухне и при родителях. В остальное время ты для меня — пустое место. — Договорились. — Эрика подняла кружку, как будто чокалась. — Пустое место так пустое место. Удачи тебе, Гарсия. Она встала, взяла свою кружку и направилась к выходу. На пороге обернулась. — И всё-таки, — сказала она. — У тебя красивые волосы. И глаза тоже. Если тебе это вообще что-то говорит. Дверь закрылась. Кристина осталась одна с мятным чаем и странным чувством в груди. Она поставила кружку на подоконник, легла на кровать и уставилась в потолок. — Она просто играет, — прошептала она. — Не ведись. Но сердце колотилось где-то в горле, и это был не страх. Ночью Кристина снова не спала. Она лежала и слушала тишину за стеной. Эрика тоже не спала — сквозь стену доносилось лёгкое постукивание пальцев по клавиатуре ноутбука. Они были так близко — метр бетона и штукатурки, — но между ними была пропасть из ненависти, обид и слов, которые невозможно взять обратно. Под утро Кристина наконец задремала, и ей приснился странный сон. Снилось, что они с Эрикой стоят в том самом саду, где раньше росли яблони. Но сад не изменился — старые деревья цвели, пахло дождём. Эрика была в белом платье, босиком на мокрой траве. Она смеялась и кружилась, а Кристина смотрела и не могла отвести взгляд. Потом Эрика подошла к ней, взяла за руку — пальцы холодные, — и сказала: «Это всё разрушится. Но мы останемся. Ты и я. Потому что только мы понимаем, каково это — быть брошенными». И поцеловала её в уголок губ. Кристина проснулась в холодном поту. Сердце колотилось, ладони вспотели. Она села, судорожно дыша, и прошептала в темноту: — Нет. Только не это. Не она. Но сон не выходил из головы. Как и слова Эрики: «Красивые волосы. И глаза тоже». Второй день в новом доме закончился не победой и не поражением. Он закончился перемирием, которое пахло мятой и сигаретным дымом. Кристина знала, что настоящая война ещё впереди. Но теперь она не была уверена, против кого именно воюет — против Эрики или против собственного сердца. Она закрыла глаза и до рассвета смотрела на серый потолок, чувствуя на губах вкус несуществующего поцелуя.