Haebang

Чан просыпается после дневного сна ближе к позднему вечеру, его тело переплетено с телом Сынмина. Он чувствует себя необычайно спокойно, словно в гармонии с миром. Обычно это то время суток, когда он корит себя за то, что сделал слишком мало работы, мучительно переживая из-за потраченного впустую времени и незавершённых проектов. Странно, но даже несмотря на то, что сейчас у него отпуск, он ощущает себя более продуктивным, чем когда-либо. Конечно, он уже несколько дней не прикасался к таблицам и отчётам, но нет никаких сомнений — в плане личностного роста он движется семимильными шагами. Он осторожно высвобождается из объятий Сынмина, решив пока не будить его. Чан сонно оглядывает комнату. Их с Сынмином одежда разбросана по полу, нарушая обычно безупречный порядок. Он замечает свой телефон на столе Сынмина и, стараясь не шуметь, выскальзывает из кровати. Чан не может заставить себя снова натягивать эти кожаные брюки, поэтому он остаётся в нижнем белье, берёт телефон и выходит, бесшумно ступая по коридору в свою комнату. Он открывает шкаф, роется в груде ткани, пока не находит спортивные штаны и худи. Он надевает штаны, а свитер натягивает через голову, с облегчением ощущая, как между обнажённой кожей и миром появляется прослойка ткани. Он разблокировывает телефон, и сообщение от Саны настойчиво мигает на экране. «Как дела? Позвони мне», — написано там. Чан вдруг понимает, как сильно по ней соскучился — слишком уж он привык видеть её семь дней в неделю. Он сразу набирает её номер, и она отвечает со второго гудка. — Чанни! — приветствует она. Он слышит её улыбку сквозь телефон, и это автоматически вызывает у него широкую улыбку. — Нуна! — говорит он. А затем тем же жизнерадостным тоном: — И во что, чёрт возьми, ты меня втянула? Сана заливается смехом, её высокий хохот звучит у Чана в ухе. Он тоже смеётся, заражённый этим звуком. Они продолжают заводить друг друга: каждый раз, когда один успевает отдышаться, второй издаёт какую-нибудь нелепую звуковую выходку, и они снова срываются в смех. — Полагаю, ты не жалуешься, — говорит Сана, когда наконец успокаивается. — Я знаю, что ты остался, — добавляет она обвиняющим тоном. — Деньги уже списались с моего счёта. Обратного хода нет. — Я правда остался, — признаёт Чан, — и я не жалуюсь. Совсем нет. Мне здесь нравится. — О, это потому что член так хорош? — поддразнивает Сана. — А—ну то есть… это… они… Чёрт…— Чан закрывает глаза свободной рукой, не в силах перестать улыбаться, хотя его всего передёргивает от смущения. — Дело не в этом, — говорит он. — Мы просто хорошо ладим. Я чувствую себя рядом с ними как дома. — О-о, Чанни, они тебе нравятся, — тянет Сана с умильной интонацией. И тут же начинает напевать: «Pretty woman, walking down the street, pretty woman, the kind I’d like to meet…» Чан не отвечает. В груди у него неприятно сжимается. Он видел этот фильм — более того, он смотрел его вместе с Саной, и они оба тогда смеялись и издевались над абсурдным сюжетом про секс-работницу, влюбляющуюся в своего клиента. Очевидно, в реальной жизни такого не бывает. Но это не имеет значения, потому что Чан ведь на самом деле не испытывает к ним таких чувств… правда же? Сана перестаёт петь. Чан молчит. — Подожди, — говорит Сана уже чуть серьёзнее. — Ты же на самом деле… да? — Э-э, — Чан откашливается. — Нет. Конечно нет, — он неловко смеётся, пытаясь разрядить обстановку. — Когда я вообще в кого-то влюблялся? Да ещё и сразу в семерых. Сана не ведётся. — Будь осторожен, — говорит она. — Я знаю, чем это заканчивается. Не впутывайся. — Понял, — отвечает Чан, тяжело сглатывая. — Ладно, — Сана легко меняет тему. — Думаю, я заслужила услышать все сочные подробности. — Господи, — стонет Чан, стараясь вытеснить из головы предыдущий разговор. — Я не хочу тебе рассказывать, это так странно! Ты мне как сестра! — Сана возмущённо ахает. — Но я тебе всё рассказываю! — восклицает она. Чан отдёргивает телефон от уха — её крик звенит в перепонках. Когда он осторожно возвращает его обратно, она всё ещё негодует: — Ты не можешь сейчас отступить, — говорит она. — У тебя десять лет односторонних сплетен, которые ты мне должен! — Ладно, — добродушно сдаётся Чан, зная, что Сана всё равно не отступит. — Спасибо! — говорит она с лёгкой саркастичностью. — Теперь выкладывай. Чан запинается, пересказывая события последних двух дней. Он пытается сгладить почти всё эвфемизмами и прямыми недомолвками, но Сана его раскусывает и вытягивает из него каждую деталь. То, что он думал изложить за две минуты, растягивается на получасовой разговор. — И он остался с тобой потом? — перебивает Сана его сбивчивый рассказ об их с Сынмином дне. — Где он сейчас? — Да, он остался, — отвечает Чан. Сана одобрительно мычит. — Он был очень мил после всего. Мы уснули… кажется, он до сих пор спит. — Хм, — говорит Сана. — Я никогда не думала, что он из таких. — Из каких? — спрашивает Чан. — Да ничего такого, — отмахивается Сана. — Просто я никогда не представляла его таким… ну, знаешь… нежным. Он кажется таким холодным. — Холодным? — рассеянно переспрашивает Чан. — Сынмин не… — Он ведь не холодный? Может, немного отстранённый при первом знакомстве, но не холодный. По крайней мере, не с Чаном. — Ну да что я знаю, — небрежно говорит Сана. — Я сейчас почти только на мероприятиях их вижу. Боже, мне бы правда стоило чаще с ними общаться, да? — Чан слушает её болтовню, отвечает, где нужно, но ещё несколько минут его мысли где-то в стороне — он думает, не относится ли Сынмин к нему мягче, чем ко всем остальным; и если да, значит ли это что-то. Он усилием воли выталкивает эту мысль, запирает её где-то внутри и надеется, что она не вернётся. Нет смысла так думать. Он возвращается в разговор, легко подшучивает с Саной ещё несколько минут, пока они догоняют новости её жизни. — И я ей такая: ты не регрессировала в прошлую жизнь, просто твой терапевт хочет дальше брать с тебя восемьдесят тысяч—чёрт, — внезапно говорит она. — Без десяти пять, у меня клиент. Блин. Ладно, мне надо бежать, но позвони мне, когда сможешь, окей? — Конечно, — говорит он. — Иди, готовься. И не забудь проверить имя перед тем, как они придут! — Заткнись, я никогда не забываю имена клиентов, — отвечает Сана. Чан буквально слышит, как она закатывает глаза. — Ага, конечно, — говорит он. — Особенно тот случай с— — Ладно, люблю тебя, пока! — перебивает она и тут же сбрасывает. Чан смеётся. Было приятно поговорить с лучшей подругой. Он всегда скучает по Сане, ведь они почти каждый день последние десять лет проводили вместе. И всё же он замечает, что в эти пару дней он скучал по ней гораздо меньше, чем обычно. Наверное, просто был слишком занят… Чан не хочет слишком в это вчитываться. Он решает вернуться к Сынмину — проверить, проснулся ли тот — и идёт обратно по коридору, теребя завязки худи. Когда он входит в комнату, Сынмин расчёсывает волосы у комода, глядя в зеркало, висящее на стене за ним. Он оборачивается к Чану, и на его лице расплывается широкая улыбка. — Ты вернулся! — говорит Сынмин. — Мне надо было ответить на звонок, — объясняет Чан. — Что ты вообще делаешь с волосами? Я столько времени их укладывал, — шутит он. Сынмин смеётся в открытую. — Хотя мне и хотелось бы оставить всё как было, я не хотел давать ребятам лишний повод тебя поддразнивать. — О. Это очень заботливо, — признаёт Чан, слегка удивлённый. Сынмин просто пожимает плечами, улыбается и снова поворачивается к зеркалу. Как Сана вообще могла назвать его холодным? Закончив с волосами, Сынмин поворачивается и подходит к Чану, кладя руки ему на бёдра. — Ну как я выгляжу? — тихо спрашивает он. — Прекрасно, — говорит Чан. Руки Сынмина скользят вверх к его плечам, и он молча притягивает Чана ближе, оставляя мягкий поцелуй у него на лбу. Они спускаются вниз, держась за руки, обмениваясь мягкими улыбками и спокойным молчанием. В гостиной, как обычно, вся остальная компания — Чан уже почти привыкает к этой мысли. Они и правда как семья: собираются к еде, расходятся по разным уголкам в течение дня. Ему нравится этот ритм. Когда они заходят, первое, что замечает Чан — Минхо вяжет. Он бы не сразу предположил у него такое хобби, но ему идёт. Интересно, что он делает. Хёнджин красится, разноцветная косметика разложена по кофейному столику. Чанбин, Джисон, Феликс и Чонин играют на Nintendo DS — похоже, вместе. Сынмин направляется прямо к своей папке — что-то в этом почему-то кажется Чану особенно милым. Он садится на подлокотник дивана рядом с Минхо, и остальные на секунду прерываются, чтобы его послушать. — Добрый день всем, — говорит он. — Давайте начнём— подождите, где Чанбин? — А, — говорит Феликс. — Он в спортзале. — Понятно, — говорит Сынмин. — Я схожу— — Чанбин! — визжит Чонин, перебивая его. — Так тоже может сработать, — пожимает плечом Сынмин. Через мгновение Чанбин заходит в комнату с полотенцем на шее. — Что— о, ладно, — говорит он. — Привет, Чан. Чан машет рукой и смотрит обратно на Сынмина. — Ладно, как вы все знаете, мы с Чаном провели сегодняшний день вместе. — О да, фотосессия! — говорит Джисон. — — Мы можем посмотреть фотографии? — Конечно, после ужина, если Чан не против, — отвечает Сынмин. — Круто. — Так, — Сынмин обращается к Чану. — Хочешь сам рассказать всем, что было сегодня днём? — Ага, — Чан переминается с ноги на ногу. Он бы не сказал, что ему уже комфортно, но и дискомфортным это состояние больше не назовёшь. Он постепенно привыкает. — Эм… в общем, Сынмин, эм… пальцами… — он отворачивается, чтобы спрятать румянец, но тут же встречается взглядом с Хёнджином, и от этого краснеет только сильнее. — А потом я, эм… сделал то же самое с ним. — Отлично, — спокойно говорит Сынмин. — Что тебе понравилось? — Ну… вообще-то Сынмин в основном говорил мне, что делать, — отвечает Чан, оглядывая всех, — и это было очень приятно — позволить ему вести, чего я, если честно, не ожидал. О, и мне понравилось, когда… ну, пальцы были… там, — добавляет он прямо. Ребята смеются: Хёнджин, Джисон, Феликс и Чонин заливисто хохочут, Чанбин фыркает, а даже Минхо тихо усмехается. — Рад слышать, — хмыкает Сынмин. — А было ли что-то, что тебе не понравилось? — Нет, не думаю. Съёмка была сложной — это считается? — спрашивает Чан. — Но я привык, и те кадры, что я видел, были довольно хорошие. Он снова слегка смущённо опускает взгляд. — Ну, мы с нетерпением на них посмотрим, — мягко говорит Минхо, — если ты готов ими поделиться. — Да, — говорит Чан. — Наверное, готов. Только мне, возможно, придётся выйти из комнаты, — добавляет он с тихим смешком. — Ой, ну не надо так, — говорит Хёнджин, подаваясь к зеркалу и поправляя ресницы. — Неуверенность в себе — это вообще прошлый век. — Вот именно, — добавляет Феликс. — К тому же ты и так горячий, — пожимает он плечами. — Э-э, спасибо, — говорит Чан, стараясь просто принять комплимент, не оправдываясь. Ребята замечают это и улыбаются ему одобрительно. — Ну вот и разобрались, — говорит Сынмин, аккуратно убирая ручку в крепление на планшете и откладывая его в сторону. — Я тогда в зал, — говорит Чанбин. — Увидимся за ужином, — он выходит под хор прощаний, и разговор тут же снова оживает, будто вопрос Сынмина был лишь формальностью. — Я выиграю в скоростных гонках, — заявляет Чонин. Чан даже не знал, что они гоняют… странное хобби. — Ага, — отвечает Феликс, — но это вообще не про скилл, ты просто играешь за Соника, — он показывает язык. — Это как раз про скилл! — огрызается Чонин. — Ты постоянно обламываешь стартовый рывок. — Стартовый рывок вообще не важен, — парирует Феликс. — Вот кривые ускорения решают, а я их идеально делаю. Чонин хмурится. — Пять заездов, — говорит он. — Ты за Соника, я за Бэби Баузера, и я тебя всё равно разнесу. — По рукам, — рычит Феликс. — Я тебя уничтожу. — Я бы вас обоих обыграл, — вмешивается Джисон, открывая свою DS. — Нет, не смог бы, — хором отвечают Феликс и Чонин. — Да, не смог бы, — соглашается Джисон, — но мне хотя бы будет весело, потому что я не веду себя как слишком конкурентный придурок. — Минхо-хён! — ноет Чонин, уже спиной к нему, подмигивая Джисону. — Джисон назвал нас с Феликсом придурками. — Я не называл! — возмущается Джисон, глядя на Минхо широко раскрытыми глазами. Минхо щурится, и Джисон тут же сдаётся. — Ладно, называл, но они сами слишком серьёзно к этому относятся. — Мальчики, — сдержанно говорит Минхо. — Мы же обсуждали это. Если вы опять поссоритесь из-за игры… Чан улыбается. Странно: он здесь всего несколько дней, но уже ощущает себя частью этого странного ансамбля. Он всегда считал себя интровертом — обычно после нескольких часов в такой толпе он выжат. Но здесь почему-то наоборот: эта конкретная группа его не истощает, а будто наполняет. Ему даже не нужно быть центром их внимания — их отношения друг с другом так же важны и тёплы, как и отношения с ним. Он мог бы просто сидеть и смотреть, как они разговаривают, играют, спорят и снова мирятся. Где-то на задворках сознания Чан понимает, что ему следовало бы осторожнее относиться к своим чувствам, но, наблюдая, как Минхо пересекает комнату, чтобы каждому из ребят дать и строгое наставление, и крепкое объятие, он просто не может заставить себя переживать об этом. — После ужина — снова великолепного, благодаря Минхо — они возвращаются в гостиную для «мировой премьеры» (слова Хёнджина) «модельного портфолио Чана» (тоже слова Хёнджина). Чан почти хочет возразить, когда видит, как Сынмин подключает камеру к телевизору, не до конца уверенный, как он относится к тому, что фотографии сейчас будут выведены на огромный экран… но куда более сильная часть него хочет их всех впечатлить. Ребята оживлённо переговариваются, пока Сынмин листает снимки в поисках самых свежих. Объекты съёмки довольно разнообразны, но портреты мальчиков появляются почти через каждые несколько кадров. — Подожди, верни назад, — просит Джисон, и Сынмин послушно возвращается к фотографии Чонина в саду, где тот держит над головой гирлянду из полевых цветов и широко улыбается. — Это… так… мило! — восторженно тянет Джисон и тут же налетает на Чонина с удушающими объятиями, делая вид, что собирается укусить его за щёку. — Сынмин, переключи, — ноет Чонин, пытаясь вывернуться, хотя сам уже улыбается. Сынмин продолжает листать фотографии, иногда позволяя ребятам его останавливать, чтобы рассмотреть какой-то конкретный кадр. — Чёрт, Бинни, — говорит Хёнджин, не отрываясь от снимка Чанбина в домашнем спортзале. Он без футболки, делает подъём гантели одной рукой, камера подчёркивает рельеф мышц. Чанбин смотрит чуть в сторону от объектива с тёмным, почти вызывающим взглядом. Чан невольно задерживает взгляд на фото, впитывая каждую деталь. Ему хочется, чтобы Чанбин иногда смотрел на него так же… — Хорошо повеселились тогда, да, малыш, — усмехается Чанбин, приподнимая бровь в сторону Сынмина. — А почему меня не позвали? — жалуется Хёнджин, надув губы. — Если я правильно помню, — спокойно отвечает Сынмин, — ты тогда был наверху и был… занят с Джисоном. Или с Чонином? — он задумчиво постукивает пальцем по подбородку. — Это было в тот день, когда мы ездили к бассейну с ребятами Намджуна. — А, точно! — вспоминает Хёнджин. — Это был Джисон и Чонин. А потом Минхо-хён. Вот это был день. — Я помню! — восклицает Чонин, оборачиваясь к Джисону, который всё ещё висит на нём, как коала. — Джисон тогда был такой милый. Он был? — думает Чан. Он как-то не задумывался о том, каким может быть Джисон в более личной обстановке, но слово «милый» почему-то застревает в голове. Хм… — О! Вот они, — говорит Сынмин. Это первый снимок: Чан сидит за столом у Сынмина, опираясь локтями о поверхность. Фото хорошее, но сам Чан выглядит чуть скованно. Затем Сынмин переключает дальше — и даже Чан слегка поражается результату. На следующем кадре он подпирает подбородок ладонью, смотрит куда-то в сторону с нейтральным выражением лица. Макияж, благодаря Чонину, выглядит идеально, волосы лежат именно так, как надо. Это больше похоже на страницу журнала, чем на обычное фото — не постановочное, но удивительно выразительное. — Ого, — выдыхает Джисон, и Чонин согласно мычит. Остальные тоже реагируют, с искренним восхищением комментируя снимок. — Красивый, — говорит Минхо. Чан смотрит на него с лёгким удивлением. В комплиментах Минхо есть что-то особенное — он так редко говорит их, что каждый раз это выбивает Чана из колеи. Он чувствует, как краснеет, опускает голову и тихо бормочет «спасибо». На следующем фото Чан смеётся. Он помнит глупую шутку Сынмина и улыбается ей уже почти в кадре, пока ребята умиляются снимку. — Он такой милый! — восклицает Хёнджин. — Я бы его за щёки потискал! И… — он театрально делает паузу, — вылизал бы его! — Господи, Хёнджин, — с усмешкой одёргивает Сынмин, не скрывая веселья. — А что? — пожимает плечами Хёнджин. — Я просто говорю то, о чём все думают. Сынмин не спорит и лишь пожимает плечами, листая дальше. Чан в это время уже весь пылает, пытаясь буквально утонуть в диванных подушках. Реакции на остальные фото только усугубляют его состояние — почему-то их одобрение смущает его куда сильнее, чем любая критика. Но один кадр вызывает особенно бурную реакцию. — Блядь, вот это да! — кричит Феликс, Хёнджин свистит, а Чонин буквально визжит. На фото Чан стоит, прислонившись к комоду: одна рука опирается о поверхность, вторая проходит по волосам. Он знает, что снимок хороший — он сам им гордится. Но то, что сводит всех с ума, — это едва заметный участок его рёбер, выглядывающий из-за проймы рубашки. Совсем немного кожи, почти намёк — но именно это, похоже, и делает кадр таким эффектным. — Минхо, Минхо, — Джисон дёргает его за край брюк, не отрывая взгляда от экрана, затем быстро поднимается на колени и что-то шепчет ему на ухо. После чего садится обратно и смотрит на него с умоляющим выражением. — Всему своё время, любовь моя, — загадочно отвечает Минхо. Джисон недовольно фыркает и снова садится на пол, рядом с всё ещё бурно реагирующим Чонином. — Фотки потрясающие, — кивает Чанбин. — Он ведь красивый, да? — говорит Сынмин. И у Чана внутри что-то мягко сжимается. Все они так искренне относятся к нему. Не только к внешности — ко всему. За эти дни его ни разу не обесценили, не высмеяли, не оттолкнули. В этом странном месте он чувствует себя… ценным. Почти бережно любимым. Он резко отводит взгляд, словно пытаясь стряхнуть с себя эту мысль. — Чанни, дорогой, — тянет Хёнджин, лениво откидываясь на спинку дивана. — Хочешь подняться со мной наверх? Да. Хочет. Но внутри всё слишком переполнено. Слишком много чувств сразу, слишком быстро, слишком глубоко. Он ещё не понимает, что с этим делать — и боится, что если пойдёт дальше, уже не сможет остановиться. — Не уверен, — говорит Чан. — Я немного устал. И это правда. Но не вся. Ему просто слишком хорошо здесь. Слишком спокойно. Слишком… опасно спокойно. Хёнджин не знает, что происходит у него в голове. — Я так старался ради тебя, — обиженно тянет он, обвивая рукой ногу Чана и глядя на него снизу вверх. Он такой красивый. — Спасибо, но нет, — говорит Чан уже твёрже. — Жаль, — говорит Хёнджин, пожимая плечами. — Ты завтра в деле? Всё нормально, если нет, или если ты хочешь, чтобы наш урок не был физическим. Чан морщится. Последнее, чего он хотел, — это чтобы Хёнджин подумал, будто он не хочет именно его. — Нет! То есть да! Или… — он запинается, слова путаются. — То есть нет, в смысле не теория; да, в смысле да, я завтра в деле. Я очень в деле. Я хочу тебя. То есть… чтобы ты меня… учил! Показывал. Физически. Хёнджин, я сейчас себя позорю. Скажи что-нибудь. — Ладно, — смеётся Хёнджин. — Тогда увидимся завтра. Полдень подойдёт? Кажется, Чанбин хотел сначала потренироваться с тобой. — Он хотел? — переспрашивает Чан. Он смотрит в сторону Чанбина. Тот растянулся на длинном диване; Джисон залез на него сверху и улыбается ему в лицо, а Чонин устроился рядом на полу и тычет Чанбина в щёку. Но Чанбину это, кажется, совсем не мешает — он лишь мягко улыбается, одной рукой перебирая волосы Чонина. Они все такие… тёплые. Чан сглатывает. Он говорит Хёнджину, что полдень подходит. — Чан спит в своей кровати этой ночью и просыпается отдохнувшим, несмотря на то что около часа ворочался, тревожно прокручивая в голове свои растущие чувства, прежде чем наконец уснуть. Утро он проводит неспешно, а затем надевает спортивную одежду, вспомнив слова Хёнджина о тренировке с Чанбином. Чанбин стучит в его дверь ровно в десять, и Чан открывает с заметным воодушевлением. — Доброе утро! — говорит он. Его энтузиазм, кажется, передаётся Чанбину: на лице того появляется красивая улыбка. — Привет, Чан, — говорит он, поправляя манжет худи. — Хёнджин рассказал тебе про мои планы на утро? — Мы идём тренироваться? — с ожиданием уточняет Чан, широко улыбаясь. — Ещё как, — отвечает Чанбин. — Я в восторге от мысли, что у меня на неделю появился напарник по залу. Остальные почти не тренируются. — Не тренируются? — задумчиво тянет Чан, вспоминая тела остальных. Да, никто из них не сравнится с Чанбином по массе, но и назвать их неспортивными язык не повернётся. — Ну, тренируются, но не так часто, как я, — Чанбин улыбается. — Пойдём вниз, — говорит он и тут же направляется к выходу. — Вниз? — Чан спешит за ним по лестнице. — У вас тут домашний зал? И вы им не пользуетесь постоянно? Хотя… — он ухмыляется, — я вижу, что ты пользуешься. Чанбин резко останавливается на ступеньках, и Чан проходит ещё пару шагов вперёд, прежде чем оборачивается. — Что? — спрашивает он. — Ты можешь сказать, что я много времени провожу в зале? — переспрашивает Чанбин. — Конечно, — кивает Чан, не задумываясь. — Нравится? — Чанбин ухмыляется и слегка напрягает руку, демонстративно показывая трицепс. Чан невольно переводит взгляд на мышцу, отмечая, как она напрягается, и в этот момент Чанбин уже идёт дальше, оставляя его стоять на лестнице без слов. Чан догоняет Чанбина у двери в самом конце коридора. Тот уже распахивает её и придерживает, пропуская Чана вперёд, а затем заходит следом, давая двери тихо закрыться за ними. — Это зал, — говорит Чанбин, широко разводя руки. — Единственная часть дома, которую проектировал не Хёнджин. — Да? — Чан оглядывается. Комната поражает: огромные окна от пола до потолка, чередующиеся со стенами, уставленными стойками с гантелями и оборудованием, большой плоский экран. Здесь есть буквально всё: беговая дорожка, велотренажёр, эллипс, кросс-тренер, скамьи и всевозможные силовые машины. Пол — светлые деревянные панели, которые при ближайшем рассмотрении оказываются качественным линолеумом под дерево. Всё выглядит чисто и продуманно, пространство действительно мотивирует. — Всё это ты сделал? — спрашивает Чан. — Мне нравится. — Спасибо! — улыбается Чанбин. — Да, это всё моё. Тут есть всё, что тебе может понадобиться, а там ещё бассейн, — добавляет он, указывая на дверь в глубине зала. Чан приподнимает брови, но удивляться уже поздно — он и так знал, что они богаты. Чанбин сразу идёт к стене с крючками, снимает плотную резиновую ленту и начинает разминаться. — Как часто ты обычно тренируешься? — спрашивает он, натягивая ленту. — По-разному, — отвечает Чан. — Шесть дней в неделю, если не завален работой. — Круто, — кивает Чанбин. — По тебе видно. Это простая фраза, но Чан всё равно слегка краснеет, опуская взгляд. — Сегодня ноги. Ты как? — Я с тобой, наверное, — пожимает плечами Чан. — Я немного выпал из режима. — Окей, — говорит Чанбин. — Если что — зови. Потом мне нужен будет страховщик на тяжёлых подходах. Они начинают тренироваться почти без разговоров. И это странно — и в то же время естественно: они просто подхватывают друг друга на тренажёрах, молча страхуют веса, меняются местами. Чан привык тренироваться один и не терпит случайных советов в зале, но Чанбин оказывается идеальным партнёром. Это ощущается как настоящее сближение, и Чан ловит себя на том, что хочет произвести впечатление. Сильнее. Чуть лучше. Это глупо — он ведёт себя как подросток с влюблённостью. И, возможно, это именно оно. Чан как раз на жиме ногами, когда в зал входит Хёнджин — сияющий, в тёмно-зелёном сарафане. Волосы собраны в хвост зелёной лентой, на шее чокер с бантом. Макияж кукольный: блестящие глаза, розовый румянец, пухлые щёки. На ногах — массивные коричневые туфли и белые носки с оборками. Он останавливается перед тренажёром и театрально роняет леденец, ахает, наклоняется за ним. Юбка при этом приподнимается, на мгновение открывая тёмно-зелёное кружево. У Чана словно «выключает» ноги — платформа с весом с грохотом опускается вниз. Хёнджин выпрямляется и оборачивается с невинным видом. Где-то сбоку Чанбин тихо фыркает. — О, привет, Чанни, — тянет Хёнджин, разворачивая леденец и медленно проводя им по губам. — П-привет, — выдавливает Чан. У него горят уши. — Ты выглядишь… очень красиво. — Спасибо! — весело отвечает Хёнджин и обходит тренажёр, опираясь на него. — Не останавливайся из-за меня. Я хочу посмотреть. Чан возвращается к упражнению, но сосредоточиться невозможно. Даже не глядя, он слышит, как Хёнджин сосёт леденец — звук кажется нарочито громким, почти вызывающим. Чан старается держать форму, но напряжение сбивается. Хёнджин, заметив, что реакции нет, раздражённо выдыхает. — Чанни, иди сюда, трахни меня, — говорит он спокойно. Чан мгновенно отпускает платформу. Гул металла разносится по залу. Он резко поворачивается. Хёнджин стоит так же невозмутимо, всё ещё с леденцом в руке. — Прямо… сейчас? — растерянно спрашивает Чан. — Я весь в поту. — М-м, — говорит Хёнджин тем же тоном, каким обычно произносят «ну конечно». — Идём со мной, в сауне будет горячо, — мурлычет он, проводя рукой по руке Чана. — Дай ему закончить подход, ты развратник, — говорит Чанбин, подходя ближе, явно уже закончив свою тренировку. — Кто бы говорил, — отвечает Хёнджин. — Сам такой же, извращенец, — он показывает язык и тут же прячется за тренажёром, когда Чанбин делает попытку его шлёпнуть. — Эй! — Чанбин срывается с места, и начинается погоня: он лавирует между плотно стоящими тренажёрами, а Хёнджин, несмотря на неудобную обувь, удивительно ловко ускользает. — Чан, ты знаешь правило! Ещё десять повторов, пока я разбираюсь с этой шлюшкой! — кричит Чанбин, пробираясь между оборудованием. — Ты меня ни за что не поймаешь! — Хёнджин визжит, ныряя между беговой дорожкой и эллипсоидом. Чан наблюдает, как Чанбин пытается за ним протиснуться, но застревает в проходе из-за ширины плеч. — Ха! — торжествует Хёнджин, но тут же вскрикивает, когда Чанбин внезапно начинает карабкаться прямо через тренажёр. — Попался, — говорит Чанбин, ловит его и тут же осыпает поцелуями в лицо. — Ладно, я ушёл, — добавляет он, выпрямляясь и легко сдвигая кросс-тренажёр, чтобы освободить проход. — Удачи, — говорит он Чану и хлопает его по плечу, проходя мимо к выходу. — Ну что ж, — говорит Хёнджин, всё ещё слегка запыхавшись. — Похоже, теперь мы одни. Он улыбается и скользит к Чану, как хищник. И, что хуже всего, до сих пор держит свой леденец. — Думаю, да, — говорит Чан, поднимая взгляд на Хёнджина, который всё ещё сидит на тренажёре. Хёнджин берёт его за подбородок, наклоняется и едва касается губами губ Чана, но прежде чем тот успевает ответить поцелуем как следует, Хёнджин уже отстраняется. Он идёт к двери, ведущей к бассейну, на мгновение останавливается, оборачивается и манит Чана за собой. Чан встаёт и следует медленно, будто специально растягивая каждый шаг, позволяя себе рассмотреть Хёнджина в полном объёме — его уверенную, почти театральную грацию. Хёнджин берёт его за руку и ведёт через дверь, мимо бассейна. Сауна впереди закрыта стеклянной стеной, за которой клубится густой пар. Хёнджин останавливается у деревянной двери, резко втягивает Чана внутрь. Чан идёт без сопротивления, почти врезаясь в него. Он успевает опереться ладонью о стену, и в тот же момент оказывается так близко, что между ними остаются считанные сантиметры. Глухой звук удара его ладони о плитку отдаётся по всему помещению. — О-о-о, — хихикает Хёнджин. — Какой классный звук, — Чан громко смеётся, опуская лоб на плечо Хёнджина. — Ты такой глупый, — говорит он. Хёнджин ничего не отвечает, и когда Чан снова поднимает голову, тот молча смотрит на него. Он берёт Чана за подбородок, проводя пальцами по изгибам и линиям его лица. — Мне нравится твоё лицо, — просто говорит Хёнджин. — Я мог бы смотреть на тебя весь день. — И это говоришь ты, — говорит Чан с лёгким смехом. — Ты похож на ангела, — выдыхает он, любуясь красивыми миндалевидными глазами Хёнджина и пухлыми, манящими губами. Хёнджин тихо ахает, его ресницы нежно трепещут. — Мне нравится, когда ты так красиво со мной разговариваешь, — тихо говорит Хёнджин. —Ты заставляешь меня чувствовать себя так хорошо. — Да? — Чан тихо говорит. Он хочет поцеловать Хёнджина. Ему следует поцеловать Хёнджина. — Угу, — кивает Хёнджин, всё ещё глядя на Чана прищуренными глазами. Его язык высовывается изо рта и медленно скользит по нижней губе. Чан медленно наклоняется, и глаза Хёнджина закрываются, его рот открывается в тихом вздохе, когда губы Чана встречаются с его. Он целует страстно, его язык почти сразу же обвивается вокруг языка Чана. На вкус он как сахар, и Чан не может сдержать стон, когда Хёнджин злобно кусает его за губу. — Веди себя хорошо, — бормочет он, наблюдая, как глаза Хёнджина снова открываются. — А что, если я не хочу? — говорит Хёнджин, затем снова засовывает леденец в рот и открывает дверь в сауну, втягивая Чана в небольшую комнату. Сауна довольно стандартная, за исключением сиденья, которое не из дерева или плитки, а представляет собой мягкую скамью, обитую темно-коричневой виниловой тканью. Боже, — рассеянно думает Чан, когда Хёнджин тащит его в комнату, — неужели всё в этом доме создано для секса? Или у меня просто грязные мысли? Когда они входят, уже жарко и влажно, пар валит из двери, пока Хёнджин не закрывает её, прижимая Чана к ней и страстно целуя. Дерево впивается в ноющие мышцы спины Чана, блаженная боль сочетается с удушающим жаром воздуха и сладким, искрящимся удовольствием от поцелуя Хёнджина. Руки Хёнджина блуждают по телу Чана во время поцелуя, прохладные пальцы задирают его толстовку, скользят по прессу, поднимаясь к груди. Хёнджин прерывает поцелуй, чтобы снять с Чана толстовку, и бросает её на пол. Чан едва успевает осознать происходящее, как губы Хёнджина уже прижаты к его телу, он посасывает кожу возле ключицы, его томные глаза соблазнительно смотрят вверх. Это такое сильное ощущение, резкое всасывание делает кожу Чана более чувствительной к скольжению языка и скрежету зубов. А Хёнджин такой красивый, со своими блестками, чокером и лентой для волос. Чан поднимает руку, чтобы обхватить затылок Хёнджина, играя с его хвостиком, пока тот целует шею Чана. Как только Хёнджин и Чан снова встречаются взглядами, Хёнджин отстраняется и легко кружится на месте, снова отправляя леденец в рот. Он опускается на скамью, упираясь коленями в мягкую поверхность, затем склоняется вперёд и кладёт голову на сложенные руки, выгибая спину так, что линия его тела становится почти нарочито выразительной. Юбка слегка приподнимается, вновь открывая манящий край зелёного кружева. Чан на секунду замирает, сглатывая, чувствуя, как внутри всё становится слишком горячим и тесным одновременно. — Чего ты ждешь? — говорит Хёнджин, протягивая руку к конфете и мелодраматично вздыхая. — Здесь так жарко, мне нужен кто-нибудь, кто снимет с меня всю эту дурацкую одежду. Чан знает, что краснеет; он чувствует, как его лицо горит даже от жара сауны. В то же время он застыл на месте. Он хочет подыграть, ему нужно прикоснуться к Хёнджину, но он не знает, как именно. Одно дело, когда все происходит естественно, с явным словесным общением, но этот вид ролевой игры — совсем другое. — Эм… — говорит Чан, оттягивая время. Он должен просто подойти и начать раздевать его? Стоит ли спросить? Или это испортит настроение? — Чанни, — хнычет Хёнджин, — иди и потрогай меня. Мне все равно как, просто положи свои чертовы руки на меня. Для Чана достаточно инструкций, и он быстро пересекает небольшую комнату, опираясь одним коленом на скамейку, поднимая юбку Хёнджина и поглаживая его ягодицы. Они так же прекрасны, как и всё его тело, круглые и пухлые, с восхитительным зелёным кружевом, натянутым на них. Чан поддаётся своим низменным инстинктам и сжимает, затем отпускает, просто чтобы понаблюдать за покачиванием плоти, прежде чем снова взяться за неё. Хёнджин довольно мурлычет, прижимаясь к прикосновению. Его платье немного задирается, обнажая соблазнительный изгиб нижней части живота. Чан не может удержаться и хватает обнажённую кожу, его руки находят тонкую талию Хёнджина, пальцы сильно надавливают. Хёнджин тихо стонет, оглядываясь через плечо и настойчиво отталкиваясь, пока его ягодицы не упираются в переднюю часть бёдер Чана. Он вынимает конфету изо рта и кусает губу, хлопая ресницами. — Подумай, как бы нам сейчас было весело, если бы на нас не было одежды, — бормочет Хёнджин, снова опуская голову и тихонько задыхаясь, слегка надавливая на него. —Представляешь, Чанни? Чан машинально кивает, прежде чем вспомнить, что Хёнджин не смотрит на него. Он сглатывает, в горле пересыхает. — Да, — шепчет он. — Да? — промурлыкает Хёнджин, раздвигая бедра чуть шире и двигая ягодицами в соблазнительном круговом движении. Он поднимается на колени на скамейке, поворачиваясь лицом к Чану. — Тогда сними их, — говорит он, потянув Чана за пояс штанов. — Черт, — цедит Чан, — ты такой властный. Однако он подчиняется, на мгновение вставая, чтобы снять спортивные штаны. — Тебе это нравится. А теперь раздень меня, — говорит Хёнджин с вызывающим взглядом. — Не думаю, что сделаю это, — отвечает Чан, поддаваясь на провокацию. — Не если ты не попросишь вежливо. — Хорошо, — говорит Хёнджин, презрительно фыркая. — Тогда я сделаю это сам — недолго думая, он бросает леденец на пол и стягивает платье через голову, отбрасывая его в сторону. Он остаётся только в белой блузке, трусиках, носках и туфлях на каблуках, с этими греховными лентами в волосах и вокруг шеи, которые подрагивают, пока он тяжело сглатывает. Хёнджин облизывает губы, начиная мучительно медленно расстёгивать рубашку, играя с застёжками, и смотрит на Чана провокационным взглядом. Чан фыркает. — Ты, маленький дразнилка, — рычит он, проталкиваясь вперед, чтобы расстегнуть пуговицы. Хёнджин откидывается назад на локти, соблазнительно раздвигая бедра. Он с восхищением наблюдает, как Чан раздевает его, обнажая красивый бюстгальтер, который сочетается с его трусиками. Взгляд Чана снова скользит по лицу Хёнджина, встречаясь с хитрой ухмылкой. — Тебе нравится? Я купил его специально для тебя, — протягивает Хёнджин, тяжело опираясь на локоть и проводя пальцами другой руки по бюстгальтеру. Его дыхание прерывается, когда пальцы находят сосок, и он слегка щипает его, издавая дрожащий выдох. Его взгляд остается прикован к Чану, наблюдая, как тот смотрит на него. — Чанбин был прав, — говорит Чан, рискуя тем, что, как он уверен, понравится Хёнджину. — А? — Глаза Хёнджина широко раскрыты, но отнюдь не невинны. — Ты шлюха, — говорит Чан, и Хёнджин тихо ахает, закрывая глаза. В то же время его ноги подрагивают, слегка сжимая внешнюю сторону бёдер Чана. — Похоже, — размышляет Чан, проводя рукой по рёбрам Хёнджина, чтобы провести ею по кружеву, украшающему его грудные мышцы, — тебя волнует только то, чтобы быть идеальной маленькой игрушкой для секса. Я прав? Хёнджин не отвечает сразу. Он хватает Чана за затылок и откидывается на скамейку, увлекая Чана за собой. — Это зависит от того, — выдыхает Хёнджин. — хочешь ли ты, чтобы я был твоей игрушкой? Он покачивает бёдрами, подтягивая колени, чтобы выглядеть ещё более обнажённым и уязвимым, форма его эрегированного члена отчётливо видна сквозь скудное кружево трусиков. — Ты хочешь трахнуть меня именно так, как тебе нравится? — Боже, Хёнджин, — выдыхает Чан. — Ты сумасшедший. — Без ума от тебя, — сладко говорит Хёнджин. — А теперь сними с меня трусики и трахни меня так, как будто ты действительно этого хочешь. Чан грубо ругается, просовывая пальцы под пояс трусов Хёнджина и стягивая их до середины бедер. Он наклоняется, чтобы поцеловать ягодицы и бедра Хёнджина, когда они обнажаются, не в силах сопротивляться притяжению мягкой кожи. Хёнджин легко впускает его, закидывая ноги на плечи Чана. — Или, — говорит он задыхаясь, — ты мог бы вылизать меня. — Можно? — выпаливает Чан, глядя на Хёнджина из-под своих бедер. — Просто сделай это, — говорит Хёнджин, нетерпеливо стуча пяткой по лопатке Чана. Чан вздрагивает и хмурится, в отместку кусая Хёнджина за ногу. Хёнджин в ответ притворяется, стонет словно порнозвезда, и они оба смеются, Чан прижимается лицом к бедру Хёнджина. — Ну же, — говорит Хёнджин через мгновение, — у меня нет на это времени. Чан ласково закатывает глаза и раздвигает ягодицы Хёнджина большими пальцами, просовывая язык между ними, чтобы облизать его отверстие. Хёнджин тяжело выдыхает, видимо, исчерпав все ехидные комментарии. Технически, Чан понятия не имеет, что делает, но, судя по имеющемуся у него опыту, он считает, что ничего сложного в этом нет. Он просто пробует разные вещи, внимательно наблюдая за реакцией Хёнджина и повторяя то, что ему нравится. Ощущения не совсем такие, как ожидал Чан — отверстие Хёнджина мягче и свободнее, чем он предполагал, его язык периодически проникает внутрь. Когда это происходит, Хёнджин тихонько стонет, выгибая бёдра навстречу Чану. — Чёрт, — говорит Хёнджин, — ты такой классный, детка, — в ответ Чан удваивает усилия, вращая и проникая языком внутрь. Хёнджин стонет, его бёдра сжимают голову Чана. — Ах-ах, вот так, милый, трахай меня языком, — говорит он, а затем стонет, когда Чан делает именно это. Чан продолжает ласкать Хёнджина, наслаждаясь его красивыми словами и сексуальными звуками, которые тот издаёт, когда ему хорошо. Его собственный член твёрдый внутри трусов, напрягаясь под тканью, и хотя ему нравится доставлять Хёнджину удовольствие, его мысли начинают блуждать в сторону того, чтобы действительно засунуть свой член в это тесное, влажное место. Хёнджин становится громче по мере возбуждения, откровенно стонет, ругается, осыпая Чана похвалами. Спустя некоторое время он перестаёт произносить настоящие слова, язык сменяется потоком отчаянных звуков. — Ммм… Ч… Чанни, — задыхаясь, вырывается он из ласк Чана. Он опирается на локоть, и когда снова начинает говорить, его голос дрожит. — Трахни меня сейчас же, Чанни, — говорит он, — там есть смазка… да, там. Чан находит бутылку смазки во встроенном шкафу, на который указывает Хёнджин. Он ставит её, встаёт, чтобы снять нижнее бельё. Когда он возвращается к скамейке, Хёнджин жадно смотрит на его эрегированный член. Чан выливает достаточное количество смазки себе на ладонь, распределяя её по пальцам. — Тебе нужно, чтобы я… — начинает он. — Я подготовился заранее, — рявкает Хёнджин. — Разве ты не заметил? Просто трахни меня уже, — стонет он, снова опускаясь на подушку скамейки. — Я хочу, чтобы твой член был внутри меня прямо сейчас. — Хорошо, хорошо, — говорит Чан, смазывая свой член лубрикантом. Он подходит ближе к Хёнджину, немного постояв, чтобы прицелиться. Он прижимает головку своего члена к отверстию Хёнджина, затем медленно входит. Это ощущение поглощает всё целиком. Разумеется, ощущение его самого внутри Хёнджина, Хёнджина вокруг него — это что-то новое, странное и фантастическое. Но также и взгляд Хёнджина, встретившийся с его взглядом, едва заметные изменения в его выражении лица, когда он ощущает длину Чана, тихие звуки, тихие вздохи и стоны, пока он привыкает к растяжению. — Ты можешь двигаться, — тихо говорит Хёнджин. Чан кивает, всё ещё привыкая к ощущениям, и обхватывает ноги Хёнджина, подкладывая руки под колени другого мужчины, чтобы контролировать угол, экспериментально вытаскивая и вставляя. Когда он снова входит, Чан шипит сквозь зубы, и Хёнджин всхлипывает. — Давай, — шепчет Хёнджин себе под нос, возможно, даже не желая, чтобы Чан услышал. — Мне это нужно. В следующий раз Чан входит немного сильнее, немного быстрее, а затем ещё сильнее. Вскоре он входит в ритм, плавно перекатывая бедра навстречу Хёнджину. — Да, — хнычет Хёнджин, — Вот так, так приятно, мне это было так нужно, я ждал всю неделю, не мог дождаться, когда ты меня трахнешь. Я… о, черт, ты в этом хорош, я хочу оставить тебя навсегда, — Чан стонет, наклоняясь, чтобы поцеловать Хёнджина, чтобы вырвать эти сладкие слова прямо из его уст. Он ускоряет темп, опираясь руками наполовину на скамейку, наполовину в волосах Хёнджина, которые вырываются из ленточки, отчего Хёнджин выглядит развратным, словно падший ангел. — Ты нарядился для меня, да? — шепчет Чан, целуя розовый румянец на щеке Хёнджина, и тот кивает. — Нарядился таким красивым, сделал себя таким невинным, чтобы заманить меня, сосал свой маленький леденец, хотя на самом деле тебе просто нужен был член в заднице. — Черт, — стонет Хёнджин, приподнимая бедра навстречу Чану. — Я… я просто хотел выглядеть красиво для тебя, я не… не так… я не… — он стонет от особенно сильного толчка, запрокидывая голову назад и обнажая длинную линию шеи с этим невероятно сексуальным бантиком. — Ты уверен в этом? — спрашивает Чан, запутывая пальцы в волосах Хёнджина, чтобы притянуть его голову к себе. Хёнджин отчаянно кивает, затем стонет, когда Чан грубо вжимается в него, дергая за волосы. — Ты не против, если я остановлюсь? — спрашивает он. — Не будешь против, если я уйду и найду себе другую милашку, чтобы трахнуть? — Хёнджин смотрит на него широко раскрытыми, испуганными глазами. — Мне это сделать? А? — хрипит Чан, с головой погружаясь в Хёнджина. — Н-нет! — стонет Хёнджин. — Оу? — Чан говорит, пытаясь изобразить в голосе спокойствие и беззаботность, хотя борется с ноющими, перенапряженными мышцами и приближающимся оргазмом. — Тогда ты шлюха, не так ли? — Только для тебя, — говорит Хёнджин. — Я твой. Сердце Чана замирает, неприятная боль возвращается на мгновение, затем Хёнджин снова целует его, и он отвлекается. — Я твоя шлюха, — говорит Хёнджин, прижимаясь губами к его губам, его руки горячие на боках Чана. Чан задыхается в рот Хёнджина, когда резкая судорога пронзает его ногу. Его бедра горят от напряжения, ощущение, будто огонь горит внутри. — Мне не стоило сегодня тренировать ноги, — хрипит Чан, его темп начинает замедляться, бедра дрожат от усталости. Хёнджин, слегка посмеиваясь, приподнимается, толкает Чана вниз, пока тот не окажется спиной на влажном виниле, садится ему на колени, плавно покачивая бедрами и оседлав член Чана. — Ах, чёрт… вот оно, — выдыхает Хёнджин, одной рукой распуская ленту в волосах. Волосы мягкими волнами рассыпаются по лицу, и он слегка прикусывает палец, глядя на Чана из-под полуприкрытых век. В его взгляде — привычная игра, дерзость и что-то почти вызывающее, но при этом лёгкое, будто всё происходящее для него лишь очередной способ проверить реакцию Чана. — Твой член такой… ух, такой приятный внутри меня. Чан крепко держит Хёнджина за бёдра, направляя его движения, пока тот получает удовольствие, громко раздающееся в маленькой комнате. Тело Чана всё ещё пульсирует от напряжения после тренировки и секса с Хёнджином, мышцы дрожат от остатков адреналина. Это только усиливает ощущения, и Чан окончательно теряет привычную собранность, полностью уходя в собственные телесные реакции — слишком острые, слишком насыщенные, чтобы их игнорировать. Он остаётся смотреть на Хёнджина, не в силах сформулировать связную мысль. Хёнджин — просто загляденье, плавно трахает себя на члене Чана, пальцами играя со своими сосками сквозь этот греховный кружевной бюстгальтер, капли пара и пота стекают по его подтянутому телу. — Я сейчас кончу, — беспомощно говорит Чан. — М-я тоже, — стонет Хёнджин, упираясь руками в грудь Чана, его бёдра дрожат. — О, чёрт, — говорит он, опуская руку, чтобы сжать свой член, надавливая на его крепкую хватку, покачивая бёдрами и принимая Чана внутрь себя снова и снова. Хёнджин кончает с громким стоном, покрывая грудь и живот Чана горячей спермой; Чан следует за ним вскоре, вбиваясь в узкое отверстие Хёнджина, наполняя его спермой. Их рты снова встречаются, когда они достигают пика, целуясь, облизывая и покусывая, действуя исключительно инстинктивно. Они продолжают целоваться и после оргазма, поцелуи становятся всё нежнее. Чан обнимает Хёнджина за спину, притягивая его к себе как можно ближе. Когда член Чана начинает обмякать и выскальзывает, Хёнджин прерывает поцелуй тихим стоном. — Ах, — говорит он. — Я скучаю по твоему члену. — Уже? — недоверчиво смеётся Чан, потираясь носом о нос Хёнджина. — Он не исчез навсегда. — Знаю, — говорит Хёнджин с обиженным вздохом. — Но я, как известно, шлюха, и мне постоянно нужен член, — он пожимает плечами, а Чан тихонько фыркает от смеха. — Ты ведь не возражал против того, что я это сказал, правда? — спокойно спрашивает Чан. Его это не тревожит; наоборот, его успокаивает мысль, что Хёнджин так же легко и прямо говорит о подобных вещах, как и остальные ребята. — Конечно, — отвечает Хёнджин, легко касаясь губами кончика носа Чана. — Это было… очень волнительно. Мне правда понравилось. Чан отвечает Хёнджину ещё одним поцелуем в губы, и тот довольно мурлычет, расслабляясь в этом прикосновении. Чану кажется, что он мог бы остаться здесь навсегда — просто в этом тихом, тёплом моменте, где всё сводится к дыханию и близости. И, честно говоря, он не против растянуть это как можно дольше. Но где-то на краю сознания мелькает мысль: в конце недели ему придётся это отпустить. Он быстро отсекает её. Сейчас он уже слишком глубоко внутри всего этого, чтобы думать об отступлении.