Haebang

Чан снова присоединяется к группе за их «мы-пропустили-завтрак-значит-надо-быстро-что-то-перехватить» приёмом пищи, бесшумно спускаясь по лестнице с ещё влажными после душа волосами. Хёнджин уже здесь — свежий, улыбающийся, непринуждённо болтающий с остальными за столом. Чан легко вливается в общий поток, подхватывает их разговоры, пока они расставляют еду и раскладывают приборы. — Подождите, — говорит Чан, как только все уже собираются приступить к еде. На него тут же оборачиваются с удивлением, а Чанбин особенно страдальчески смотрит на свой сэндвич, который уже почти добрался до цели. — Извините, — добавляет он, скорее к Чанбину, — но разве мы не должны сначала пройти опрос Сынмина? — Быстро учишься, — говорит Сынмин с одобрением, вытаскивая планшет с планшетом… из ближайшего предмета мебели, которым оказывается… горшок с растением? Чан моргает. Наверное, ему показалось. — Мы можем есть и говорить одновременно, — настаивает Чанбин. — Ты можешь подождать буквально две минуты? — фыркает Хёнджин. — Будь добрее, — тут же вмешивается Феликс, одновременно с тем как Чанбин, явно поддавшись провокации Хёнджина, поднимается со своего места. — Эй! — возмущается он. — Я утром вообще-то сделал тебе одолжение! Я позволил тебе увести Чана прямо с тренировки, хотя мог бы… хотя должен был просто выгнать тебя к чёрту! — Моя задница и близко не сожалеет, — тянет Хёнджин, демонстративно ёрзая на месте, — особенно после твоего «одолжения». Чанбин закатывает глаза, явно сдерживая улыбку. — Сынмин, давай своё. Я с ним потом разберусь. — Не разберёшься, — спокойно говорит Сынмин. — Единственный, с кем ты сегодня «разбираешься» — это Чан. Чан моргает. Значит, осталось всего две сессии: с Чанбином и, как ни странно, с Минхо и Джисоном вместе. Он невольно задумывается, можно ли попросить отдельные встречи — ему всё больше нравится выстраивать с каждым из них индивидуальный контакт. — О? — Чанбин выпрямляется. — Это что, наконец… моя очередь? — Да, — подтверждает Сынмин с лёгкой усмешкой. — Отлично! — Чанбин сжимает кулак в победном жесте, вызывая у некоторых смех. Чан чувствует, как предательский румянец поднимается к шее. — Ладно, — продолжает Сынмин. — Вопрос: Чан, что вы с Хёнджином делали сегодня? — Эм… мы были в сауне, — осторожно отвечает Чан. — И эта чёртова сауна снова, — вздыхает Чанбин, кивая на Хёнджина. — Он только повод ищет туда кого-нибудь затащить. Потому что ему нравится, что снаружи всё видно. Абсурд. — А что не так с сауной? — спрашивает Джисон, явно задетый. — И ты тоже помолчи, — фыркает Чанбин. — Ты просто любишь смотреть внутрь! Джисон мгновенно замолкает и слегка краснеет. — Это неправда, — ровно говорит Минхо, бросая на Джисона короткий взгляд. Тот ёрзает под его вниманием. — Я его туда пускаю, если он хорошо себя ведёт. — Ради всего святого, — вздыхает Чанбин. — Сауна вообще-то для здоровья, а не для ваших фантазий. — Если для здоровья, почему она стеклянная? — вмешивается Феликс. — Это вообще не имеет… — начинает Чанбин. — Подождите! — резко говорит Чан. — Вы… вы что, видели, как я… с Хёнджином?! — Нет, — быстро отвечает Сынмин, заметно серьёзнея. — Мы бы никогда не наблюдали за вами без осознанного согласия всех участников. Мне жаль, что у тебя вообще возникла такая мысль. — О… — Чан неловко моргает. — Нет, я не думал… просто… это как-то само пришло в голову. Наверное, я не до конца понял, что вы вообще могли… не спрашивать. Он опускает взгляд на свои руки, сцепленные в коленях. — Чан, — спокойно говорит Сынмин, чуть мягче. — Мы исходим из принципа, что согласие необходимо во всём, что касается интимности. Это включает и наблюдение, и участие, и любые ситуации, где человек может чувствовать себя уязвимо. Мы бы никогда не смотрели на тебя без твоего согласия — и не позволили бы тебе смотреть на нас. Я надеюсь, ты нам доверяешь. — Да, — тихо отвечает Чан. — Я тебе доверяю. Всем вам. Прости. — Не извиняйся, — спокойно говорит Сынмин, слегка склоняя голову. — Это мы не объяснили тебе, какие границы здесь приняты в Хэбане. Ты не мог знать. Чан кивает, но не добавляет ничего. Он знает, что никогда бы не стал смотреть на кого-то без согласия — и его неприятно цепляет мысль, что он сам не сразу поставил те же стандарты по отношению к ним. Ситуацию разряжает урчание в животе Чанбина. — Я же говорил, что голодный, — невозмутимо заявляет тот, вызывая у всех смех. — Давайте есть, — говорит Минхо, указывая на богатый стол. — Уверен, Сынмин может совмещать. — Я знаю, что Сынмин умеет совмещать, — тянет Хёнджин с многозначительной ухмылкой. Чонин прыскает напитком и тут же начинает смеяться и кашлять одновременно. Феликс хлопает его по спине, но сам смеётся так, что выходит скорее хаотичное похлопывание. — Господи, вы все дети, — качает головой Минхо. — Ты нас любишь, — улыбается Джисон, устраиваясь у него на плече и театрально хлопая ресницами. — Люблю, — спокойно соглашается Минхо и мягко целует Джисона в кончик носа. — Итак, — продолжает Сынмин, возвращая разговор в нужное русло, — значит, анальный секс имел место. Чан был активным партнёром, Хёнджин — принимающим. Чан, что тебе понравилось? — Ха, мне нравится думать, что ему понравились все мои части, — вставляет Хёнджин. Смех снова прокатывается по столу, и Чан, уже сам смеясь, отвечает: — Мне понравилось всё, если честно. И то, каким он был… игривым. Почти театральным. Это было… очень горячо. Обычно мне нравится более спокойный, «настоящий» стиль, но это было приятное разнообразие. Сынмин кивает, делая пометки. — Запись в список покупок: костюм сексуальной медсестры, — произносит он задумчиво. Стол снова взрывается смехом, а Чан смущённо прячет лицо в ладонях. — Я… ну, он вообще-то был в юбке и… нижнем белье, — выдавливает он наконец, чувствуя, как горит лицо. — И мне это понравилось. — Отлично, — спокойно говорит Сынмин, что-то отмечая. — Тогда костюм закажем сегодня. — Есть ли что-то, что тебе не понравилось? — спрашивает он затем. Чан на секунду теряется. — Обычно у людей есть ответ на это? — осторожно уточняет он. — Да, — пожимает плечами Сынмин. — Почему? Чан неловко жестикулирует, подбирая слова. — Просто… мне всё здесь нравится. Правда. За всё время не было ни одного момента, который бы мне не понравился. И я не знаю, что это говорит обо мне. Он коротко смеётся — неуверенно. — Это ничего не говорит, — спокойно отвечает Сынмин. — Только то, что тебе нравится секс и ты с нами совместим. «Ничего не говорит», — думает Чан с лёгкой, почти саркастичной усмешкой. Просто то, что они, возможно, идеально ему подходят. Ничего особенного. — И ещё, — добавляет Сынмин, выводя его из мыслей. — Есть ли у тебя пожелания или предложения? Чан, всё ещё немного рассеянный, бросает шутку: — Ну, я хотел попросить костюм медсестры, но вы уже вроде решили это за меня. Разговор постепенно уходит от него, переключаясь на гардероб Хёнджина, который, судя по всему, включает целую коллекцию костюмов. Чан больше молчит, погружённый в свои мысли, пока Сынмин не слегка толкает его под столом. — Ты в порядке? — тихо спрашивает он. — Если ты хотел что-то сказать, но не стал при всех, можешь сказать мне сейчас. Он легко постукивает по планшету. — Нет, — отвечает Чан, стараясь звучать легко. — Всё нормально, я просто немного задумался. Час с Хёнджином такое делает, знаешь ли. — Ещё как, — улыбается Сынмин. — Но если захочешь поговорить — скажи. Он мягко сжимает Чану предплечье и возвращается к еде и разговору. Предложение искреннее — и совершенно бесполезное. Проблема в том, думает Чан, что он не может сказать им правду. Потому что проблема — это он сам. Или, точнее, все они вместе. И это уже не просто неудобство. Это что-то, от чего он не может отойти… и, возможно, не хочет. — Закончил? — спрашивает Джисон, тянется к его тарелке. Чан опускает взгляд. Оказывается, он съел всё, даже не заметив. Жаль. Еда Минхо всегда слишком хороша, чтобы пропускать её, растворяясь в собственных мыслях. — Ага, — говорит Чан. — Спасибо. Он проходит в гостиную вслед за остальными и устраивается на диване, оказываясь зажатым между Чанбином и особенно тактильным Феликсом. — Эй, — говорит Феликс, обвивая рукой руку Чана. — Ты в порядке? — Да, всё нормально, — отвечает Чан. Почему все продолжают это спрашивать? — М-м, — тянет Феликс, утыкаясь лицом ему в плечо. — Наверное, непривычно вот так быть гостем. Я как-то об этом не думал. — Это… да, непривычно, — честно говорит Чан. Феликс снова поднимает на него взгляд, слегка нахмурившись от беспокойства. Чан спешит поправиться: — Но это прекрасно. Мне здесь очень хорошо. Я бы ничего не хотел менять. Когда выражение лица Феликса разглаживается и он снова устраивается у него на плече, Чан задумывается: а не преувеличивает ли он сам? Да, сейчас он немного запутался в собственных чувствах. Но стал бы он всё это менять? Отказался бы он от Хэбана, если бы мог вернуться назад? Нет. Не отказался бы. И в этот момент Чан решает: нет смысла бесконечно копаться в своих эмоциях. Он только лишает себя опыта, который бывает раз в жизни. Если он влюбится — значит, влюбится. Размышления этого не остановят. И не сделают будущую боль легче. Значит, решение простое: он просто будет жить этим временем. Полностью. Без оглядки. Когда Чан наконец замечает, что происходит вокруг, на кофейном столике уже разложена «Монополия»: карточки, деньги и аккуратно расставленные фигурки. Он моргает. Как-то слишком быстро всё стало… нормальным. — Чан, ты выбираешь первым, — говорит Сынмин, тряся коробкой. В тишине громко звенят металлические фигурки. — Порядок выбора. Чан вздрагивает: почти все уже смотрят на него. Он переводит взгляд с утюга на цилиндр, с корабля на другие фигурки. Это что, действительно так важно? — Эм… я возьму тачку, — говорит он наконец, доставая её из коробки. Все смотрят на него с каким-то странным сочетанием удивления и умиления. — Тачку никто никогда не берёт, — отмечает Минхо с одобрением. — Почему? — пожимает плечами Чан, улыбаясь. — Я просто люблю садоводство. — О-о-о, — одновременно тянут Джисон и остальные, и Феликс тут же обнимает Чана крепче, утыкаясь ему в грудь. — Что? — растерянно спрашивает Чан, глядя вниз. — Ты слишком милый, — говорит Чанбин с лёгким страдальческим вздохом. — Слишком. — О… прости, — говорит Чан, хмурясь, и Феликс тут же крепче обхватывает его, пока Хёнджин визжит где-то через комнату. — Мне не обязательно быть тачкой, — добавляет он неуверенно. — Я могу взять что-то другое… — Нет! — в панике говорит Чанбин. — Пожалуйста, оставь тачку. Давайте уже начнём игру, пока Феликс не задушил себя в твоём свитере. Когда от Феликса наконец удаётся «освободиться», они единогласно решают отдать Сынмину собаку — «потому что он щеночек», объясняет Чонин так, будто это очевидно. Чан кивает, немного озадаченно, хотя, если подумать, он действительно видит в этом что-то похожее… Чонину достаётся цилиндр, потому что он «изобрёл моду», а Чанбин берёт напёрсток, потому что шьёт — неожиданно, но не настолько уж удивительно. — Иногда я хочу одежду, которой не существует, — с широко раскрытыми глазами говорит Чонин. — И Чанбин-хён её делает. Он наклоняется со своего места на полу и кладёт подбородок на колено Чанбина, мягко улыбаясь ему снизу вверх. Чан думает, что это очень тёплый момент. — Я хочу корабль, потому что он чёртовски крутой! — заявляет Феликс, выхватывая фигурку из коробки. — Эй! — кричит Джисон. — Тебе он вообще не нужен, ты просто хочешь оставить нас с Хёнджином с самыми скучными! — Утюг тебе подходит, — говорит Феликс, разворачиваясь, чтобы защитить корабль от попыток Джисона его схватить. — Ты же любишь домашние дела. — Не для тебя, — огрызается Джисон. — Я хочу корабль! Он залезает на диван, пытаясь атаковать Феликса. — Как насчёт ботинка? — поддразнивает Феликс. — Ты же любишь подлизывать Минхо-хёну. Джисон рычит в ответ, цепляясь за его руку. Хёнджин и Чонин начинают скандировать: «Драка! Драка! Драка!» — А как насчёт машины? — спрашивает Чан, слегка отклоняясь, чтобы не попасть под раздачу. — Может, Джисон просто возьмёт машину? — Машина моя, — спокойно говорит Минхо с ухмылкой, и никто не спорит. — Джисони, милый, — добавляет он, и Джисон тут же замирает. — Но хён… я хотел… — Веди себя хорошо, — говорит Минхо строго, а потом улыбается чуть тише, с хитринкой, — и я дам тебе кое-что получше сегодня вечером. Джисон молча кивает, глядя на него слегка потерянным взглядом, пока Минхо берёт из коробки маленькую машинку. Он оставляет Чонину ботинок. Тот поднимает его, рассматривая, затем подносит рядом с собачкой Сынмина. Контраст выглядит нелепо — маленькая собака и огромный ботинок. Хёнджин улыбается так, что Чан уже заранее понимает: сейчас будет комментарий. — Хёнджин… — начинает Сынмин с предупреждением. — Знаешь, что говорят про большие ноги? — громко говорит Хёнджин, подмигивая. Все синхронно стонут. Он откидывается назад, кладёт руки за голову и закидывает ноги на стол, шевеля пальцами. Сынмин закатывает глаза так сильно, будто это больно. — За это ты ходишь последним. — После того как Сынмин уверенно «разносит» всех в «Монополии», ребята постепенно расходятся по дому. Чонин уходит первым, вытирая глаза рукавом и настаивая, что он «совсем не плачет из-за банкротства», а Феликс спешит за ним следом. Чан видит, как Феликс догоняет Чонина в коридоре и заключает его в крепкие объятия, шепча что-то на ухо — Чонин тут же начинает смеяться. Чан отворачивается, когда они обнимаются и становятся ближе, чувствуя себя немного лишним. Тем временем Минхо «конвоирует» Джисона обратно на кухню, строго поручая ему убрать последствия ужина. Сам Минхо не возвращается сразу: Чан, заглянув в дверной проём, видит, как он помогает Джисону с посудой, вытирает чистые тарелки и каждый раз вознаграждает его быстрым поцелуем. Хёнджин появляется вскоре после этого, подходя к Джисону со спины и обнимая его. Минхо шлёпает его кухонным полотенцем, заявляя, что тот отвлекает Джисона от дел, а затем всё равно притягивает Хёнджина к себе, мягко его отчитывая. Когда Чан возвращается взглядом к кофейному столику, Чанбин и Сынмин уже спокойно собирают игру, аккуратно раскладывая карточки и фишки. Чан быстро подключается, помогая собрать детали. Он поднимает с ковра несколько домиков и отелей (куда, возможно, Чонин драматично отправил их после банкротства Сынмина) и аккуратно кладёт их на место. — Ты не против закончить здесь? — вздохнул Сынмин, вставая и отряхивая невидимые ворсинки с брюк. — Думаю, мне пора к Чонину. — Он на самом деле не расстроен из-за тебя, — заметил Чанбин, — может, просто раздражен. — Знаю, — сказал Сынмин, пожимая плечами, — но я все равно хочу попытаться его подбодрить. Чанбин кивнул, и Сынмин ушел, не сказав ни слова. Чан и Чанбин закончили приводить в порядок набор «Монополии» в относительной тишине гостиной, слушая, как Минхо, Хёнджин и Джисон играют и спорят на кухне. Вскоре мысли Чана обратились к его следующему мастер-классу — он будет с Чанбином, и Чану осталось освоить только один «навык». Он сглотнул, искоса взглянув на Чанбина. «Он меня трахнет», — думает Чан, оглядывая мускулистое тело Чанбина и обдумывая эту мысль. Эта мысль вызывает у Чана волну возбуждения, отчего у него пересыхает во рту. Он думал, что эта перспектива заставит его нервничать, и ещё неделю назад так бы и было, но теперь Чан просто взволнован. Он знает, что всё пройдёт хорошо, что он будет чувствовать себя совершенно спокойно, если судить по его опыту с другими. Он думает, что ему это очень понравится — с тех пор, как Сынмин его трахал пальцами, он не мог думать ни о чём другом. Ощущение Сынмина внутри него, пусть даже это были всего лишь его пальцы, было эйфорическим, и Чан вспоминает, как его мысли унеслись прочь, когда он придумал эту волнующую фантазию о том, как Сынмин трахает его по-настоящему. — У тебя совсем ничего не болит? — внезапно спрашивает Чанбин. — А? — запинается Чан. — Я… э-э, нет, я имею в виду, Сынмин был очень осторожен… — Твои мышцы, Чан, — смеется Чанбин, — от тренировки. — О! — восклицает Чан, чувствуя, как краснеет. — Эм, да, немного… — Я мог бы сделать тебе массаж, — говорит Чанбин, кивая головой в сторону лестницы и поддерживая зрительный контакт с Чаном. Его глаза темные, томные. Чан чуть было не отказал ему, чуть не отшатнулся от возможности, чтобы его чувства стали глубже, но потом вспомнил о своем обещании самому себе и прервал отказ, прежде чем тот успел вырваться наружу. — Да, — тихо говорит он. — Я бы хотел. Чанбин молча протягивает руку, и Чан берет ее, позволяя Чанбину поднять его с дивана и повести наверх. Он ведёт Чана по лестничной площадке, открывая последнюю дверь в конце коридора. Чан входит, осматривая интерьер комнаты, который резко контрастирует с естественной, органической атмосферой комнат на первом этаже. — О! У меня тоже такое есть! — взволнованно восклицает Чан, указывая на ряд треугольных светодиодных светильников на стене. Они мягко пульсируют, создавая цветовое пятно, и это мгновенно успокаивает Чана, как и дома. — Правда? — спрашивает Чанбин, слегка удивлённо глядя на него. Чан кивает. На самом деле, из-за освещения, серых простыней, минималистичной эстетики и нарастающего беспорядка на каждой свободной поверхности комната Чанбина поразительно похожа на комнату Чана дома. Он задаётся вопросом, что ещё у них может быть общего. — Кажется, у нас одинаковые простыни, — задумчиво произносит Чан, подходя к кровати, чтобы рассмотреть их. — Тогда ты будешь чувствовать себя на них как дома, да? — говорит Чанбин. Когда Чан поворачивается, чтобы посмотреть на него, Чанбин уже подкрадывается к Чану, прижимая его к кровати. Сердце Чана колотится от такой близости, и у него подкашиваются колени, позволяя Чанбину толкнуть его на кровать. Чан садится на край кровати, опираясь на руки, и тупо смотрит на Чанбина. Его взгляд снова скользит по телу Чанбина, оценивая его фигуру с пьянящей смесью восхищения, зависти и вожделения. Вожделение побеждает безоговорочно. Он хочет выглядеть как Чанбин, конечно, но более насущным желанием является желание, чтобы Чанбин был сверху, чтобы насладиться этим телом с точки зрения третьего лица. — Ты готов? — спрашивает Чанбин с едва заметной ухмылкой. — Да, — легко выдыхает Чан. Он так готов. — Хорошо, — медленно говорит Чанбин. — Разденься и ляг на живот. Чан хмурится. — На живот? — с опаской спрашивает он. Всё это кажется ему немного безличным. Чанбин усмехается, и хмурое выражение лица Чана становится ещё шире. — А у тебя когда-нибудь был массаж, который начинался как-то иначе? — спрашивает Чанбин, делая акцент на слове «массаж». Ах да, массаж. Чан краснеет, смущённый своей однобокостью. К счастью, Чанбин подходит к своему комоду, что-то ищет в ящике, и Чан пользуется случаем, чтобы на мгновение закрыть лицо руками, прежде чем встряхнуться. Он быстро снимает рубашку, а затем и спортивные штаны. Заиграла тихая музыка, и уши Чана насторожились. — У тебя есть система объемного звучания? — спрашивает он, стараясь не показаться слишком впечатленным. Чан всегда мечтал о такой системе, но никогда не мог оправдать траты на то, чтобы просто слушать музыку в одиночестве в своей спальне. — Да, — говорит Чанбин, улыбка отчетливо слышится в его голосе, даже когда он стоит спиной к Чану. Его футболка с длинными рукавами плотно облегает плечи, когда он наклоняется, а Чан откидывается на локти на кровати, наблюдая за ним. — Я установил её всего месяц назад, — говорит он, — и теперь не могу вытащить Джисона из своей чертовой комнаты, — он открыто смеется, глядя на Чана через плечо. Чан молча улыбается в ответ, на мгновение ошеломлённый широкой улыбкой Чанбина. Она прекрасна — такая открытая и искренне радостная. Он показывает её нечасто, но, кажется, разговоры о музыке и Джисоне заставляют его переполняться чувствами, которые буквально переливаются через край. — Эй, — мягко говорит он, заметив Чана. — Ложись на живот. Он возвращается к краю кровати, опускаясь на колени на матрас как раз в тот момент, когда Чан ложится на живот, уткнувшись лицом в руки. Он кладет на простыни охапку бутылок, закатывая рукава, чтобы показать свои татуировки. Все они выполнены в современном стиле — чёрные чернила, но настолько искусно проработанные тенями, что некоторые изображения будто выступают с поверхности кожи. Когда его крепкие предплечья напрягаются, рисунки двигаются вместе с ними, изгибаясь почти гипнотически. В этом есть лёгкий оттенок мрачности, едва уловимая опасность, от которой у Чана слегка кружится голова. Чанбин берёт флакон и выдавливает немного средства на ладонь. Чан краем глаза наблюдает, как он растирает его между руками, и блестящее масло равномерно покрывает пальцы и кожу ладоней. Чанбин выходит из поля зрения Чана, и спустя несколько секунд Чан ощущает его вес на задней поверхности бёдер. Руки Чанбина находят его спину, плавно скользя по коже. Глаза Чана сами собой закрываются, и он тихо мычит от удовольствия. Пока сильные руки продолжают двигаться по его спине, мысли Чана снова возвращаются к музыке. Он задумывается, Чанбин и, соответственно, Джисон — просто увлечённые слушатели или всё-таки сами занимаются музыкой? Сам Чан никогда бы не решился назвать себя музыкантом. Он всегда любил музыку, всегда тянулся к ней, но так и не осмелился сделать её своей профессией. Вместо этого у него есть лишь небольшая студия у себя в комнате и аккаунт на SoundCloud. И, если честно, у него там уже накопилось немало слушателей — в основном других рэперов и продюсеров, которые с энтузиазмом откликаются каждый раз, когда он выкладывает новый бит или, реже, полноценный трек. Чан отвлекается от своих мыслей, когда Чанбин находит особенно чувствительное место на его спине, безжалостно надавливая, чтобы снять напряжение. Руки Чанбина надавливают на его мышцы ровно настолько, чтобы размять жесткие узлы, образовавшиеся от многочасового сидения за столом, и ровно настолько, чтобы разжечь жар внизу живота Чана, увеличивая размер его члена и окутывая его разум туманом возбуждения. Его внимание сосредоточено на движении больших, мозолистых рук Чанбина по его коже, ощущая каждое надавливание острее предыдущего. — Итак, — говорит Чанбин, продолжая массировать узелки в пояснице Чана. — Сынмин говорит, что ты хочешь, чтобы тебя трахнули. Чан ахает, когда большой палец Чанбина впивается в больное место. Удивительно слышать такую ​​грязную фразу так легкомысленно, но это не столько шокирует Чана, сколько возбуждает его. Словно голос Чанбина, его грязные слова минуют его мозг и попадают прямо к его члену. Чан чувствует, как его мышцы непроизвольно напрягаются, заставляя его вжимать бедра в кровать. — Я… я имею в виду… — выдыхает он, а затем стонет, когда Чанбин надавливает пальцами на твердый узелок мышцы, безжалостно массируя, пока тот не расслабляется. — Это значит «да»? — говорит Чанбин низким, хриплым голосом. Когда Чан не отвечает, он продолжает: — Ты хочешь этого? Это всего лишь три простых слова, но они рисуют тысячу картинок в воображении Чана. Он уже практически видит Чанбина над собой, его огромные мышцы напряжены и сжимаются, когда он вбивается в Чана… но этот образ лишь дразнит, нисколько не утоляет жар внутри него. Ему нужно больше. — Я хочу этого, — тихо говорит Чан, его голос приглушен, потому что его лицо уткнулось в руки. — Да? — выдыхает Чанбин сверху, его руки теперь больше поглаживают спину Чана, чем массируют её. — Это тебя возбуждает? — спрашивает он, его пальцы соблазнительно обхватывают талию Чана, сжимая мягкую плоть. — Тебе нравится думать о том, как я тебя трахаю? — Он выразительно покачивает бёдрами, и Чан на мгновение чувствует прикосновение его твёрдости. — Ннн, — стонет Чан, едва заметно кивая головой, хотя Чанбин этого не видит. Большие, крепкие руки обвиваются под рёбрами Чана, и вдруг Чанбин переворачивает его на спину, прижимая к себе своими татуированными предплечьями по обе стороны головы Чана. Глаза Чана распахиваются, и всё, что он видит, — это Чанбин. Чан чувствует, как его член пульсирует в трусах, пламя возбуждения разгорается от этих прикосновений, и его дыхание заметно прерывается. — Скажи мне, чего ты хочешь, — говорит Чанбин, отводя прядь волос Чана от его глаз. — Э-э… ​​ты… ты собираешься меня трахнуть, верно? — говорит Чан, немного взволнованный и немного озадаченный сквозь туман возбуждения. Зачем Чанбин вообще спрашивает? Разве они только что не обсуждали это? — Конечно, — ласково отвечает Чанбин, — но чего ты хочешь прямо сейчас? Ты заслуживаешь того, чтобы тебе было хорошо — чего бы ты ни захотел, я хочу тебе это дать. — Ох, — выдыхает Чан, широко раскрыв глаза и глядя на Чанбина. В голове проносится множество мыслей… Он может попросить буквально что угодно? Все его фантазии мелькают перед глазами, как и все воспоминания последних нескольких дней. Однако один образ выделяется, и Чан сразу понимает, чего он хочет. — Ты… Ты вылижешь меня? — спрашивает он так тихо, что это почти шепот. Глаза Чанбина темнеют. — Конечно, — тихо отвечает он, целуя Чана в щеку, прежде чем сесть. — Тогда перевернись, — говорит он со вздохом. — Жаль скрывать твое красивое лицо, но если ты ляжешь на живот, и мы подложим тебе подушку под бедра, тебе будет удобнее. — Х-хорошо, — говорит Чан. Он переворачивается на живот, позволяя Чанбину подложить одну из подушек под бедра, и неловко ерзает, пока не находит удобное положение, обнимая другую подушку под подбородком. Он оглядывается через плечо, когда чувствует, как мозолистые руки Чанбина скользят по его спине, останавливаясь на ягодицах. Он мало что видит, не напрягая шею, поэтому кладет голову на подушку и сосредотачивается на ощущениях. Кажется, Чанбин на мгновение просто обнимает ягодицы Чана, что заставляет его тихонько усмехнуться и фыркнуть в подушку. Затем его пальцы надавливают на мягкую кожу, возобновляя массаж, и смех Чана превращается в стон. Логически рассуждая, ощущения должны быть точно такими же, как при массаже спины, но логика Чана затмевается силой внушения. Каждое движение пальцев Чанбина заставляет Чана представлять, каково было бы, если бы они были чуть ближе к его входу, может быть, даже достаточно близко, чтобы проникнуть внутрь. Он всхлипывает при этой мысли, откидывая бедра назад навстречу прикосновению. Затем большие пальцы Чанбина надавливают на ягодицы Чана в складке, где они соединяются с бедром, обнажая его анус. Тяжёлая пелена ощущений, окутывающая Чана, на мгновение рассеивается от неожиданности, и он почти смущается — но в следующую секунду чувствует прикосновение языка Чанбина к своей коже, и все посторонние мысли тут же исчезают. Это ощущение не похоже ни на что, что он испытывал раньше. Оно совершенно отличается от ощущения рта на его члене, гораздо более первобытное и интимное, и оно не похоже на ощущение пальцев внутри него, с добавлением зубов, губ, дыхания и влаги. Скольжение языка Чанбина по его отверстию вызывает искры в теле Чана, заставляя его застонать и сжать подушку в руках почти до разрыва. Каждое малейшее движение языка Чанбина заставляет все тело Чана дергаться, спина выгибается, бедра откидываются назад, пальцы сжимают простыни. В то же время это ощущение вызывает у Чана стоны, громкие, первобытные, которые смутили бы его, если бы он мог обращать на это внимание. Но горячее скольжение мышц друг о друга, то, как язык Чанбина исследует его отверстие, словно пытаясь проникнуть внутрь, всепоглощающе. В тот момент, когда Чан привыкает к языку Чанбина на своей коже, наконец переводя дыхание и подавляя смущающие стоны, влажные мышцы проникают в его отверстие, надавливая чуть внутри края. Чан стонет, как в порнографических сценах, его разум отключается, его охватывает извивающееся, скользкое удовольствие. Тем временем руки Чанбина блуждают по бёдрам, ягодицам и бёдрам Чана, толкая и притягивая его, приподнимая бёдра и широко раскрывая его, чтобы его язык мог проникнуть ещё глубже. Чан даже не знает, сколько это длится, представление о времени давно вылетело у него из головы. Всё, что он знает, это то, что он хочет большего. Больше Чанбина внутри него, его языка, его пальцев и его члена. Это так раздражает, когда Чанбин прямо здесь, готовый и желающий, но не переходит к следующему этапу, когда Чан так сильно этого хочет. Он понимает, что это его собственная ответственность — нужно сказать вслух, обозначить свои желания, ведь Чанбин не станет делать ничего без его прямого согласия. Но произнести это оказывается неожиданно трудно. — Я хочу… Ты можешь… — стонет Чан, уткнувшись лицом в подушку, не в силах произнести слова. — Скажи мне, — шепчет Чанбин, поглаживая ягодицу Чана. — Я хочу быть хорошим для тебя, — говорит он, что, кстати, невероятно возбуждающе, настолько, что Чан чувствует, будто сходит с ума, и стонет в подушку, — но мне нужно, чтобы ты сказал мне, что делать. — Ты… просто… я хочу… твои пальцы внутри меня, — задыхается Чан, и словно шлюзы открываются. — Ты такой приятный, — бормочет он, — твой рот… делает мне так приятно, я хочу, чтобы твои пальцы были внутри меня, я знаю, ты будешь потрясающим, я знаю… — Он замолкает на тихом стоне, когда палец Чанбина скользит внутрь, прохладная смазка и теплая слюна позволяют ему легко проникнуть в расслабленную мышцу. Чан едва успевает привыкнуть к ощущениям, как язык Чанбина снова оказывается на нем, горячий и влажный, исследуя его вход прямо рядом с пальцем. Чан беспомощно стонет, его бедра дрожат, он трет свой член о мягкую, гладкую наволочку. Все это ощущение настолько яркое, настолько ошеломляюще интенсивное, что превосходит все, что он испытывал раньше, подавляя его способность к высшим мыслям. Он превращается в хнычущую, молящую развалину, вцепляясь в подушку и простыни и умоляя Чанбина, словно от этого зависит его жизнь. — А-а, еще, я хочу больше, — стонет Чан после недолгого пребывания пальца Чанбина внутри него. — Пожалуйста, п-пожалуйста, мне это нужно, я не могу… мне это нужно, — умоляет он, а затем стонет, сочетая удовольствие и боль, когда Чанбин удовлетворяет его просьбу. — Ты… — начинает Чанбин, и Чан быстро перебивает его. — Я в порядке, я в порядке, мне это нравится, — говорит он, задыхаясь, когда язык Чанбина снова находит его анус, ровный поток удовольствия и лёгкая боль красиво смешиваются. — Так приятно, — бормочет Чан, — что ты внутри меня, я… я не могу дождаться…— Он замолкает на полуслове. — Чего не можешь дождаться? — спрашивает Чанбин, снова отстраняясь, чтобы прижать влажный, покусывающий поцелуй к коже ягодиц Чана. Чан стонет, чувствуя себя уязвимым, смущённым и одновременно совершенно восхитительным. — Не стесняйся, — дразнит Чанбин, многозначительно вращая пальцами внутри ануса Чана. — Не могу дождаться, когда ты трахнешь меня по-настоящему, — послушно говорит Чан, почти слишком тихо, чтобы его расслышать из-за музыки на заднем плане и их тяжёлого дыхания. Чанбин стонет, снова ныряя и безжалостно облизывая анус Чана, его язык скользит между пальцами, растягивая Чана все шире. — Е-еще, — стонет Чан, — я хочу больше, дай мне больше. Он понимает, что требует, но что-то внутри него подсказывает, что Чанбину это нравится. Он беспрекословно подчиняется, вводя третий палец в сжимающееся отверстие Чана. Это происходит с трудом, но растяжение вызывает эйфорию — и Чанбин старательно добавляет смазку время от времени, так что это, безусловно, помогает. Глаза Чана закрываются, когда волнение накатывает на него мощной волной, его зубы жестоко впиваются в нижнюю губу, и он стонет. — Все хорошо? — спрашивает Чанбин, нежно целуя ягодицу Чана, что резко контрастирует с тем, как его пальцы дико извиваются внутри него. — Я совсем не причиняю тебе боли? — Н-нет, — говорит Чан, качая головой, — это так… ммм… так хорошо. — Он задыхается, его бедра впиваются в подушку, пока толстые пальцы Чанбина находят его простату, безжалостно надавливая и втираясь в чувствительное место. — Да?— говорит Чанбин, большим пальцем свободной руки нежно поглаживая внутреннюю сторону бедра Чана, безжалостно издеваясь над его простатой. — Тебе нравится? — Его тон похотливо дразнит, но под ним скрывается явное желание доставить удовольствие. — Угу, — хнычет Чан, — т-ты т-так хорош в этом, — запинается он, когда язык Чанбина снова скользит по его краю, начиная мучительно медленное движение взад и вперед, разжигая нервы Чана по пути. Контраст между глубоким, пульсирующим блаженством пальцев Чанбина на его простате и сладким, бодрящим удовольствием его языка заставляет сердце Чана биться так сильно и быстро, что он чувствует, будто задыхается, пульс тяжелый и густый в горле. Живот сжимается, и он внезапно вспоминает, что его заброшенный член все еще зажатый под ним, дергается, пинается и выделяет предсеменную жидкость на мягкие хлопчатобумажные простыни. — Я… ммм… близок, — стонет Чан, — кажется. — На самом деле он не уверен. Чувство, которое нарастает внутри него, скорее медленно разгорается, чем то острое, резкое удовольствие, к которому он привык, но тем не менее оно сводит его с ума, и он начинает чувствовать себя неуправляемым, не зная, что с ним произойдет и когда. Ему это нравится. — Хочешь кончить сейчас? — серьёзно спрашивает Чанбин, тяжело дыша. — Мне… мне не обязательно тебя трахать, я не против, я могу просто… — Н-нет! — кричит Чан, поворачивая голову, чтобы посмотреть на Чанбина. Он выглядит развратным, рот распух и блестит от слюны, пальцы всё ещё двигаются внутри, и он смотрит на Чана так, словно нуждается в нём. Чан чувствует его взгляд, словно клеймо, впивающееся в кожу. Ему нравится чувствовать себя таким желанным, и он не готов к тому, чтобы это закончилось, ему нужно знать, как будет выглядеть Чанбин, что он будет делать, что он скажет, когда окажется внутри Чана. — Я хочу кончить на твоем члене, — беспомощно стонет Чан, затем морщится, уткнувшись лицом в подушку. — Чёрт, — рычит Чанбин, рука, которая не внутри Чана, сильно сжимает его бедро, так сильно, что остаётся синяк. Сухожилия выпирают из его предплечья, татуировки переливаются волнами. — Ты такой сексуальный, ты знаешь это? Чан стонет от похвалы, сжимая в кулаках подушку и простыни, до которых может дотянуться. Пальцы внутри него жестоко давят на простату, жар в животе красиво скручивается, яички сжимаются. — П-помедленнее, черт, остановись, — стонет он, и Чанбин мгновенно замирает. — Черт, прости, — говорит он. — Ты в порядке? — О боже, — выдыхает Чан, тяжело дыша, — прости, это даже не… ты ничего плохого не делал, я просто собирался кончить слишком быстро. — Боже, — фыркает Чанбин, что-то среднее между смехом и болезненным вздохом. — Это так возбуждает, — говорит он почти про себя. — Полагаю, ты готов к моему члену. — Да, — бесстыдно отвечает Чан, уже совершенно не обращая внимания на происходящее. Так проще быть честным, уткнувшись лицом в подушку Чанбина, чем смотреть ему в лицо. Он представляет себе, как над ним возвышается массивная фигура другого мужчины, смертельно привлекательная и слегка пугающая. — Ты… ты хочешь вот так? — спрашивает Чанбин тихим голосом, нежно проводя пальцами по бёдрам Чана. — Я хочу… можно увидеть твоё лицо? О, думает Чан. Это так мило. Несмотря на свои внушительные размеры и брутальную внешность, Чанбин в душе — мягкосердечный, и Чан это знает. — Да, — тихо говорит он, переворачиваясь на спину и улыбаясь Чанбину. Чанбин улыбается в ответ, сверкая лишь тонкой полоской красивых белых зубов. Он снимает рубашку через голову, и… чёрт возьми. Татуировщик Чанбина, должно быть, какой-то гений. Эти рисунки сливаются в единое произведение искусства, повторяя формы его тела, словно он родился с ними. Взгляд Чана скользит по толстым канатам мышц на его руках, по более мягким плоскостям груди и живота. Он чувствует ненасытный, дикий голод. Чанбин смотрит вниз, притягивая Чана на несколько сантиметров ближе за бедра, а затем широко раздвигает их. То, как легко он двигается и манипулирует Чаном, заставляет живот Чана трепетать, а член пульсировать. — Ты готов? — спрашивает Чанбин, наклоняясь, чтобы выровняться, его головка члена едва касается ануса Чана, нежно дразня, отчего у Чана текут слюни. — Я готов, — говорит он, кладя ладони на плечи Чанбина, пальцы скользят по его татуированной коже, их взгляды встречаются, и Чанбин начинает входить, одной рукой опираясь на матрас, другой скользя по коже бедра Чана, продвигаясь все дальше и дальше. Растяжение немалое, смазанная смазкой головка члена Чанбина раздвигает Чана понемногу. Глаза Чана закрываются, и он чувствует, как зубы снова впиваются в губу, резкая боль затмевает дискомфорт от проникновения снизу. — Ты в порядке? — спрашивает Чанбин, откидывая волосы с лица Чана. Он останавливается, когда полностью входит, давая Чану немного времени, чтобы привыкнуть. — Ты такой большой, — выдыхает Чан с легким смехом. Когда он смеется, его ягодицы сжимаются вокруг члена Чанбина, заставляя их обоих ахнуть. — Это сейчас хорошо? — спрашивает Чанбин, приподнимая бровь. Чан уже чувствует себя гораздо расслабленнее, его тело расслабляется, подстраиваясь под размер Чанбина. — Уверен, что хорошо, — говорит Чан, покачивая бедрами с озорной улыбкой. — Давай, — подначивает он, — трахни меня уже. — Боже, — стонет Чанбин, — ты меня до смерти доведешь, — затем он начинает двигать бедрами, сначала осторожно. Чан не может сдержать томный вздох, когда чувствует, как член Чанбина движется внутри него. Он кажется почти невероятно большим, обнажает его и делает уязвимым, дразняще скользя по внутренним стенкам. Почти лучше, чем это ощущение, — вид. Чанбин наклоняется над ним, одной мускулистой рукой поддерживая его, его рот приоткрывается, полуприкрытые глаза прикованы к тому месту, куда он входит в Чана. — Ты так приятно ощущаешься, — говорит Чанбин, его дыхание перехватывает, когда Чан снова сжимает его. — Такой… такой теплый, плотный и… — Чан тихо стонет, и Чанбин издает стон, звук отдается в его груди. — Ты такой отзывчивый, такой открытый, готовый и желающий меня. Чан подтверждает свои слова громким стоном, его руки скользят по груди Чанбина, по линиям черных чернил, пока он не выпрямляется. Это потрясающий ракурс — Чан получает восхитительный вид на выпуклости и впадины груди и пресса Чанбина, проводя руками по его твердым мышцам. — Великолепный, — шепчет Чан между похотливыми звуками. Он не хотел говорить это вслух, на самом деле, но это чувство настолько сильно, что переполняет его разум, выливаясь изо рта, как вода. На этом прилив не заканчивается. — Ты идеален, — говорит он, а затем добавляет: — Такой… такой сильный, красивый и… ах! Чанбин подхватывает Чана под колени, слегка приподнимая бедра, чтобы проникнуть в него под наклоном вверх, его член при каждом толчке точно попадает в простату Чана. Чан стонет, глядя на него снизу вверх, его зрение слегка затуманивается от нахлынувшего удовольствия. Его взгляд жадно скользит по плечам и рукам Чанбина, впитывая всю его мощь, пока тот поддерживает Чана, контролируя каждое его движение. — Тебе… тебе приятно? — хрипит Чанбин, пот выступает на его лбу, мышцы напрягаются и выпячиваются. Чан отчаянно кивает, крепко зажмурив глаза. — Ага, — говорит он, приоткрывая глаза и видя Чанбина. Чанбин выглядит измученным, волосы влажные, лицо покрыто потом, и он не может сдержать гортанные стоны, вырывающиеся из его губ. Он такой красивый, такой прекрасный. И он так старается доставить Чану удовольствие, угодить ему. Это опьяняет. — Ч-чёрт, — стонет Чан, когда Чанбин снова меняет положение бёдер, находя невероятно более приятный ракурс. — Я скоро кончу. — Да? — говорит Чанбин сквозь стиснутые зубы, ускоряя темп. — Кончи для меня, пожалуйста, Чан-хё… Чан, — стонет он. Его небольшая оплошность только ещё больше возбуждает Чана; ещё несколько мгновений назад Чан даже не знал, что Чанбин моложе его, а теперь он тонет в этой фантазии. Чанбин хочет быть хорошим для него, потому что он хороший младший, а Чан — его драгоценный старший. Чан задыхается, обхватывает пальцами свой член, быстро и сильно дрочит. Еще несколько толчков, и Чан кончает, стонет, покрывая живот спермой, сильно сжимая член Чанбина. Кажется, что его оргазм длится целую вечность, волны блаженства накатывают снова и снова, пронизывая все его тело, а остаточные толчки неумолимы, даже когда рука Чана и сам Чанбин полностью замирают. Голова Чана опускается на подушку, все его тело наконец расслабляется, погружаясь в итоговое блаженство. Чанбин неподвижно лежит сверху, его вес поддерживается дрожащими предплечьями, он целует шею Чана, его губы дразнят чувствительную кожу. — Можно мне кончить? — Чанбин отчаянно стонет, и волна удовольствия пронзает Чана, резкая, электрическая, настолько внезапная и интенсивная, что причиняет боль, хотя он только что кончил. Дыхание Чанбина дрожат у его уха. — Пожалуйста, позволь мне… — Черт… да, можешь, да, — говорит Чан, обхватывая лодыжками спину Чанбина, побуждая его двигаться. Его руки поднимаются, чтобы обхватить голову Чанбина, перебирая волосы и успокаивающе поглаживая кожу головы. — Спасибо, — шепчет Чанбин, затем слегка вытаскивает член, медленно и дрожа, прежде чем осторожно снова ввести его. Это интенсивно, но совсем не больно. — Не волнуйся, — успокаивает Чан. — Не нужно так медленно двигаться, милый, мне нравится, это приятно. — Чанбин прерывисто стонет, его толчки ускоряются, и Чан, воодушевленный желанием поговорить еще, бормочет себе под нос, поглаживая волосы Чанбина. — Ты можешь кончить, — говорит он, — кончи во мне, войди в меня, внутри меня, хочу, чтобы твоя сперма была внутри меня, давай, детка. Когда Чанбин кончает, он сильно надавливает, его таз трется о ягодицы Чана. Его губы раздвигаются, он тяжело дышит, изливая горячее дыхание в ухо Чана, пока кончает внутрь. Это немного странное ощущение, но не неприятное — Чан думает, что ему бы понравилось все, если бы Чанбин был рядом с ним. Ух ты. Еще день назад Чан, возможно, запаниковал бы и попытался сдержать такую ​​мысль, но теперь он просто довольно вздыхает, позволяя ей пролететь над ним, как пушистое облако. Он спокойно дремлет, слушая дыхание Чанбина и тихую музыку, играющую из его дорогих колонок. У них действительно отличное качество звука. — Ах, чёрт, — выдыхает Чанбин, — парни не преувеличивали, когда говорили, что ты чертовски хорош в грязных разговорах. Откуда у тебя такой язык? — Сана, — отвечает Чан, нервно хихикнув. — Ты такой милый, — улыбается Чанбин мягко и тепло. Он высвобождает свой член, и Чан слегка хмурится. — Что? — спрашивает Чанбин, переворачиваясь и устраиваясь рядом с ним. — Ты что, собирался греть меня всю ночь? Опять этот неожиданно грязный рот, думает Чан. Что ж, в эту игру могут играть двое. — Я же сказал, что хочу, чтобы твоя сперма была внутри меня, — подшучивает он, и Чанбин фыркает, его уши розовеют. Ха, думает Чан. — Нет, — говорит он, отмахиваясь от шутки, — это было просто немного странное чувство. — Ах, да. Так и есть, не так ли? — говорит Чанбин, придвигаясь ближе к Чану. — Хочешь обняться? Чан никогда не слышал более очевидного вопроса. — Да, пожалуйста. Они лежали, обнявшись, всего несколько минут — договорились, что Чанбин будет «большой ложкой» лишь до тех пор, пока позже им позволят поменяться местами, — когда Чан вдруг замер: из колонок донёсся знакомый ритм. — Эм… — тихо произнёс он. Он не был до конца уверен — звук едва пробивался сквозь шум крови в ушах, — но всё же… — Это твой плейлист? — почти шёпотом спросил он. — Да, — беззаботно ответил Чанбин, но его рука, гладившая Чана по руке, замерла. — А что? Тебе не нравится? Я могу переключить, если хочешь, знаю, у меня там довольно специфичный вкус… Чан беззвучно открыл и закрыл рот, не зная, с чего начать. Чанбин чуть шевельнулся, будто собираясь встать и сменить трек, и у Чана не осталось выбора — он скорее пожертвует своим достоинством, чем позволит этому моменту оборваться. — Дело не в этом, — быстро сказал он. — Просто… это моя песня. Чан лежит неподвижно, словно бревно, прислушиваясь к внезапно повисшей тишине. Он уже почти жалеет о том, что сказал лишнее, и мысленно пытается «запихнуть обратно» вырвавшиеся слова. — О… — медленно произносит Чанбин. — Тебе тоже нравится эта песня? В его голосе слышится что-то, что Чан не может сразу разобрать. — Н-нет, — отвечает Чан. — Это моя песня. То есть… я её сделал. Я — CB97. — Нет. Быть. Не может! — внезапно взрывается Чанбин. Это, пожалуй, самый эмоциональный момент, который Чан видел от него за всё время знакомства (если не считать спора про горячий и холодный кофе). Он вздрагивает. Чанбин резко притягивает его ближе, нависает над ним и смотрит широко раскрытыми глазами. — Нет, Чан. Нет. Ты — CB97? Чан молча кивает. — Да ладно! — почти кричит Чанбин. — CB… ты наш с Джисоном любимый артист! — Ч-что? — Чан не успевает за происходящим. — Ты слышал SPEARB? J.ONE? — Д-да… они классные. — Это мы! — восклицает Чанбин, хватая Чана за плечо и встряхивая его. — SPEARB — это я! J.ONE — это Джисон! — Офигеть… — выдыхает Чан, садясь. — Вы… вы они? Чанбин кивает, сияя. — Мы они. — Невероятно… — Чан широко распахивает глаза. — Я слушаю вас… ну, уже очень давно. — А мы слушаем тебя ещё дольше! — отвечает Чанбин. Они продолжают перебивать друг друга восторженными фразами, пока разговор постепенно не уходит в сторону музыки. — Так вы оба и читаете, и поёте? — уточняет Чан. — Ага, у нас студия внизу, — отвечает Чанбин. — У вас есть студия? — Чан снова удивляется, хотя уже вроде бы не должен. — Это же круто! — Это гордость Джисона, — с улыбкой говорит Чанбин. — Кстати… нам бы точно стоило что-нибудь записать вместе. Он резко замолкает, осознавая, что сказал. — Бро, — тихо добавляет он, — я не могу дождаться, чтобы рассказать Джисону. Он с ума сойдёт. Чан, всё ещё под впечатлением от открытия, решительно кивает: — Тогда чего мы ждём? Пойдём ему скажем прямо сейчас.