Мое солнышко

Глава 25. Пробуждение

Утренний свет пробивался сквозь неплотно задёрнутые шторы, рисовал золотые полосы на смятых простынях и на обнажённой спине Полины. Она спала на животе, уткнувшись лицом в подушку, разметав волосы по плечам, и даже не пошевелилась, когда Барс вернулся в кровать после короткой перепалки с Лордом. Пёс, кстати, уже успел забыть обиду и теперь грыз косточку на балконе — жизнь налаживалась. Дима лёг на бок, подперев голову рукой, и просто смотрел на неё пару минут. На то, как вздымается её спина в ровном дыхании, как подрагивают ресницы, как приоткрыты пухлые губы. Его девочка. Его солнышко. Живая, настоящая, здесь. Он протянул руку и провёл кончиками пальцев по её плечу — легко, едва касаясь. Она что-то промычала во сне, но не проснулась. Тогда он наклонился и прижался губами к её лопатке. Медленно, влажно поцеловал, спускаясь ниже — по позвоночнику, позвонок за позвонком. Его рука скользнула под край одеяла, легла на её ягодицу, чуть сжала. Полина слабо завозилась, но сознание ещё не вернулось к ней. Она была где-то на границе между сном и явью, и именно в этот момент его язык нашёл её клитор. — Ах! — она дёрнулась, просыпаясь мгновенно, и распахнула глаза. Барс уже устроился у неё между ног, раздвинул её бёдра широкими ладонями и работал языком — медленно, по кругу, с оттяжкой, с той самой техникой, которую он помнил до мелочей даже спустя два года. Полина вцепилась пальцами в простыню, выгибая спину, и издала тот самый писк — высокий, смущённо-возмущённый. — Дима! Ты что… утро же… ах! — Доброе утро, солнышко, — пробормотал он, не отрываясь от своего занятия, и его голос вибрировал прямо там, заставляя её ноги дрожать. — Ты так сладко спала, что я не удержался. А ещё ты вчера сказала, что хочешь наверстать упущенное. Я помогаю. Его пальцы — два сразу — скользнули в неё, пока язык продолжал терзать клитор размеренными, сводящими с ума движениями. Полина застонала в голос, уже не пытаясь сдерживаться. Она была мокрая с первой же секунды, и он это чувствовал, и от этого становилось только жарче. — Какая ты мокрая, маленькая, — прокомментировал он, на секунду отрываясь, чтобы посмотреть ей в глаза. Взгляд у него был тяжёлый, сытый, полный обожания пополам с животным голодом. — Так быстро. Я ещё даже ничего не сделал, а ты уже течёшь. Соскучилась, да? — Заткнись, — простонала она, но без злости — скорее умоляюще. — Нет, — он снова припал губами к её клитору, всосал его, и второй рукой дотянулся до груди, сжал сосок меж пальцев. — Я два года молчал. Теперь буду комментировать. Мне нравится, как ты краснеешь. Его пальцы внутри неё ускорились, язык работал без остановки, и Полина уже не пищала — стонала в полную силу, запрокинув голову, комкая подушку. Он чувствовал, как она приближается к краю — по тому, как сжимались мышцы вокруг его пальцев, по тому, как участилось дыхание, по тому, как её бёдра сами насаживались на его руку. — Давай, солнышко, — прошептал он, не прекращая. — Кончи для меня. Я хочу это видеть. Хочу слышать. Я два года ждал. Не сдерживайся. — Дима… я… я сейчас… — она захлебнулась словами и взорвалась. Оргазм накрыл её волной — горячей, ослепительной, долгой. Она выгнулась дугой и закричала, уже не заботясь о соседях, о приличиях, о чём бы то ни было. Барс не останавливался, продлевая её удовольствие, пока она не обмякла на простынях, часто и глубоко дыша. Он поднялся, вытер губы тыльной стороной ладони и ухмыльнулся: — Вот теперь доброе утро по-настоящему. Полина, всё ещё не способная говорить, слабо стукнула его кулачком в плечо. Он рассмеялся и лёг рядом, притянув её к себе. — Завтрак? — предложил он. — Или ещё что-нибудь? — Дай отдышаться, — выдохнула она. — Ты невыносимый. — Я твой невыносимый. Привыкай. Она уткнулась носом в его грудь и, несмотря на возмущение, улыбалась. За окном начинался их первый полноценный день вместе. И он обещал быть долгим.