Мое солнышко

Глава 1. Три недели до свободы

Полина стояла у окна детдома, зажав в зубах тонкую сигарету, и смотрела, как в небе размазывается инверсионный след от «Боинга». Раньше она снимала самолёты на камеру — теперь просто провожала их взглядом, запрокинув голову так, что светлые волосы падали на спину почти до поясницы. Стричься она отказывалась наотрез. Это было единственное, что напоминало ей о той жизни, где она не была просто ещё одной воспитанницей с личным делом, в котором жирным шрифтом прописано «посттравматическое расстройство, попытка суицида». Пальцы замёрзли. Конец сентября выдался промозглым, отопление ещё не включили, и в комнате, которую она делила с двумя девочками-подростками, воняло сыростью и чем-то кислым. Полина затянулась, выпустила дым в приоткрытую форточку и сморщила маленький носик. Пухлые губы искривились в горькой усмешке. Красавица, блин. С огромными голубыми глазищами, от которых остались одни тени, и ростом метр с кепкой в прыжке. Только и осталось, что внешность. Она затушила бычок о ржавый отлив и щелчком отправила его вниз, в пожухлую траву. Дисциплина в этом чёртовом учреждении была формальной: хочешь курить — кури, хочешь сдохнуть — да ради бога, только тихо и без лишней бумажной волокиты для директрисы. Внутри всё саднило. Не физически — душевно. Эта боль никуда не уходила; она просто научилась с ней жить, как живут с хронической язвой. Сегодня приснился он. Дима. Барс. Во сне он был живой, смеялся, запускал пятерню в её волосы и называл своей маленькой блондинистой занозой. Полина проснулась в мокрой от слёз подушке и до самого обеда пролежала, уставившись в потолок, потому что реальность была куда страшнее любого кошмара. Ей было шестнадцать, когда всё случилось. Машина. Его руки, скользящие под её клетчатую юбочку. Она пищала, боялась, что кто-то увидит через тонированные окна его тачки, а он шептал на ухо пошлую хрень, от которой щёки вспыхивали, но при этом был таким ошеломительно нежным, что хотелось плакать от переизбытка чувств. Он был её первым. Единственным. Она думала, что они будут вместе вечно. Что он перестанет участвовать в своих дурацких гонках, забьёт на драки, и они уедут куда-нибудь далеко, где не будет его придурка-отца и её сладенького, лживого семейства. А потом мама и Андрей сказали, что Барс разбился на мотоцикле. Насмерть. И её мир схлопнулся. Полина помнила тот день урывками: белый потолок психушки, вязкая слюна во рту после транквилизаторов, ремни на запястьях. Истерики были такими дикими, что медсёстры боялись заходить к ней в палату. Детдом стал как бы повышением — из буйного отделения перевели в социальное чистилище. Здесь хотя бы не кололи галоперидол за то, что ты отказываешься жрать. Она поёжилась и накинула на плечи старую толстовку с логотипом «Харлей-Дэвидсон». Эту толстовку она стащила у него два года назад и ни разу не стирала. Сейчас от неё пахло только казённым порошком, но Полина всё равно иногда зарывалась в неё лицом, пытаясь уловить фантомный запах сигарет, кожи и его парфюма. Не выходило. Время — та ещё сука, стирает всё. В кармане толстовки завибрировал дешёвый кнопочный телефон. Мама. Опять. Дана звонила раз в неделю, плакала в трубку, говорила, что любит и что вот-вот заберёт её, надо только «потерпеть, пока у Андрюши закончатся трудности на работе». Полина тупо смотрела на экран, пока вызов не сбросился. Андрюша, блин. Заботливый отчим с глазами питбуля. Только Полина знала, что скрывается за его лощёной улыбкой, когда он приходит к Дане на дни открытых дверей, прижимает падчерицу к себе и шепчет на ухо: «Никому не говори, котёнок, это наш маленький секрет. Мама расстроится и снова попадёт в больницу». Он никогда не делал с ней того, что можно классифицировать по уголовной статье, — он был умнее. Унижения, тычки, постоянный контроль, психологическая ломка. А мама смотрела на него влюблёнными глазами и не видела, как дочь вздрагивает от его прикосновений. Полина отошла от окна и достала из-под матраса наполовину пустую бутылку дешёвого коньяка, купленного у старшеклассников из соседнего корпуса. Алкоголь в детдоме был валютой твёрже денег. Она отвинтила крышку и сделала большой глоток, поморщившись. Горло обожгло, в груди разлилось тепло. В свои почти восемнадцать она выглядела на пятнадцать, но внутри чувствовала себя древней, высушенной старухой. Вся её нежность, доброта, милые черты — всё это было погребено под слоем льда и нецензурной брани, которую она выдавала при малейшей попытке вторгнуться в её личное пространство. Иногда, правда, пробивало на стервозность. Особенно когда девчонки из соседней комнаты начинали обсуждать её за спиной: мол, тихоня чёртова, строит из себя недотрогу. Тогда Полина умела так отбрить матом, что даже воспитатели краснели, но ничего не могли сделать. У Полины Тумановой была броня — её диагноз. И она пользовалась этим без зазрения совести. Она снова глянула в окно. Самолёт заходил на посадку, мигая огоньками. Красивый пейзаж: серое небо, чёрные ветки деревьев, ржавые гаражи на горизонте. Она потянулась за телефоном, чтобы сделать снимок, но передумала. На кой чёрт. Всё это дерьмо не запечатлеть. Через три недели ей стукнет восемнадцать. И тогда она свободна. Можно будет плюнуть на этот детдом, забрать документы и свалить куда глаза глядят. Может, даже туда, где море и где небо всегда чистое, чтобы смотреть на самолёты без этой тупой, сосущей пустоты внутри. Или просто нажраться до беспамятства и вытрахать себе мозги с каким-нибудь смазливым придурком, чтобы забыть вкус губ Барса. Она криво усмехнулась, делая ещё глоток коньяка. Нет. Не поможет. Он у неё под кожей. Навсегда. А Дана пусть живёт со своим Андрюшей. Сама выбрала. Полина устала быть спасателем для того, кто даже не хочет открыть глаза. Теперь у неё есть только одна цель — выжить эти три недели. А дальше — гори всё огнём.