Мое солнышко

Глава 2. Он искал её

Дима Барсов сидел в полумраке своего кабинета, закинув ноги в тяжёлых армейских ботинках на край стола красного дерева. Этот кабинет принадлежал его отцу, Владимиру Сперанскому, но теперь здесь всем заправлял Барс — официально числился помощником, на деле же давно перехватил самые грязные и прибыльные схемы бизнеса. Ему было восемнадцать, и он ненавидел здесь каждую, блин, деталь: от вычурных картин до запаха дорогого коньяка. Но именно эти ресурсы были нужны, чтобы найти её. В пальцах дымилась сигарета. Он снова смотрел в экран телефона на единственное, что у него осталось, — фотографию Полины. Маленькая, светловолосая, с огромными голубыми глазищами, которые, казалось, смотрели прямо в душу. Он увеличил снимок, вглядываясь в пухлые губы, и в груди знакомо полоснуло болью. Два года. Два чёртовых года её нет, а он до сих пор чувствует запах её волос, слышит тихое хихиканье, помнит, как она краснела от его пошлых шуток. — Ты совсем спятил, Барс? — раздался голос от двери. В проёме стоял Лёша Костров, уперев руки в бока. Рядом с ним маячил Костя Валуев — Вал, здоровенный детина с бицепсами, забитыми татуировками под стать барсовским, и Дилара Айдарова, заводная брюнетка, которая единственная не боялась орать на Барса, когда тот уходил в запой. — Опять пялишься на её фотку? — Дилара бесцеремонно выхватила телефон из его руки, но, увидев выражение лица друга, тут же вернула. — Дим, ну хорош себя изводить. Ты и так весь город перерыл. Частные детективы, деньги отца… ты хоть спишь? Барс ничего не ответил. Он затянулся, выпустив дым к потолку, и отхлебнул виски прямо из горла. На его широких плечах чёрная водолазка сидела как вторая кожа, подчёркивая рельеф мышц; рукав был закатан, обнажая руку, сплошь покрытую татуировками, — настоящий дьявол на «Харлее». — Я её найду, — голос звучал глухо, но с такой уверенностью, что Лёха с Валом переглянулись. — Родители сказали, что она уехала к бабушке. Только адрес ни хрена не дали. Я поднял все связи отца, пробил каждый город, где, блин, может жить какая-то бабушка. Ничего. Но я найду. Она где-то есть. Он не рассказывал им, что уже два года каждый вечер засыпает с мыслью, что Полина, возможно, уже и не помнит его. Или помнит, но не хочет видеть. Но где-то глубоко, под всей этой бронёй из пофигизма и высокомерия, жила уверенность: его маленькая Полина — нежная, добрая, иногда стервозная — не могла просто исчезнуть по своей воле. Что-то было не так. Дилара присела на подлокотник кресла и мягко тронула его за плечо: — Мы знаем, как сильно ты её любишь. Ты нам всё рассказал, Дим. И про первый раз в машине, и про то, как у вас было дома… Ты помнишь каждую мелочь. Барс рвано выдохнул. Он помнил. До дрожи в коленях, до спазма в горле. Тогда была осень. Его тачка стояла на пустыре за школьным стадионом. Полина в этой дурацкой клетчатой юбочке, из-под которой выглядывали худые коленки, сидела у него на коленях и дрожала. Она пищала, оглядывалась: «Дима, вдруг кто-то увидит? Мама убьёт». А он только ухмылялся, гладил её по спине, шептал на ухо пошлую хрень, от которой у неё загорались щёки, и одновременно был настолько нежен, насколько вообще позволяла его звериная натура. Он сходил с ума от каждого её вздоха, от того, как она вжималась в него, пряча лицо. Она была его личным спасением от всего дерьма: от отца, который не считал его сыном, от пустых драк, от бессмысленных гонок. А потом они лежали у него дома, сплетаясь телами, и она тихо смеялась, называя его Барсиком. И он готов был отдать жизнь, чтобы защитить её от всего мира. Вал кашлянул: — Слушай, может, хватит бухать? Поехали прокатимся на мотоциклах, ветер мозги прочистит. Лорд уже задолбался ждать, пока ты выйдешь из берлоги. При упоминании пса Барс слегка ожил. Стаффордширский терьер по кличке Лорд действительно сидел у двери и преданно бил хвостом по полу. Единственная живая душа, которая никогда не предавала. — Не сегодня, — отрезал Барс. — Завтра еду в соседний регион. Нашли какую-то Туманову Ларису, дальнюю родственницу. Может, она знает про бабку. — А если опять пустышка? — осторожно спросил Лёха. Дима посмотрел на него своими тёмными, почти чёрными глазами, в которых плескалась такая ярость пополам с отчаянием, что Лёха отвёл взгляд. — Значит, поеду дальше. Хоть до Дальнего Востока. Хоть в задницу мира. Мне плевать. Я должен знать, что она жива и у неё всё хорошо. И если хоть кто-то её обидит… — он не договорил, но костяшки пальцев на сжатом кулаке побелели. Дилара вздохнула: — Ладно. Мы с тобой до конца, ты знаешь. Поехали, помогу разобрать документы по твоему долбаному бизнесу, раз ты иначе не можешь. Когда они ушли, Барс остался один. Лорд запрыгнул на диван и положил тяжёлую голову ему на колени. Дима машинально почесал пса за ухом и снова закурил. На парковке стоял его мотоцикл — заведённый бизнес позволял гонять реже, но каждую ночь он всё равно выезжал на пустую трассу и выжимал газ до предела, надеясь, что страх скорости хоть на секунду вытеснит эту непрекращающуюся боль. Он помнил всё до дрожи. Её макушку, едва достававшую ему до груди. Её неуверенные пальцы, впервые расстёгивавшие его рубашку. Её тихое «Дима, я люблю тебя» после того, как они оба, обессиленные, лежали в его кровати, а за окном шёл дождь. Помнил её запах — смесь ванили и того дешёвого цитрусового шампуня, которым она мылась. И он не верил ни единому слову её матери. Полина ни за что не уехала бы, не попрощавшись. Значит, её спрятали. Значит, ему врали. И он вывернет этот чёртов мир наизнанку, но найдёт её. Чего бы это ни стоило. Бутылка виски опустела. Барс швырнул её в стену, и осколки разлетелись по дорогому паркету. Лорд даже ухом не повёл. Завтра — снова в дорогу. А сегодня он снова будет смотреть на чёртов самолёт в ночном небе и ненавидеть всех, кто посмел разлучить его с единственным человеком, ради которого он вообще научился дышать.