Мое солнышко

Глава 17. Кислый

Скрипнула входная дверь детдома, и из неё вышел парень. Высокий, сутуловатый, с крысиным лицом и жидкими светлыми волосами, собранными в низкий хвост. Он на ходу закуривал, лениво щурясь на солнце, и явно не ожидал увидеть во дворе целую компанию. Полина похолодела. За секунду до того, как её пальцы вцепились в рукав барсовской куртки, Дима заметил его первым и процедил сквозь зубы: — Чёрт. Кислый. Руслан Кисляк. Лайм. Барс дал ему это погоняло ещё в прошлом году на подпольных гонках — за вечно кислую рожу и манеру ныть, если проигрывал. Гонщик он был так себе, человек — ещё хуже. — О, Барс, — Лайм растянул губы в подобие улыбки и подошёл ближе. — Какими судьбами в этом гадюшнике? Кого-то сдаёшь или кого-то забираешь? — Мимо проезжал, — отрезал Дима, не сводя с него глаз. Лайм скользнул взглядом по компании: оценил Лику, задержался на Диларе, кивнул Валу с Лёхой как старым знакомым. И вдруг заметил Полину. Она сидела, вжавшись в бок Барса, и стала белее снега. Глаза расширились, губы сжались в тонкую нить. Она напоминала загнанного кролика. Лайм моргнул. Узнавание мелькнуло в его взгляде — быстрое, острое. Но он тут же напустил на себя равнодушный вид. — Ладно, бывайте, — бросил он, сплюнул на асфальт и, не оборачиваясь, зашагал к воротам. Полина проводила его взглядом и, едва калитка за ним захлопнулась, обмякла. Её трясло. Дима мгновенно развернул её к себе, вглядываясь в побелевшее лицо. — Поля. Полина. Солнышко, что? Ты знаешь его? Она молчала, судорожно хватая ртом воздух. Лика с Диларой переглянулись. Вал и Лёха подобрались, Егор напрягся. — Полина. — Он… — её голос сорвался, и она замолчала, уткнувшись лбом в грудь Димы. — Он — что? Поля, посмотри на меня. Она подняла глаза — огромные, полные ужаса и стыда глаза — и едва слышно выдавила: — Полгода назад. Он приезжал к своему знакомому… тут работает, то ли охранник, то ли кто-то… он поймал меня за душевой вечером, было темно, почти никого… — она заговорила быстро, сбивчиво, глотая слова, как будто боялась не успеть вылить это из себя. — Он схватил меня, зажал рот… Я пыталась кричать, а он сказал, что если пискну — сделает ещё больнее. Я вырывалась, он порвал на мне рубашку… Я ударила его коленом и убежала. Босиком. По стеклу. На лавочке стало тихо настолько, что было слышно, как ветер шевелит листву над головой. — Почему ты не рассказала? — голос Барса был ледяным, но не по отношению к ней. Он смотрел на неё так, будто сам сейчас сгорит от ярости. — Кому? — она горько усмехнулась, и в этой усмешке было два года одиночества. — Кому я могла рассказать, Дим? Воспитателям, которые сами смотрят сквозь пальцы? Медсестре, у которой вечно нет таблеток? Ты был мёртв, мама меня сдала, бабушка не знала, где я… Я просто заперлась в туалете и просидела там до утра. А на следующий день сделала вид, что ничего не было. Потому что если бы я начала жаловаться, меня бы снова упекли в психушку — «нестабильна, галлюцинации, мания преследования». Я уже проходила это. Я научилась молчать. Дилара тихо охнула и прижала руку ко рту. Лика застыла с побелевшими костяшками на сжатых кулаках. Вал шумно выдохнул и отвернулся к забору, потому что не мог смотреть на Полю без желания крушить бетон. Лёха сидел с каменным лицом, но желваки ходили ходуном. Егор, вечный шут и придурок, смотрел на неё и молчал — и это молчание было громче любых слов. — Где он живёт? — спросил Дима. Голос его звучал обманчиво спокойно. — Ты не… — Я спросил — где он живёт? — Я не знаю. Он приезжал к кому-то из персонала. Я не выясняла. Я просто хотела забыть. Барс молча притянул её к себе и обнял. Крепко-крепко, так, что она почти задохнулась. Одной рукой он держал её за затылок, второй — за талию. Его сердце колотилось как после гонки на пределе. — Я найду его, — прошептал он ей в волосы. — Я лично с ним поговорю. Он больше никогда к тебе не приблизится. Никогда. Слышишь? — Дим… — Слышишь меня? Никогда. Полина всхлипнула и кивнула. Лика первой нарушила тишину после. Встала, поправила волосы и произнесла ледяным тоном королевы, выносящей приговор: — Барс, когда поедешь с ним говорить — я с тобой. У меня есть туфли на шпильке. Очень острые. И я знаю, куда их вогнать. — Я тоже, — Дилара встала рядом. — Без шуток. — И я, — буркнул Вал. — Давно хотел набить морду этому крысёнышу. — Он на гонках мухлевал, — добавил Лёха. — Будет повод вспомнить. Егор просто кивнул. Полина смотрела на них — всех этих людей, которые знали её всего две недели, которые узнали о ней страшное и позорное, но не отвернулись, не осудили, а встали плечом к плечу — и по её щекам текли слёзы. Уже не от страха. От облегчения. — У меня никогда не было таких друзей, — прошептала она. — Теперь есть, — сказала Дилара и села рядом, положив голову Полине на плечо. — И мы никуда не денемся. Привыкай.