Мое солнышко

Глава 10. Каждый день

На следующий день солнце, редкое для октября, пробивалось сквозь голые ветки деревьев, когда чёрная тачка Барса замерла у ворот детдома ровно в одиннадцать. Полина уже ждала на крыльце, замотанная в его старую толстовку, и едва увидела знакомый силуэт за рулём — сердце сорвалось с места. Она подбежала, дёрнула дверцу, скользнула на пассажирское сиденье и тут же была притянута к нему для поцелуя — жадного, долгого, с привкусом утреннего кофе. — Доброе утро, маленькая, — выдохнул он ей в губы, оглаживая большим пальцем скулу. — Доброе… — она запнулась, плавясь от одного его взгляда. Дима завёл мотор, отъехал от ворот на каких-то двадцать метров — туда, где детдомовский забор скрывали старые липы — и заглушил двигатель. — Иди-ка сюда, — велел он, отстёгивая её ремень и легко, как пушинку, перетаскивая через консоль к себе на колени. — Дима! — взвизгнула Полина, упираясь ладонями в его грудь. — Мы прямо около детдома! Тут окна, люди ходят… — Тонировка, — коротко бросил он, перехватывая её запястья и заводя их ей за спину одной рукой, а второй уже пробираясь под толстовку. — Никто не увидит. А если и увидят — мне плевать. — Мне вообще-то нет! — пискнула она, но её тело уже предало её — само подавалось вперёд, искало его прикосновений. — Помнишь, как в первый раз у меня в машине? — его голос упал до шёпота, и Полина судорожно вздохнула. — На пустыре, за стадионом. Ты тогда тоже дрожала и шипела, что увидят. Зато потом выла от удовольствия. Я помню каждый звук. Каждый чёртов стон, солнышко. Горячие пальцы уже прокладывали дорожку по её животу вниз, к краю джинсов. Она заёрзала, всхлипнула: — Дим, правда, не надо, тут же… Но пуговица предательски щёлкнула, молния поддалась, и он прижал ладонь туда, где уже было горячо и влажно. Полина задохнулась, уронив голову ему на плечо, и её протесты превратились в невнятное мычание. Барс целовал её висок, щёку, уголок дрожащих губ, а пальцы двигались ритмично — то скользили вдоль складочек, то надавливали на самую чувствительную точку, заставляя её выгибаться дугой. Он знал её тело лучше, чем она сама, и спустя два года ничего не забыл. — Тише, тише, малышка, — уговаривал он, чувствуя, как она закусывает его плечо сквозь куртку, чтобы не закричать. — Я держу тебя. Всё хорошо. Отдайся мне. Давай, солнышко, отпусти себя… Я хочу видеть, как ты кончаешь для меня. — Я… не могу… тут слишком близко… — она всхлипывала, но её бёдра уже двигались навстречу его руке, ногти впивались в его плечи. — Можешь, — выдохнул он, ускоряя темп и надавливая именно там, где нужно. — Ты моя девочка. Моя умница. Давай, кончи для меня. Я два года мечтал снова почувствовать, как ты сжимаешься вокруг моих пальцев. Ну же… И Полина сломалась. С протяжным, задавленным стоном, который она спрятала в изгиб его шеи, её тело выгнулось и забилось в оргазме — ярком, ослепительном, первом за два года. Барс держал её крепко, гладил по спине, шептал нежности и не убирал руку, пока не почувствовал, что последние судороги наслаждения отпустили её. Она обмякла, совершенно без сил, и расплакалась — тихо, беззвучно, просто от переизбытка чувств. — Ну-ну, — он прижал её к себе, укутывая полами своей куртки, как в кокон, и принялся целовать мокрые щёки. — Вот и всё. Ты молодец. Моя сладкая, маленькая, любимая девочка… — Нас могли увидеть, — прошептала она всё ещё с дрожью в голосе. — Не увидели. Я всё просчитал. Я тебя никому не покажу, кроме себя, — он усмехнулся и добавил чуть громче, уже обычным тоном: — Ну как, больше не будешь спорить, когда я говорю, что тебе нужно расслабиться? Полина слабо стукнула его кулачком в грудь, но тут же благодарно уткнулась носом в его шею. Через пару минут, когда дыхание выровнялось, он отвёз её обратно к воротам, и она пошла к себе — на ватных ногах, а в кармане толстовки снова лежала его кредитка, которой она так и не воспользовалась, но теперь она точно знала, что сделает это. Хотя бы ради того, чтобы увидеть его улыбку.