Мое солнышко

Глава 5. Фудкорт

Живот Полины предательски заурчал. Громко. Так, что даже сквозь гул торгового центра этот звук пробился в уши Барса, и он замер прямо у эскалатора. Она вспыхнула до корней волос, готовая провалиться сквозь кафельный пол, но Дима только усмехнулся — той самой ухмылкой, от которой у неё когда-то внутри всё переворачивалось. — Та‑ак, — протянул он, резко меняя траекторию. — Сначала еда, маленькая. А потом уже всё остальное. Когда ты ела нормально в последний раз? Полина замялась. В детдоме кормили по расписанию, но сегодня она пропустила и завтрак, и обед — сначала не было аппетита, потом эти дуры потащили в торговый центр. Барс всё понял без слов, по одному её виноватому взгляду, и его челюсть сжалась. Фудкорт встретил их шумом, запахами китайской лапши, бургеров и корицы. Дима усадил её за столик у панорамного окна, скомандовал: «Сиди. Никуда не уходи», — и исчез в лабиринте раздач. Вернулся он через десять минут с подносом, который ломился: рамён с яйцом и свининой, пицца «Маргарита», салат «Цезарь», картошка фри, два куска чизкейка, латте для неё и чёрный кофе для себя. Плюхнул всё это на стол и сел напротив, подперев кулаком подбородок. — Ешь. — Дима, это слишком много, я не… — Я сказал — ешь. В тебя сейчас влезет больше, чем в моего Лорда. Я смотрел. Она невольно улыбнулась — впервые за долгое время. Взяла пластиковую вилку, ковырнула салат. А потом, под его пристальным взглядом, начала есть. Сначала медленно, потом всё быстрее — голод взял своё. Он сидел, пил горький кофе и смотрел. Не на толпу, не на телефон. Только на неё. Как отвыкший от солнца человек смотрит на рассвет. Где-то между пиццей и латте она начала говорить. Сначала тихо, запинаясь, потом слова полились рекой — она рассказала всё. Про мать, которая смотрела на Андрея влюблёнными глазами и не замечала, как дочь вздрагивает от его прикосновений. Про то, как объявили, что Барс разбился насмерть. Про истерики. Про психушку — галоперидол, ремни на запястьях, белый потолок, в который она выла по ночам. — А потом, — её голос сорвался на шёпот, — я пыталась… в ванной. Лезвие стащила у санитарки. Просто не могла больше, Дим. Тебя нет, мамы нет… я подумала — зачем всё это. Меня откачали. Перевели в детдом. И вот. Она не успела договорить. Барс рванул её со стула прямо через стол — посуда звякнула, кто-то ахнул, — и пересадил к себе на колени, сгребая в охапку с такой силой, что дышать стало нечем. Одна рука легла на затылок, прижимая её лицо к его груди, вторая обвила талию стальным кольцом. — Ты… — его голос дрожал от едва контролируемой ярости пополам с ужасом. — Ты хоть понимаешь, что я бы сделал с собой, если бы ты… если бы тебя не откачали? Ты, чёрт, моё солнце, моя единственная причина не сдохнуть во всех этих драках и гонках. Не смей. Никогда. Слышишь? Он не кричал — это было бы легче. Он шипел сквозь зубы, уткнувшись носом в её макушку, и гладил, гладил по спине, по волосам, словно пытался стереть два года боли одними прикосновениями. — Дурочка моя маленькая. Моя нежная, глупая девочка. Я два года искал тебя. Два года. Бизнес отца, связи, частные детективы — всё ради того, чтобы найти. Мне говорили — она уехала к бабушке. Адрес не давали. Отец твой… отчим этот, сука… он знал. Я уверен, что знал. Я каждый чёртов день просыпался с мыслью, что где-то ты есть. Живая. И если бы я узнал, что ты… Он осёкся, не в силах закончить. Просто прижал её крепче, и Полина почувствовала, как его сердце колотится под толстовкой — тяжело, быстро, будто после гонки. Она гладила его по спине, по плечам, таким широким и родным, и слёзы — уже другие, не горькие, а облегчённые — текли по щекам. Потом, когда оба немного успокоились, он рассказал свою версию. Как мать повесилась. Как отец сделал ДНК-тест и нехотя признал. Как Барс влился в бизнес — не ради денег, а ради ресурсов. Чтобы искать её. Как объездил соседние регионы, поднимал базы данных, давал взятки ментам. Как возвращался пустой и снова уходил в запой, пока Вал, Лёха и Дилара не вытаскивали его из этого дерьма. — А сегодня, — он хмыкнул, — отец заставил приехать на деловую встречу. Здесь, на верхнем этаже. Какие-то партнёры, скука смертная. Я шёл с неё, злой как чёрт, и вдруг смотрю — в этой чёртовой игрушечной лавке стоит девочка. Маленькая, светленькая, гладит медведя. Думал — всё, у меня глюки от недосыпа. А потом ты повернулась, и я увидел глаза. Твои глазища голубые, которые мне два года снились. Она всхлипнула и уткнулась носом в его шею, а он взял с подноса кусочек чизкейка и поднёс к её губам: — Давай, открой рот. Я тебя два года не кормил. Нагонять буду. Полина послушно откусила, а потом взяла картошку фри и сунула ему в рот, засмеявшись сквозь слёзы. Они сидели на одном стуле, обнимались, кормили друг друга, как два идиота, и им было плевать на весь мир. У Барса разрывался телефон. В кармане вибрировал без остановки: сначала Лёха, потом Вал, потом Дилара, снова Лёха — видимо, кого то волновала прошедшая встреча отца, кто то просто переживал. Сообщения сыпались градом. Дима даже не посмотрел на экран. Вытащил телефон, положил на стол экраном вниз и придавил сверху тарелкой. — Плевать. Полина улыбнулась — та самая нежная улыбка, от которой у него когда-то сердце останавливалось. — Дим… — тихо начала она, и он сразу напрягся по тону, — мне нужно вернуться в детдом. К девяти вечера. Правила. У меня ещё три недели до восемнадцати… потом можно будет уйти. Барс отстранился, заглянул в её лицо. Его пальцы сжались на её талии, но голос остался спокойным: — Три недели. А потом ты моя. Официально. По документам. Я сниму тебе квартиру, дом — что захочешь. Будешь жить со мной, с Лордом. Никаких детдомов. Никаких возвращений к мамочке и её мужу. Ты слышишь? — А эти три недели? — прошептала она. — А эти три недели я буду приезжать каждый день. К воротам твоего детдома. И если эта твоя директриса хоть слово скажет — я куплю весь её чёртов детдом и устрою там мотошоу. Поняла? Полина засмеялась, уткнулась лбом в его плечо. Плюшевый медведь сидел рядом на соседнем стуле и грустно свисал лапами, но теперь он смотрелся не одиноко, а уютно. Как маленький свидетель их воссоединения. Она ела чизкейк с его рук, он целовал крошки с её губ. Впереди были сложные три недели. Но Полина Туманова впервые за два года знала точно: она больше не одна. И вечером, лёжа на жёсткой койке детдома, она будет не считать дни до свободы — она будет ждать завтрашнего дня. Потому что завтра за ней приедет Барс.