Сверх обычая

Первые два курса ученик считается младшим. Вторые два — старшим. Нашей с Элли связи изначально отведено было пару лет. Вскоре я должен был выпуститься — покорять мастерством толпы простолюдинов и налаживать быт с наставником. Переехать полностью из пансиона под его крыло. Переехать теперь с новым опытом, который дал мне дерзновение мечтать… поколебать когда-нибудь чопорное целомудрие, преодолеть иерархическую стену. Теперь ведь я умел отдаваться! А от наставника никогда и помыслить не мог что-нибудь «брать»… Конечно, подобными размышлениями с Элли я не делился. Он оставался единственным моим партнёром и должен был чувствовать себя таковым — не только физически. Или, как я любил шутить, не только в дУше, но и в душЕ. Да, санузел оказался лучшим местом для избегания всевидящего ока надзора. Хотя нам хотелось, конечно же, испытать не только гладкость кафеля и брызги тёплой воды, но и мягкость матраса и нежный шёлк простыней. Впрочем, их заменяла нежность стонов, мягкость прикосновений. Наша страсть привносила элемент комфорта в любой антураж. Но я не гнушался опробовать и другие ландшафты. Мегаполис Эдем высокотехнологичен, закован в стекло и бетон, но пансионат для айдолов расположен практически на лоне природы. На окраинах неплохо научились воссоздавать натуральный вид. Насадили путаные сады, запустили реки, в них — рыбу. Почти как нас, ангельских мальков, в своё время запустили из нижнего мира в Эдем. Запустили и формируют. Обучают — утверждённым традициям и негласным обычаям. Согласно одной из традиций несколько раз в год устраивался пикник. Сначала игры на свежем воздухе. А как стемнеет — танцы вокруг костра. Пение. Всем весело, все заняты. Можно и улизнуть. Можно нашарить взглядом златокудрую макушку — золотом от костра так и брызжет среди группки младших. Нашарить рукой тёплое пожатие ладони. Элли знает, чего от меня ожидать. Думает, что знает. Сегодня он ошибётся. У меня в кармане брюк припрятан секрет. Но сначала нужно отвести его подальше — вглубь парка, прочь от костра и от аллеи с фонарями. За тёмные стволы и густые кусты. Хорошо, что в Эдеме круглогодично отлажена комфортная температура. Вечер разливается неощутимым теплом, только рано сгустившаяся тьма напоминает об осени. — Элли, сегодня старший хотел бы попробовать кое-что особенное. Доверишься? Или мне приказать? Вдруг стало досадно, что приходится объясняться с Рафаэлем как с равным, поэтому впечатление неуверенности я постарался испортить последней фразой. Но Элли на такие мелочи больше не обижался. Думал, что знает меня. — Что ты хочешь приказать? — обернувшись, спросил с улыбкой. С готовностью — принять и исполнить приказ. Я нашарил в кармане пакетик, вытряхнул цветные таблетки на ладонь. Жёлто-красные круглые капсулы притворялись светлячками. Блестели янтарём желатина. — Что это? — Элли чуть хмурился, но не ожидал дурного от меня. Зря? — Примешь — узнаешь. — А ты? Вместо ответа я закинул один шарик в рот. Раскусил, ощутив мятную вязкость. Сладко-горькое онемение. Рафаэль, не задумываясь, повторил за мной. — Что это? — повторил вопрос, когда спрашивать было поздно. — Шпанская мушка, — смешком сорвался заготовленный лживый ответ. — Что?.. Издеваешься! — Ну, по сути-то, она и есть. Читал же Маркиза? Говорят, он был неудачливый испытатель… А эдемские мастера наловчились добавить составу свойств, о которых он только мечтал. — Зачем, Глори? — Голубые глаза показательно закатились. Показалось, что негодование подкрашено учащённым дыханием. — Как будто я и так не… — «И так» — неинтересно. Показалось, что дослушивать вовсе необязательно. Элли рядом — тёплый, податливый — не для того, чтобы с ним говорить. А чтобы приземлить на опавшую листву — мягко, плавно — как сияющий золотом лист. — Элли… Я хочу тебя всегда, — шептать в кленовый сироп шелковистых прядей. — А сегодня… я хочу показать тебе это полностью. В полную силу. Чувствуешь? Прижатая к паху ладонь должна была ощущать скорость и интенсивность пробуждения желания. Прижатая к паху ладонь ощущала изнывающий трепет под пленом брюк. — Да. Ох, да!.. Но это слишком, Глори! — Элли жалобно хмурился и ёрзал под покрывающей эрегированный член рукой. Успевал и мой член наглаживать. Не торопился избавить нас от одежд. — Ничто не слишком. Элли, желанный мой… — шептал я и, слегка изменив позу, повалил его навзничь, прикосновения рук заменяя трением друг о друга подпитанных зельем эрекций, а слова заменяя впивающимся, высасывающим душу поцелуем. Мы только и умели целоваться так. — А-а… — стонал Рафаэль, отрываясь, — а как же… Как ты хочешь сегодня? — Долго. Много. Глубоко, — шептал я, между поцелуями вклинивая подражающие соитию толчки. Одежда — преграда, но не помеха. — Нет, я… Имею в виду… кто кого? Ох, я подозревал, что его тревожит! Младший ведь так и не исполнил пассивную роль. Он и не должен был! Хотя… старший тем более был не должен. Но Элли зря опасался, что я воспользуюсь дурманом, чтобы сорвать цвет невинности. — Я. Тебя. — Впечатывая в губы паузы, я смеялся: — Съем живьём, если не прекратишь задавать такие вопросы. Снимай штаны! Помогая стянуть с него брюки, я любовался затуманенным вожделением в его глазах. Любовался сочащимся влагой членом. Предвкушал, как слижу солоноватый жемчуг — каплю жизнетворного секрета, уже выделившегося в принудительно доверчивом ожидании ласк. Я знал, что на самом деле Элли готов отдаться, что подхлёстывающее действие снадобья совсем сводит его с ума. А между тем он всё ещё искренне трепыхается, опасается вовсе не для виду. И голос неподдельно смущённый: — Я… не готовился. Ну… там. — Элли. Помолчи. Иначе придётся тебя всё-таки заткнуть. А я не хотел бы так скоро… И разговаривать я больше тоже не хотел. Я хотел заглотить ствол до основания, хотел подавиться — до слёзного рефлекса — впуская в горло. Хотел… Но пока лишь облизывал губы и придерживал пальцами ствол. Подул на головку холодной струёй, как на кипящий чай. Член дёрнулся от одного дыхания. Элли выгнулся. — На самом деле… Ты знаешь, я не против. — Знаю, — последнее, что он услышал от меня в ближайшие четверть часа. Впоследствии рот был занят. И я делал именно то, чего так желал. Действие афродизиака не ускоряло разрядку, но обостряло ощущения до предельного максимума. Но вызывало такую жажду, что она становилась болезненной и не угасала, не давала забыть о себе ни на миг. Чтобы отвлечься от ноющей плоти, я ещё увлечённей терзал плоть ублажаемую. По всей длине ствола скользили губы, сводило челюсть, но это только радовало меня. — Глори!.. — задыхающееся требование с трудом пробилось в сознание. — Я тоже хочу. Тоже хочу… сосать. Не получилось усмехнуться — рот занят. Зато легко вышло изменить позу. Приспустить брюки. Славные шестьдесят девять не подведут. Элли даже удобней — голова запрокинута, а я, насколько бы ни был одурманен, не позволю себе излишне глубокого движения. Пока не почувствую, что этого хочет он сам. А он захотел — подумать только! — сам захотел сосать.