Сверх обычая

В общем, мы неплохо проводили время. Я не исправлялся. И не спешил испортить его. Если вы понимаете, о чём я… Не знаю, что стало преградой в большей степени: его подчинённая готовность на всё и моё желание идти наперекор или… Может быть, имела место обыкновенная неуверенность в себе. Теперь-то я могу вам признаться честно. Тогда — не посмел бы допустить даже наедине с собой! Но, может быть, научившись соитию в пассивной роли, я не был уверен в своей способности — или лучше сказать, в своём праве — на активную роль. Будто бы тот, кто однажды обозначил раскладку, кто однажды подставил себя, не должен быть тем, кто потребует соразмерный ответ. Сложные измышления, но подсознательно тогда казалось, будто все акты в пассивной роли приобретут характер платы — за будущую активную роль. А я уверен был, что отдавался честно! Что хотел только этого от золотистого моего. Что изначально мог настоять на обратном, но обернул принуждение щедрым даром. И не собирался отзывать его. Такие вот сложные выкладки. Что думал об этом Элли, понять было проще. Чем дальше, тем больше им овладевало разочарованное унылое опасение — он не желанен мне так. Возможно, Рафаэль изредка позволял себе утешиться подозрением, что его старший не очень-то способен на актив… Но со мной подобными мыслями, естественно, никогда не делился. Элли делился со мной только непринуждённой радостью. Естественностью стремления. Полнотой желания. Элли делился тесными объятиями в кафельном обрамлении, жаркими поцелуями под прохладными струями, изобильным семенем, которое потом со смехом смывалось тёплой проточной водой. Но однажды водные процедуры надоели вкрай. Я придумал, как испортить глазок камеры так, чтобы наблюдатели не сразу заподозрили подвох. Достаточно набросить кусок ткани, а потом изобразить, что он попал туда случайно, при уборке, и, неведомо как, так всю ночь незамеченный и провисел… Правдоподобность? Не слишком заботила. Озабоченность другого рода требует жертв. Требует — окончательной проверки тревожащего вопроса. Сможет ли старший отыметь своего младшего? Растворить остатки невинности не в чертогах стерильности, а в искусственных перинах и шелках? Вопрос этот не озвучивался явно, но Рафаэлю сразу пришёл на ум, как только он заметил приготовления. — Значит, сегодня не в душ, — пробормотал не вопросительно он, оценивая обмотанное вокруг камеры гнездовье. — Рискнёшь?.. — Насколько я знаю, сегодня секьюрити нет. Камеры просто пишут… — Я слегка лихорадочно ухмылялся, пожимая плечами. — Так что среди ночи к нам с проверкой никто не нагрянет. — А я не об этом… — теперь тонко-ласково насмехался Элли. С иезуитской деловитостью, и словно бы невзначай, он поигрывал с широким воротом, оголяя плечо. Он постреливал голубоглазостью. Приглушённая подсветка придавала оттенок золотистой зелени льдистым чистым радужкам. Рафаэль потеплел со мной. Рафаэль давно и полностью искусился. Оставалось только зафиксировать факт. Актом. — Младший много себе позволяет — вечно как не в себе. Младший много болтает — как не в себя… Столь старательно изображая зловещий тон, я уверенной поступью надвигался ближе. Намекающий курс — к кровати. Скрывающая неосознанную самим собой растерянность бравада — на лицо. Младший, правда ведь, так много себе позволяет! Смотреть в глаза совсем бесстрашно. И, поигрывая пуговицами и поясом, — деталь за деталью — одежду с себя снимать. В предвкушении не опасаться, что поспешность обнажит не вполне возбудившуюся плоть. Со мной рядом Рафаэль возбуждался вполне. И возбуждал. — Старший… позволит произвести процедуру разрядки? — заигрывал. — Старший хочет получить удовольствие? — Рафаэль!.. — я одёргивал безнадёжно. — Элли, — он поправлял. — Для тебя просто… — Просто — неинтересно, — шёпот на ухо, руки на ягодицы. Я решил брать быка за рога. Так это говорится? Я решил — и плотнее прижал к себе обнажённое желанное тело. — Глориэль… — выдохнул он с перепугу полное имя. Поправим: — Для тебя просто — Глори. И немножечко помолчим. Слившись в поцелуе, опустимся на кровать. Непривычная мягкость увлекает провалом. Волнует упругостью — то ли шторм, то ли штиль. И барахтаются только наши сердца… Языки в жадном танце. Органы наслаждения пока бездействуют в томлении, но приводят в смятение целые организмы. Организмы двоих, стремящихся слиться зачем-то… Не для продолжения рода. Не для вечной любви. Нарушая обычай умышленно, но нечаянно подкрепляя устав… Думали ли мы, к чему приведёт такая взаимность? Такое слияние. Неспроста ведь педагоги «не одобряют» контакт. Неспроста дома ждёт непорочный наставник. Длительная связь между ангелами практически невозможна. Если вы не ученик и учитель. Если вам недостаточно запятнанных грязными делишками ученических общих двух лет… Нет, не думали. И к лицу ли принципиально асексуальным и природно андрогинным юношам совершать столь порочный акт — не гадали. Рафаэль не выглядел порочным, раскрываясь — взглядом и объятиями, — раздвигая ноги, привлекая к себе… И вкус поцелуев пропитался не опасливым гаденьким страхом подростка, которого могут застигнуть в стыдный момент, — пропитался всеобъемлющим доверием и уверенностью в правильности творимых дел. Я не мог не заразиться этим умиротворением. Я не медлил больше, отпуская движения рук в вольный бег. Автоматике пальцев лучше известно — как нашарить и открыть флакон смазки, как скользящим прикосновением подготовить бесхитростный путь. Рафаэль лишь вздохнул порывисто. — Наконец-то! — улыбнулся, поясняя смущённо: — Знал бы ты, сколько раз я тренировался! Можешь не осторожничать так… И опять спрятал лишние слова в поцелуе. И от насмешливого удивления спрятался — моего. Знал, что́ я мог бы ответить на подобную предусмотрительность! Знал, что не получится и не нужно спрятаться от свершающегося проникновения — члена в анус. Лицом к лицу. Глаза в глаза. Неестественность? Неестественность положения не пришла бы в голову, настолько природным казалось каждое движение и каждый вдох. Каждый выдох — беззвучным или озвученным стоном сотрясал реальность. Каждый толчок — высекал искру и вышибал дух… Соединились накрепко. Напрочь. Поступательные фрикции только закрепляли момент — не ближе, не дальше, а именно так. Принимающая плоть обхватывает средоточие наслаждения. Подающий не владеет собой, позволяя губам целовать, а пальцам ласкать незадействованную в соитии твёрдость. Проще говоря, не мог я не ублажить Рафаэля ещё и вручную. Хотя чувствовал, что он готов кончить и так. «И так» — неинтересно. Нам в ту ночь было интересно вполне. Без ролей и иллюзий. Без снадобий и ограничений. Элли отдавался и принимал. Я… собственно, тоже, но по-другому. Отдаваясь моменту, я принимал его тело и его удовольствие в дар. Я совсем позабыл, перепутал и переставил для себя все слова и роли. — Глори… О, Глориэль!.. — выдыхал он почти с рыданием и сминал между пальцами шёлк, пока мои пальцы окроплялись перламутровым семенем. Пока мои фрикции достигали кульминационного скачка. Квантового, можно сказать, схлопывания реальности. — Элли-Элли-Элли, — бормотал я, себя не помня. И неведомо что вырвалось вслед: — Люблю… Вырвалось, вместе с пульсирующим исторгающимся наслаждением. Наполняющим его изнутри. И меня вложившем в него.        — Что случилось потом, Глориан? — Фаэрон не узнаёт свой приглушённый голос. Все в аудитории затихли, провалившись в чужое прошлое. А ему критически важно вернуться и услышать финал: — Почему тебя распределили в демоны? И что стало с Рафаэлем? — Никакого скандала не произошло, если тебя это интересует. — Глориан пожимает плечами, отстукивает хлыстом в ритм слов: — Проверили гормональный баланс — что-то понижено, что-то повышено… Задатки на лицо! Распределили сюда. — А Рафаэль? — Тоже не захотел оставаться в Эдеме. Один. — Ты говорил, он не пал… — Однажды он покинул Эдем, не дожидаясь проверок. — Как?.. Куда оттуда можно уйти? Глориан отмеряет время щелчками. Глориан режет правду улыбкой: — Надеюсь когда-нибудь это выяснить. Рассказы об истинной страсти — не главное занятие в моей жизни. — Ты… его ищешь? — Всегда искал. Однажды нашёл. И опять найду.