Чаяния и отчаяние

      Конечно же Манджиро выбрал паром! Смиряться с внезапным присутствует едкой двухметровой занозы в своей заднице он был не намерен, а потому понадеялся утопить мерзавца с первым же удачным для убийства моментом. Ещё лучше было бы организовать несчастный случай и позволить аллигаторам растерзать порядком поднадоевшего человека, тогда и комар носа не подточит. Такемичи же, вновь отдавшегося во власть впечатлений, коварство молодого господина было неведомо. И потому, полагая, что всё хорошо, он наслаждался каждым мгновением речной прогулки. Если бы он был художником, то обязательно зарисовал каждый кустик, каждое деревце, каждый цветок и сорняк. Вокруг царствовала природа. Буйство зелени и рушило все представления о том, что в таком месте найдётся уголок для цивилизованного общества. Хотелось и самому одичать, избавившись от навязанных правил и нужд, стать свободным, очиститься. Погрузиться во всю эту тину, которую раздвигал нос кораблика, и грести по воде, то и дело поднося руки к лицу, дабы вдохнуть первозданный запах реки, пока ещё достаточно чистой, чтобы пахнуть собой, а не отходами с фаюрик. Такемичи был очарован! Продвигаясь взглядам по свисающим с деревьев тяжёлых шапок листы и растений-паразитов, он представлял, каково это — приподнять их рукой, будто копну роскошных волос. Будет ли подобная крона на ощупь сухой или влажной, мягкой или же жёсткой. Пальцы так и чесались попробовать всё на ощупить. Но, увы, приходилось хвататься лишь за перила, переминаясь с ноги на ногу и раскачиваясь, как, бывало, ребёнок, у которого неудержимая энергия так и плещет за борт. На пароме проводили что-то вроде экскурсии, но, решившись послушать её, Такемичи быстро пришёл в уныние, ибо сейчас, когда ты находишься далеко от городов, от человеческих построек, от шума машин хотелось слушать именно что про флору и фауну, а не богатых властителей мира сего, кои, не щадя живота своего, денно и нощно заботились о благах обычных гражданских. Проплывая болота, богатые торфом и слякотью, было странно слушать о море из хлопка на акрах и акрах плантаций, выращиваемом в строгости и порядке, сажаемом и собираемом в срок. Здесь же, в этих непролазных лесах, всё росло и гибло согласно своим правилам, без выверенных в записной книжке сроков или надзора big daddy.       Поворотов на прекрасной голубой ленте (на деле зелёной, но тут уж без разницы, картографам виднее) было не счесть! Ещё в городе (который, увы, пришлось миновать слишком быстро, толком и не осмотрев ни то что достопримечательности — попросту поглазеть по сторонам и, возможно, посетить пару лавок или кварталов вне основной улицы) Такемичи увидел, что паромов у пристани несколько и они отправляются друг за другом с небольшим, для этого транспорта, промежутком по времени, но стоило погрузиться в королевство нависающих крон и повышенной влажности, как паромы теряли друг друга из вида. Капитаны, видно, давно помнящие о том, с какой скоростью где надобно идти, не спешили нагонять товарищей впереди и не отставали от графика настолько, чтобы корабль показался уже сзади. Это создание уединения, ощущения, будто во всем людском мире осталось лишь одно это судно, дополнительно стимулировало воображение. И Такемичи фантазировал. О том, как решил бы ограбить местных сербов, будь он пиратов; о том, как придётся кидать копья и стрелы, доведись ему стать индейцем; о том, как, спешившись, начал тянуть за собою ретивого жеребца, не желающего (и молодец) добровольно заходить в столь опасное место, где легко можно увязнуть. Ах, мечты! Как прекрасны они, и какой безобразной выставляют реальность, далёкую от них. Час шёл за часом. Наступило время обеда. Манджиро, как дорогому гостю, полагались все самые лучшие явства, что только мог предложить местный шеф-повар. Сервировка, посуда, салфетки — всё на столе и без еды было само по себе волшебно, а уж с началом подачи, когда вокруг стола, за который Манджиро не пожелал садиться один, а где Такемичи, там с недавнего времени умещается и тушка Ханмы Шуджи, так что, словом, когда вокруг их стола забегали дисциплинированные официанты с зализанными волосами и чёрными бабочками, и наступила подача блюд с грациозностью, подобной лебединой, Такемичи откровенно растаял. От предоставленного вина парня размазало окончательно, и он, с долгими томными вздохами признавался в любви ко всему, что увидел, очаровывая речью обоих своих компаньонов. Туман в голове не мешал ему в запоминании лиц, лишь облегчал восприятие действительности, так что Такемичи не стал спрашивать, откуда вино и почему его подают им открыто, если оно в стране под запретом. Странность, на которую он мог бы обратить внимание позже и которая объясняла, почему их потом в открытую, сейчас воспринималась им как часть местного колоритного свода правил в подаче еды и напитков. Может быть в Америке всегда было принято различать вино по чайным чашкам из чайных же чайников? Может быть чашки эти вовсе не чайные, а как раз-таки винные, а чай подают в, например, блюдцах и разливают из соусников? В Японии для саке тоже отводилась специальная посуда. Так почему в других странах должно быть иначе? Ох, сколько всего ему ещё предстояло узнать, сколько требовать уразуметь! Такемичи готов был открыть всего себя, посвятив изучению новой культуры, потому как ему нравилось здесь, пусть и видел он всего ничего. Его будоражило уже одно понимание того, насколько обширны здесь территории суши, по которым они ехали несколько дней почти что без пауз. На японских островах так не получится: придётся пересаживаться с поезда на корабль, а с корабля вновь на поезд, чтобы объехать хотя бы только основную четвёрку. Давно стоило преодолеть Тихий Океан, чтобы оказаться здесь и узнать, что весь день можно идти только вперёд и всё равно не увидеть ни краешка моря! Не фильтруя свои мысли от речи, Такемичи выкладывал всё и сразу, о чём только успевал думать, прежде чем, перебив сам себя, он начинал говорить что-то ещё, ведь произносимые слова подтолкнули его сознание к новым ассоциациям. — А я бы хотел когда-нибудь побывать на японских островах, — вставил чуть менее мечтательно, но столь же искренне Шуджи, качая чашку в руках так, будто она была бокалом без ножки. — Кенчин рассказывал, что там весьма красивые виды, особенно из машины, когда едешь вдоль гор с одной стороны и берега на другой. — О, я не знаю, ибо сам не выходил за пределы фабричного городка, но раз Кен настаивал, то доверимся его суждению. Пусть временами он настоящий сухарь, ценитель прекрасного из него вышел вполне себе неплохой. Госпожа Эмма, на которой он вскоре женится, настоящая красавица, пусть и не отвечает всем стандартам японской женственной красоты! — Вы так считаете? Я видел её лишь однажды, но тогда она не показалась мне кем-то, заслуживающим подобные хвалебные оды. Девка как девка. Без обид, Майки, — с запозданием попросил он о чужой милости. — Но, если всё-таки вы решите обижаться на мою правду, то я скажу вам, что, как брат упомянутой дамы, вы не можете быть целиком беспристрастным в вопросе обсуждения красоты. — Отнюдь. Из-за нашего кровного родства кому, как ни мне, беспристрастно судить о её красоте, ведь мною, в таком случае, не владеют гормоны и желание обладать, комм грешат все мужчины в отношении предмета своего воздыхания, — выразительно посмотрев в сторону Такемичи, он заслужил приподнятую бровь и снисходительный взгляд. Сам парнишка был слишком занят, или делал вид, что это так, новым блюдом в новой тарелке. Жареная лягушка под соусом в окружении листьев салата. Мужчина, снявший железный купол с тарелки, сказал, что мясо у этих существ весьма нежное и буквально тает во рту. Французкая кухня всегда роскошна и элегантна. Такемичи отрезал кусочек лягушки в момент взгляда своего господина, а когда тот отвернулся и продолжил ответ, а взглядом удостоил его на сей раз и сам Шуджи, парень блаженствовал в пробе и выглядел слишком хорошо, чтобы так просто выкинуть из головы его образ. Вилка, чуть давящая зубчиками на нижнюю губу, расслабленный, чуть плывущий в дурмане из дофамина и алкоголя взгляд, подсвеченные солнцем из окон столовой вихрастые волосы, чей беспорядок иные называли бы творческим. Ох, как было бы сладостно быть этой вилкой или тем мясом, что он прожёвывал. Как хотелось протянуть руку и, повернув к себе за подбородок лицом, приникнуть к солёному маслянистому рту. И плевать, что мужчина, главное — какой! Шуджи, как и большая часть мужчин, пусть некоторые и пытались отбрехаться от этого, приняли бы у себя в постели человека с любым набором половым органов, лишь бы тот соответствовал основным вкусам во внешности и требованиям по душевному наполнению. И Такемичи блестал как телом, так и характером. Дело, как говорится, оставалось за малым. Всё равно Шуджи планировал отвратить парня от Майки, так почему бы не привязать попутно к себе? Возможно, для Такемичи это будет обмен шила на мыло, но мужчина способен приложить сил ровно столько, чтобы сгладить возможные острые углы в новой комбинации. Конечно, он не подарок, но он и не собирался себя парню дарить. Так… позволить иметь в виду. Паром шёл всё дальше, спускаясь вниз по реке. Находившиеся на нём двое уходили всё дальше в свои мысли, что темнели, сгущаясь тучами над головой не подозревающего ни о чём паренька. До падения в воду оставалось треть часа, до прибытия к Орлеану — полных три.