Чаяния и отчаяние

      Настала пора послеобеденных танцев и Такемичи познакомился с таким жанром как джаз. И тем, что Манджиро счёл оный полной безвкусицей, пока слуга стоял подле него с краю платформы, смотря на то, как одни люди хило играют, а другие ещё более лихо отплясывают. Ничего общего с теми танцами, которые показывали грациозные гейши или размеренные, заточённые в одну роль, артисты театра, и тем сладостней Такемичи было смотреть на такой взрыв эмоций, тем строптивей он казался самому себе и хозяину от желания самому вступить в общий гвалт. Шляпы, подтяжки и полы костюмов странным образом находили своё место в движениях, заставляя скользить взглядом по ним, принимать во внимание то, что они существуют. Танец, казалось, возвеличивал тело и то, что люди носили на нём. Полы юбок взметались и ходили волнами, многочисленные шёлковые чулки, ради создания которых они в том числе и привезли нити, собранные с сотен тысяч коконов шелкопрядов людьми и машинами, встречались с многочисленными хлопковыми штанинами. Вынырнув из толпы на мгновение, Шуджи перекатил шляпу с плеча на плечо и, водрузив обратно на голову, с достаточно броской галантностью протянул руку. Возможно, будь Такемичи полностью трезв, то прижался к перилам и не позволил куда-либо себя утащить, но он был пьян, весел и сам бы хотел инициировать подступ к толпе, так что руку он принял охотно, вкладывая свою ладонь в другую не столько как женщина, сколько как простой парень. Шуджи и не ждал иного, дёрнув на себя Такемичи так сильно, что тому почти удалось столкнуться с его грудью, но каким-то образом он избежал этого и упал, закрученный волчком, на чужой локоть. Губы сложились в удивлённую «о?», мир несколько покачнулся и завибрировал, поскольку теперь он был поглощён шумом толпы и движений, но мужчина как уронил его, так и поднял, вновь вскружив, во всех смыслах, голову. То, почему люди двигались столь легко и ни один не стоял долгое время на месте, Такемичи понял по тому, сколь непросто на нём было бы оставаться с ногами, что постоянно то в воздухе, то в сильной тряске. Коленки шатались, причудливым образом ходя из стороны в сторону, а в партнёре, что не отпускал руку, можно было обнаружить опору, которая вытягивала и самостоятельно же погружала обратно в любое движение со смещением центра тяжести. Такемичи казалось, будто он влез на карусель, где, чем дальше от центра, тем движение медленней, а чем ближе — быстрее. Возможно, они пересекли зал с дюжину раз, но в постоянном потоке отследить то появляющийся, то исчезающий край перил с Манджиро или другими путешествующими водой пассажирами с другой стороны, было непросто. Такемичи понимал лишь в моменте, что они где-то ещё, а потом, оказавшись в совсем ином месте, забывал тут же. Конечно потом он сумел бы воспроизвести каждое мгновение в памяти, отложив эмоции и своё состояние, дабы те не мешали, но пока что этого никто не требовал от него, и парень вовсю веселился. В конце концов каждый смертный имел право на отдых и капельку счастья! Бусы, перья, цепочки, цветы, бахрома — всё кружилось, пестрело, светилось и добавляло шум песне. Цокающие по дереву каблучки поднимали из недр сознания дополнительно пьянящие пузырьки. Такемичи ощущал себя сотню раз встряхнутой бутылкой шампанского, пробку которой вот-вот сорвёт, ибо пломба куда-то исчезла. Тело и слушалось и не слушалось одновременно — раньше такого с ним не было, чтобы кости словно чесались и что-то бурлящее поднималось из низа до самой макушки. Поток хлынул за край с откинутой головой и заразительным смехом, когда музыка оборвалась столь внезапно, что все, кто как мог, постарался сдержаться и не кинуть танцпол, выпав из рук или же уронив сотанцора. — Восхитительно, — произнёс Такемичи, задыхаясь, дрожа и потея. Музыка возвратилась и паренька опять притянули повыше, чтобы смотрел прямо, но не резко, а медлительно и тягуче, позволяя наконец выровнять дахание более-менее. — Mon cher, tu as tout à fait raison, — низко, вибрирующе и гнусаво, почти без акцента. И только тут до Такемичи дошло, что случилось, что происходит, и куда их такая завязка ведёт. Но он… — Délicieux. …ничего не мог с этим поделать, потому что хотел ощутить на себе всё, что ему решат дать, предложить, подарить. Губы, жаркие и сухие, коснулись костяшек руки чувственно и интимно. Секунда поцелуя растянулась на вечность. Пары кружили вокруг в новом танце, пока Такемичи сгорал от чего-то, что рвалось изнутри, разрушая сердце и лёгкие, всю его грудь. Взгляд, острый и золотой в отблесках света, пронзал душу насквозь. И, слава всем богам, пока Такемичи не успел испортить момент стыдом или отказом, Шуджи, незаметно приблизившись как-то слишком вплотную, шепнул ему в самое ухо. — Я могу спасти тебя, если ты готов стать свободным. Здесь-то отказы и стали излишними. Манджиро ожидал их у тех же перил, недовольно нахмурившись. Его слуга так набесился в танцульках, что теперь ноги едва ли держали его, оттого он припадал то и дело на предложенную в качестве якоря руку наёмника, следовавшего на почтительном расстоянии чуть позади. Приподняв шляпу в приветствии, будто они не виделись не далее как минут десять назад, мужчина помог Такемичи доковылять до перил и практически пасть на них, опасно до середины почти свесившись за борт. Такемичи смеялся и лыбился, продолжая напевать мелодию, под которую только что лихо отплясывал. — Вам стоило танцевать с нами, — донёсся откуда-то сверху голос мужчины. — И выставить себя на посмешище, вместе с этой кучей обезьян? Ну уж нет, — молодой господин был непреклонен. Такемичи, сфокусировав взгляд на рядящем в воде отражении их парома, задумался, был бы готов он остаться, реши Манджиро измениться? Реши он проникнуться этой культурой, дать Такемичи побольше личного пространства, не настаивать на том, что приходится ему не по нраву? Был бы готов Такемичи с ним подружиться, будь у Сано поменьше претензий к свободе и отличающихся от его мнениях? Возможно, паренёк смог бы любить его так же нежно, как Чоджи, касаясь без опасений, что его руки сцапают и не отпустят, как бы он не рвался назад. Возможно, он бы улыбался почаще, без страха быть впечатанным в стену, застигнутым врасплох, облитым неподвластной ему похотью, от которой хочется натереть всё тело мочалкой раз сто, а то и все двести. Такемичи смотрел в воду, замечая сиранновато подвижные брёвна, которые не просто колыхались на поверхности реки, а подступали всё ближе и ближе. Должно быть те самые аллигаторы, на которых хотел поохотиться Шиничиро, ради которых они с Манджиро выбрали путь по Миссисипи, а не железной дороге. Животных как будто примагничивало к борту и, приглядевшись, Такемичи увидел на ярусе ниже мелькающую руку, выплёскивающую что-то быстрым движением за борт. Это… кровь? — Такемучи! — Пацан! Мир слетел и встряхнулся. Такемичи ощутил боль от удара. Раздались брызги. Кто-то кричал, женщины подняли визг. Такемичи пытался подтянуть руку к затылку, которым ударился о перила яросом ниже в падении, но его пленители не позволили, уволоча в кромешную тьму. — Стреляйте, стреляйте же! — Человек за бортом! — Мамочки, да они же его разорвут! — Не стрелять, вы убьёте его! — Держите его, он собирается прыгнуть! — ТАКЕМУЧИ!!! Кровь окрасила зелёную воду в бурый, а хищники, наступая друг на друга и пытаясь всем скопом оторвать себе кусок побольше, превратили спокойную гладь в настоящее мирное поле из зубов и когтей. Туши скользили вверх-вниз, раздирая, теперь уже было ясно как день, человеческий труп на шматы рваного мяса. Никто бы не выжил в той бойне, никто не успел спасти выпавшего и никто не дал прыгнуть за борт явно богатому джентльмену. Стоило толпе понять, что выпал какой-то жалкий слуга азиат, как весь хай поутих и мужчину, с белым как мел лицом, даже попеняли за то, что поднял панику. Подумаешь, простолюдин! Да таких в каждом городе как грязи — можно легко нанять нового. Если бы кто-то развлекался тем, что провозил на борту статую из светло-серого бетона, разодетую по последней моде в элегантный костюм, Манджиро рядом с ней показался бы точной копией. Человеческие черты сошли на нет, лицо стало маской, эмоции закупорились, оставив лишь скорбь и тлен. Шуджи покорно стоял рядом всё оставшееся время пути, не произнося ни единого звука. Губы его были сжаты в плотную линию, взгляд безучастным, руки заложены за спину, как у иного учёного во время созерцания выведенных на доске формул. Паром причалил и люди повалили на берег. Экипаж не стал торопить Манджиро, что, казалось, застыл на века и теперь будет у них местной достопримечательностью. Отойдя подальше от люда на пристани, паром двинулся в сторону судоходной базы на этом же берегу, чтобы заправиться. Из чужих на борту остались лишь эти два азиата, которых не беспокоили, ибо выглядели те больным образом, чтобы обещать потревожившим их много проблем. — Я любил его, — смотря в пол, вымолвил Майки. Шуджи скосил на него взгляд, но комментарии оставил при себе. — Он был нужен мне. Закрыв руками лицо, младший глава клана якудза вздохнул тяжело и отчаянно, сгорбившись и приняв вид такой маленький, хрупкий, внушающий жалость, что иной бы точно купился. Шуджи остался у такой перемене прохладным. Когда руки Сано отнялись от глаз, перед мужчиной вновь сидел расчётливый бизнесмен. — Какая глупая смерть. И это было единственным, что Манджиро мог бы сказать напоследок тому, по кому страдал с юности. — Пошли. Потому что его чувства, в отличии от тех, что внушал всем своим естеством Такемичи, являли собой фикцию. Именно так ему и доложит мужчина, когда встретит парнишку в одном из подпольных спикизи, предварительно поцокав сочувственно над его шишкой и выслушав извинения подчинённых (коих было куда больше, чем хоть кто-нибудь из приезжих мог подумать, ведь у Шуджи была целая жизнь на создание собственной армии в рядах Аль Капоне) не сумевших словить паренька должным образом. — А теперь, потеряшка, — молвил он, — добро пожаловать, наконец, в Штаты! Ханма Шуджи, к вашим услугам. По лицу Такемичи скользнула понимающая усмешка. Он начинал привыкать к вульгарному символизму в словах своего эксцентричного ангела-хранителя. — Ах да, вы не можете пока что представиться… Но ничего, я обязательно подберу наиболее подходящее имя для вашей персоны! — Право слово, ну какой же болтун!