Чаяния и отчаяние

      Обещание заполучить от бесконечного созерцания воды за бортом морскую болезнь так и не смогло отвратить молодого человека от того, чтобы глядеть за ограду перил, выискивая где-то там, на краю горизонта, родной край страны, где он жил вот уже с четверть века безвылазно, и которая, к его грусти, скрылась от глаз наблюдателей вот уже с полчаса как. Эта пропажа печалила тем сильнее, чем отчётливей он осознавал, что проведёт на большом расстоянии от жилища, пожалованного ему господином, никак не меньше трёх месяцев, а то и более, если у младшего господина на вверенном участке случится проблема, либо же, наоборот, столь значительный прогресс, при которых отъезд самых верных слуг, так и так, окажется нежелательным. Его старшему товарищу, уже пару раз побывавшему за границей в сопровождении господина, было легче переживать разлуку с домом, даже не смотря на то, что, в отличие от более младшего компаньона, он оставлял в тех краях невесту. Такемичи, а именно так звали того, кто ушёл в свои тяжкие думы о путешествии, казалось, что чужое спокойствие, уверенность и желание встретить любые трудности с горящим взглядом и высоко поднятой головой проистекают от данного перед самим выездом обещания господина Сано обвенчать младшую госпожу, миловидную Эмму, с ним, как только их группа вернётся обратно с новостями об успехе проведённой кампании. Такемичи не мог понять лишь того, почему на роль одного из сопровождающих младшего господина избрали его, чьё владение английским оставляло желать лучшего, а о французском и вовсе говорить нечего. Драконы-близнецы искусно говорили на выше обозначенных, как на родном, поразив экипаж корабля ещё при загрузке багажа, когда вскрыли гнойник из насмешек, звучащих чрезвычайно услужливым тоном при иных пассажирах, более низкого статуса чем тот, кого они сопровождали, и от того не обученных тонкостям сленга и брани в достаточной мере, чтобы оказаться в удручающем положении людей высмеянных и об этом не ведающих. Иным словом, не беря во внимание полсотни погрузчиков и пару дюжин людей, пожелавших сменить тех, кто уже давно не был дома из-за работы, двух верных псов молодому господину хватило бы за глаза, но тот, проявив обычный для себя (и как всегда неуместный для прочих) эгоизм, пожелал увезти Такемичи с собой. И желание своё выражал в столь яркой и бурной манере, что по цеху, где Такемичи (спрятавшийся от гнева главы за первоначальный отказ) параллельно с лелеемым внутри сердца недоумением чинил так некстати вышедшее из строя оборудование, стремительно разошёлся слух, будто бы они с младшим Сано любовники. Каким унижениям подвергался парнишка, пытавшийся отрицать наговоры, и упоминать стыдно, ведь негоже вкладывать в чистый рот сквернословия, сказанные в избытке не самых светлых чувств другими людьми, дабы самого себя не омрачить скверной. Короче говоря, от продолжения своих злоключений Такемичи спасло лишь самое скорое отправление корабля, но и оно ему было не в радость. Младший господин поставил его в столь неудобное положение, что Такемичи даже не сумел заставить себя переброситься с ним парой слов сверх положенного его статусу слуги: сухого приветствия и заверений в том, что разместился в каюте он со всеми возможными там удобствами.       В пути предстояло плыть сорок дней, если погода пожелает быть самой приятной, и, перейдя с волн на рельсы, проехать на поезде ещё чуть более трёх: от Сан-Франциско до Нового Орлеана, что располагались друг от друга на внушительном расстоянии в весь материк (ибо же находились они по разные стороны оного).       Читая о путешествиях, более молодая версия Такемичи в своё время грезила о романтике индейцев с ковбоями, о пиратах на шхуне, о мечах и винтовках. Вплетая в непослушные вихры перья от птиц, находимых на улице, покрывая голову грязной тряпкой, изымаемой то из стирки, то с чужого плеча, цепляя большие шляпы на волосы (и, от несоизмеримых размеров, лицо, чем лишая себя зрения и повышая вероятность столкнуться и врезаться), мальчишка играл то за краснокожих защитников памяти предков, то за морских чёртов, верить которым нельзя никогда, то за погонщиков стада, так лихо седлающих диких мустангов и свирепых быков, что впору было увериться не столько в бесстрашии, сколько в бессмертии седаков (либо же, как говорила его маменька, глупости, рождённой из пустой самоуверенности, а потому влияющей весьма пагубно на здоровье ковбоев и решивших стать ими юнцов). Сейчас же молодой человек понимал, что видеть он больше месяца будет одно и то же, одним и тем же питаться и разговоры водить на темы, так схожие между собой, что сойти с ума может случиться и раньше прибытия в скалы, где стоны природы превращаются в чудное пение дев, окрещённых сиренами.       — Не вешай нос, — подбодрил парня Такаши.       — Всё равно там бы ты стал изгоем, — дополнил Кен, за что получил весьма ощутимый тычок, но о сказанном не пожалел. Считая, что чем раньше Такемичи поймёт положение вещей, тем лучше для него же, мужчина, высокий как многолетнее дерево, положил пудовую ладонь на плечо молодого приятеля. — Мой брат прав в том, что грустить об отъезде не стоит.       — Независимо от причины, — подчеркнул тот.       — Шутки молодого господина всегда так обидны, что мне впору было бы родиться девушкой, чтобы вволю наплакаться из-за них, чего мне, однако ж, не полагается, раз я мужчина, — с грустью ответил товарищам Такемичи. — И, если позволите, я хотел бы иметь возможность печалиться хоть бы так, чтобы далее стало легче. А совсем перестать думать о том, как болезненны чужие проказы, я не могу, уж увольте! Не настолько я сильный, как вы, чтобы сплетни и колкости огибали меня, как непоколебимую скалу шумные реки.       — Даже вода камень подтачивает, — заметил Такаши, взглянув на погрузчиков, что сейчас, свободные от приказов начальства, разбрелись кто куда. Один из них стоял у перил, не так далеко, как хотелось бы Такемичи, чтобы чувствовать себя более уединённо, и царапал углём сложенные на руках листья. Парень запомнил его ещё с пристани, где Такаши обмолвился с тем парой слов, заставив верзилу с несколько странноватыми волосами, чёрными и отливающими синевой моря, просиять лицом и расправить плечи. Пожалуй что единственное, чем Такемичи мог пригодиться в поездке своему господину, это памятью лиц и, если услышит, имён, а также всех обстоятельств и времени, сопутствующих встрече.       — И что бы это могло значить? — без настроения вопросил он, с недовольством отмечая тот факт, что зарисовывает силач их компанию.       — Что все мы люди, подверженные страстям и эмоциям, — важно отметил Такаши. — Не замыкайся в обидах, но и не прекращай чувствовать, коли склонен к такому. Мой совет не запрет, а напутствие. Будь отходчивым, и стойкость сама найдёт путь в твои разум и тело.       И с такими словами он отбыл, уводя за собой, как собачку на привязи, любителя помарать чистый лист. Такемичи же оставалось смириться с тем, что не все понимают, насколько ничтожно его положение, чтобы считать, будто одной силы воли ему за глаза хватит в борьбе со всякой напастью, и неприятности начнут отскакивать от него, как прорезиненные детские мячики от стены из завода (данное зрелище можно было наблюдать при выходе на обед в дни без осадков с небольшого балкончика у аварийного выхода на втором этаже, чем Такемичи и занимался, попутно вспоминая себя в эти годы).       Поглядев на него с прищуром и подумав о чём-то своём, второй брат-дракон утянул парня подальше от шума, сказав: «Повторим-ка мы с тобой базу общения, honey». И последовал за своими словами нагрузкой на память такой силы, что Такемичи на следующий месяц и думать забыл о печалях, вспоминая (и то — мимолётно) о горестях лишь за ужином, куда всякий раз без приглашения наведывался молодой господин, дабы осведомиться о самочувствии вверенных ему старшим братом людей.       Были в том месяце у Такемичи и другие заботы. Опозорившись с тем, что принял Гавайи за Штаты, поскольку не знал о надобности в дозаправке машины углём, поскольку считал по простому маршруты доставки прямыми, теперь он по сто раз на дню сверялся с маршрутом дальнейшим, выслушивая рассказы Кена с Такаши о том, каково им придётся в Нью-Йорке, куда, как оказалось, они поедут сбывать шёлк, оставив Манджиро на попечительство (или, скорее уж, Такемичи на его) паренька.       — Сойдёте вы здесь, — тыкал по карте с цветными квадратами успевший порядком подзагореть от морского солнца и ветра Кен. — В Мемфисе, на самом краю штата Теннесси. И поедите по дороге через Миссисипи до Луизианы, либо по реке с тем же названием — тут уж как решит Манджиро: оставаться на колёсах до самого порта или же перейти на паром. Оба маршрута возможны и занимают сравнительно равный промежуток времени в пути. Говорю тебе об этом сразу, поскольку в прошлый раз, когда я сопровождал господина Шиничиро, тот от досады чуть не пальнул в сопровождающего, посмевшего не сообщить ему о возможности прокатиться по водам, кишащим аллигаторами. Как я понял с его слов, он собирался на них поохотиться, и только спешка спасла нас от того, чтобы действительно собраться выслеживать бедных тварюшек. И я не могу быть уверенным в том, что старший брат не поделился планами с младшим, а Манджиро, как ты знаешь, только повод дай покуражиться, да чужие нервы на кулак намотать. Пусть мы с ним и молочные братья и уже почти родственники, полностью закрыть глаза на грехи его я не могу, пусть и смотрю сквозь пальцы на многое. Так что, мой друг, держи рот на замке, а ушки на макушке: не напоминай ни о чём, чтобы не спровоцировать череду приключений на свою голову, но ежели так случится, что отвертеться не получится, будь готов принять любую напасть как подобает мужчине, и не впадай в отчаяние: в нём окажемся мы с Такаши, ежели прибудем с торгов в город до вас, чего, как ты уже должно быть уразумел, случиться при удачном стечении дел ну никак не должно, ведь ваш путь куда как короче.       Голова Такемичи пухла, настроение с каждой подобной новостью чахло, но товарищи тут же умело поднимали его вновь, рассказами в тишине да украдкой за десяток минут до отбоя. Из них Такемичи узнал более полную биографию Эммы и женщины, являющейся ей кровной матерью, которую парень так ни разу вживую и не узрел. Зато теперь стало понятно, отчего у девушки имя совсем не японское и внешность с выражениями куда более броские, чем у иных сдержанных обычаями дам.       Слушая о любовных похождениях самого старшего господина, из тех, кого успел застать и запомнить парнишка с начала службы семье, уже отошедшего от дел и проводящего дни в безмятежности на двоих с пассией, Такемичи во снах начал грезить о том, как и сам повстречает красавицу с внешностью не такой, к каким успел привыкнуть, с нравами более яркими, телом подвижным и языком, от которого он будет понимать, дай бог, половину, если не меньше, и всё равно улавливать суть, ведь будут они говорить о любви и о чувствах, ибо влюбятся безвозвратно с первого взгляда, и оторвать с того момента их друг от друга будет нельзя. Срастутся они как ладонями, так и сердцами, стопы их будут направлены в светлую даль совместного будущего, и в уши их будут втекать одни только заверения о счастливой судьбе молодых всеми знакомыми, поздравления и обещания заполучить парочкой новобрачных самый роскошный дом с многими акрами плодоносной земли где-нибудь в… Далее фантазия пасовала, поскольку Такемичи не мог пока толком представить себе жизнь в Штатах или же жизнь в Японии, если Манджиро не сумеет его от себя отпустить, отдав в полное владение роковой красотке, покорившей любимейшего из слуг. Прийти к выводу, что «будет как будет» Такемичи не мог, а потому просыпался каждое утро с чуть нервным подёргиванием и бегающим взглядом, за которым таились измышления о своей участи, если Манджиро всё-таки даст ему вольную или же, наоборот, скорее застрелит слугу, чем разрешит коротать свой век вдали от него. Что-то в привязанности к нему у молодого Сано было такое, от чего Такемичи частенько хворал душой и бесился, но никак не довольствовался и не стремился хвалить себя за какие-то черты, годами побуждающие хозяина искать с ним частых встреч на рабочем месте и вне его, побудившей и теперича взять с собой в путешествие, как любимого мишку ребёнка. Что-то было в таком пристрастии нездоровое и, в некорой мере, отвращающее Такемичи от дарующего ему непомерную ласку, как бы ни был он за неё благодарен. И чем старше они становились, тем более навязчивым Манджиро себя выставлял, как будто иные заботы в его, щедрой на споры, конфликты и битвы за власть, жизни напрочь отсутствовали.       Хорошо, что Судьба была благосклонна ко всем своим детям, а оттого, отсыпав сполна счастливого созерцания одному, она принялась за плетение долгожданной страсти другого.