Чаяния и отчаяние

      Красный цвет в полотне появился столь резко, но с тем же естественно, что Такемичи на первых порах принял его за желание дружбы, и лишь со временем свыкся с порочными мыслями о признании в страстной влюблённости. Но обо всём по порядку!       В порт Сан-Франциско они прибыли куда раньше, чем Такемичи уже смел надеяться, поскольку с попавшего в шторм судна берега не было видно практически до момента стыковки первого со вторым. Почти снеся волнами подбежавших к нему портовых рабочих, пароход пришвартовался и люди принялись носиться с палубы на пристань и обратно в попытках понять, как следует обойтись с пассажирами и весьма ценным грузом, поскольку дождь и следующая от него сырость способны весьма пагубно сказаться на комфорте одних и сохранности другого.       Помощь поспела, откуда не ждали (во всяком случае, уж точно не Такемичи). Сбежав из вокзала, на выручку прибыли сотни рабочих с повозками и навесами. Такемичи во все глаза таращился на слаженную работу, казалось бы, мало понимающих друг друга людей, поскольку говорить на языках друг друга они могли весьма скверно. Но вот не прошло и часа, а они с корабля переместились под кров тёплого паровоза. Только Манджиро с Кеном и кем-то ещё задержались на улице, промокнув до нитки, пока проверяли, чтобы каждый вагон как следует затворили и развесили по дверям пломбы из стали. Но стоило им зайти в вагон к Такемичи, как тот понял, что более никого из знакомого персонала не видит. Все семьдесят с небольшим человек каким-то образом успели раствориться в общей суматохе погрузки, и теперь парень, два его старших товарища и господин Сано были вынуждены оказаться в окружении весьма разношёрстной компании, забившейся в вагон следом за старшими в звании. Секунда, и поезд тронулся с места, а Такемичи открыл рот, приготовившись забросать всех многочисленными вопросами, но, прежде чем он сумел выбрать из мешанины первейший и его сформулировать, голос подал тот, кто обходил вагоны с Сано на равных (а не как в таких делах, даже при спешке, было бы принято — за плечом). Встряхнувшись, сняв шляпу и поклонившись (впрочем, без особого почтения), он выдал:       — Ma chère просил передать вам: «и какого дьявола вы не в Сиэтле, уважаемые?».       Отдававшийся как никогда прежде изучению английского языка на протяжении последнего месяца, Такемичи, если бы держал в руках чашку, так и обронил бы её на произнесённом без всякого чувства стыда «бабнике», а уж во время цитирования чужого негодования и вовсе предпочёл за лучшее тотчас лишиться возможности слышать, и обязательно прикрыл бы уши руками, не онемей он всем телом от такой наглости в изъяснениях, ставший не в силах не только поднять к лицу руку, но и вовсе двинуться с места на дюйм.       — Схожий вопрос прислал и ваш сводный брат из Ванкувера практически сразу же после того, как я отбил обоим джентльменам телеграмму с тем, что вы наконец вошли в портовую зону.       Покосившись в сторону недоумевающего слуги, Манджиро достаточно холодно ответил, что Изане с головой хватит и того груза, что довезёт, если уже не довёз, до Канады пароход, что вышел из Иокогамы всего на день позже их самих, а с Теттой Кисаки он никаких соглашений не заключал, так что пусть хоть весь изведётся, виня Сано в несправедливости, предвзятости или фаворитизме, но Манджиро с ним в этот раз иметь дел не намерен.       — А ваш покорный слуга нынче, значит, в фаворе? Ну-ну… — насмешка над попыткой сдержать самообладание кольнула Манджиро, казалось, едва ли. Но стоило незнакомцу, всё ещё не назвавшему своё имя в присутствии Такемичи, бросить такой же взгляд в сторону его самого, а потом, как будто бы что-то уразумев, перемениться в лице и вернуться к Манджиро взглядом куда более понимающим, и всё ещё довольно лукавым, как господин Сано мгновенно застыл, темнея лицом, каменея руками и всем своим видом обещая внезапный, как он умел, удар с разворота за любое неосторожное слово. Но мужчина, как будто, и вовсе не удостоил такую перемену вниманием, улыбнувшись широко и весьма искренне двум другим сопровождающим, не поскупившись в конце речи даже на то, чтобы панибратски закинуть на плечо Кена длинную руку, такую же мокрую, как и весь он. — В любом случае, рад всех вас видеть, господа хорошие! И, смотрю, среди вас даже новенький есть! Представите или я сам подойду, раз уж он забился в угол и вот-вот потеряет сознание то ли от моего вида, то ли акцента, то ли ещё по какой глупейшей причине?       — Болтун, — заключил Такаши и уселся за ближайший стол у окна, раскрыв свежий номер местной газеты и перестав обращать внимание на что бы то ещё ни было.       Далее произошло что-то странное. Высокий (а был он повыше чем сам Рюугуджи) мужчина преодолел разделяющее их с Такемичи расстояние всего в несколько своих шагов и, пока он склонялся, вновь снимая с себя шляпу, и, прижимая предмет гардероба к груди, протягивал руку, господин Сано дёрнулся так, будто хотел выхватить из чьей-нибудь кобуры пистолет и снести голову наглому человеку.       — Ханма Шуджи к вашим услугам, сэр, — завёл он с таким тоном, как будто отдал должное вкуснейшему из выпитых за жизнь виски, а не исторг пространное обращение. — С врагами палач, — и тут он, положив шляпу на стол, внезапно, как будто опомнившись от забытья, снял перчатку с одной руки, — с друзьями — сам ангел, — с другой. И протянул левую для пожатия во второй раз.       Такемичи пришлось в ответ дать свою и претерпеть сильное, весьма крепкое, тёплое и слегка влажное рукопожатие, и только после столь непривычного ритуала, ему было дозволено обратить внимание на узор с обратной стороны ладони, сложившийся в иероглиф «спасение», как только назвавшийся Ханмой Шуджи повернул свою руку той частью вверх, так при этом и не выпустив из хватки хищника руку слуги. Кисть правой руки, приложенная к груди в жесте глубочайшего почтения, носила на себе символ «наказание». И, опустив взгляд на бёдра, Такемичи как будто только теперь заметил с обеих сторон револьверы, которые этот человек носил явно не просто так, красоты ради. Из-за наклона вперёд и отведения руки для пожатия из-за края куртки выглянула ещё одна кобура с пистолетом поменьше, что давало понять: ведущая рука у мужчины всё-таки правая, пусть он и подал другую. Возможно, во всём этом был какой-то символизм, но Такемичи на данный момент был слишком сбит с толку напором цунами по имени Ханма «к вашим услугам» Шуджи, чтобы осмысливать отдельные части сего многословного шторма.       Поняв, что так и не назвал себя, и лишь потому его руку удерживают в плену, он, со сжавшимся горлом, кое-как произнёс:       — Такемичи… из семьи Ханагаки… по материнской линии.       — Чуднó, — руку его встряхнули ещё раз, как бы закрепляя результат, и наконец выпустили. Мужчина выпрямился во весь свой немаленький рост и, оправив куртку, пошёл к остальным пассажирам вагона, оставив, однако ж, на столешнице шляпу с перчатками. Такемичи понял зачем только в момент, когда Шуджи, раздав поручения на, кажется, как минимум трёх языках, вернулся к нему и — вот ужас! — оттеснил Манджиро, буквально зажав у окна. — В первый раз здесь?       Горло вновь сковал спазм, потому Такемичи только и оставалось, что качнуть головой, соглашаясь.       — Что ж, в таком случае мне стоит попросить прощения за погоду, которая не позволила вам рассмотреть всю доступную на причале и из перрона красу этого города! Так как шторм пришёл с моря и усиливался день за днём, ни одно из судов так и не подошло к порту, и вы стали первыми за три дня, кто отважился. Ну, с вашей-то миссией оно и ясно: следует торопиться и ни минуты не терять зря. Кстати, — теперь он обращался к господину Сано, — именно потому, когда вы так и не явились к границе с Канадой, Кисаки забил тревогу. Три дня слал телеграммы чуть ли не каждый час, вопрошая, не прибило ли где-нибудь ваши бренные тушки? Ха-ха! И я всякий раз отвечал: «пока что без трупов, ma chère». И он, по своему обыкновению, ерепенился лишь сильнее. С Нью-Йорка ведь именно ему да Курокаве приходят известия с тем, как ведут себя нынче цены на рынке. Представьте себе, — и он вновь повернулся к слуге, — пару недель назад из-за Индии рухнули цены на хлопок. Не завидую нашим плантаторам! Дай бог, вышли с продажи в ноль, но, с большой вероятностью, ушли всё-таки в минус, поскольку я слышал, что парочка продала Аль Капоне ценные бумаги, а ещё человек десять набрали кредитов, дабы попытаться закрыть дыры в бюджете хотя бы на ближайшее время до следующей волны урожая. Как они будут выкручиваться дальше, даже представлять не решусь: возможно, объявят банкротство. Кисаки рвал и метал, что именно вы не забрали себе ту партию за бесценок, раз уж у нас соглашение. Мы бы и сами её могли выкупить, но Аль Капоне велел сидеть смирно и не рыпаться понапрасну. И хлопок, уж извините, достался китайцам. Мне думается, что это была одна из его разыгранных партий, чтобы умаслить соседей. В конце-концов, он ведь и с ними дела вести хочет. Повезло, что вы застали меня, а я вас. Уж как соскучился по милому Кенчину — сил моих нет! А так бы сослали меня сразу в Нью-Йорк или Нью-Орлеан, дабы бродить по Чайнатауну и набираться опыта. Язык у меня их сейчас слабоват, конечно, но на практике всегда легче познавать тонкости, так ведь?       Сражённый лавиной информации, из которой он мог понять дай бог половину, Такемичи только и успевал, что кивать, когда говоривший просил подтверждения. Вопрос, который он успел вставить скорее от шока, нежели прямого интереса, во время прерывающего тираду глубоко вдоха рассказчика, уже мгновение спустя сделался глупым и неуместным, и мысленно парень корил себя за него. Но, тем не менее, Шуджи ответил. И выглядел до того самодовольным, как будто получил самую высшую форму признания, а не сглупившего повторюшку в бездарные слушатели.       — Вы владеете китайским?       — О да! На данный момент это седьмой язык, к изучению которого я подхожу со всем тщанием. Понимание — ключ к успеху. И, как подобает человеку с верхушки, я отдаю всего себя на расширение влияния себя и моего прекрасного господина. В конце-концов, чем сильнее наше племя, тем устойчивей будут и ваши позиции на чужой территории. Так ведь, Ма-а-айки-и-и? — имя, с которым он обратился к Манджиро, звучало чужим, но в устах Ханмы Шуджи — привычным. Тот явно частенько использовал подобное искажение при общении, и не ездил по ушам другим столь вульгарными вольностями. Судить о таком Такемичи мог по тому, как ни Манджиро, ни братья-драконы и ухом не повели. Никто не напрягся, не дёрнулся и не сжал челюсти (сверх того, что уже было, поскольку язык болтуна и сам по себе был без костей, что уж тут про имена говорить) или кулак. И Шуджи, никем не прерванный, завершил: — Воистину, ваш союз с Аль Капоне заставляет людей ожидать лучшей жизни! То количество спиртного, что я углядел, выше всяких похвал. Да потечёт живительная вода по засушливым рекам страны от города к городу!       Такемичи, не видевший ни одной коробки с саке и иным алкоголем, подобного паса не понял, но уточнять (пока) не решился. Поначалу следовало узнать о другом и, как только поезд совершил свою первую остановку спустя три часа, парень, почти сведённый с ума болтовнёй Шуджи и тем, как фамильярно он общался с их молодым господином (находясь в явном статусе ниже, чем тот, к кому обращался), подсел к Кену, тасующему колоду. Иные игроки, как и прочие, высыпали из вагона ещё до полной остановки состава, стремясь уберечь товар от любых посягательств воришек извне.       — Кто такой Аль Капоне?       — Местный воротила. Как наш Шиничиро, если будет угодно.       — То есть, все эти мужчины — якудза?       — Местные для своего обозначения используют слово «гангстеры». Но, да, есть у них нечто схожее с нами. И всё-таки разница велика. Мы, якудза, часть страны, часть народа. Гангстеры, как бы не уверяли в обратном, — клещ, пьющий кровь до момента, пока не взорвётся. Аль Капоне сумел расширить влияние благодаря сухому закону, который царит тут уже шестой год. По глазам вижу, что ты не понимаешь, о чём я. Поясню: в этой стране запрещено употребление, хранение и производство алкоголя. Так что мы сотрудничаем с Аль Капоне в том, что с нашей стороны идёт выпивка, которую он щедрой рукой выносит народу через спикизи (считай их подпольными публичными домами, если вновь не понял, о чём я), а с его — информация и куда более лучшие условия для торговли, чем у наших конкурентов. Сколько такие поезда, как этот, пытались ограбить — но эти парни своё дело знают и не дают. За шесть лет, что мы с ними сотрудничаем, ещё ни разу ни один тюк не украли. Да, были случаи, когда шёлк сгорал. Но тут уж вопросы к составу и летящим искрам, а не людям, на нём едущих. Всё же вагоны из дерева, пусть и с каркасом из металла, а шёлк с деревом, как ты знаешь, горит диво как хорошо! А уж с бухлом… Ты, верно, растерялся, когда потерял из виду наших парней, да и всех тех, кто помогал загрузить шёлк в вагоны. Им было поручено развести алкоголь по стране своим ходом. Пытались мы уже возить и одно и другое совместно, и вышли одни лишь убытки, ибо от сухости помещений для шёлка алкоголь улетучивается, и в ином случае дополнительно способствует возгоранию.       Такемичи внимал, запоминая всю доступную информацию, и, заметив, что они вновь начали набирать ход, а в вагон, вслед за Манджиро, принялись один за другим запрыгивать гангстеры, решил прояснить последний момент насчёт их пути, который интересовал его в данный миг:       — А почему мы, как предполагал Кисаки, о котором столько раз успел упомянуть господин Ханма, не причалили к Сиэтлу? Как я понял с его слов, так было бы проще да и быстрее. Но вы с Такаши с самого начала твердили об отправлении из Сан-Франциско, а я по незнанию и не спросил, почему наш маршрут выстроен именно так, а не иначе?       До того как ответить, Кен поднял взгляд и посмотрел на что-то за спиной Такемичи. Задрав голову, парень обнаружил, что над ним возвышается Шуджи, сухой и серьёзный.       — Дело в том, мистер, — ответил заместо знакомого Шуджи, — что, пускай мы и сотрудничаем, но мы не товарищи и не друзья. Ваш старший подставил нас, как позже объяснял, ненамеренно, но мы всегда платим по счетам, и потому отплатили ему той же монетой. Не удивляйтесь и не надумайте лишнего: мы не крали товар, нет-нет, и даже не угрожали ни одному из ваших болванчиков у нас под крылом. Мы промолчали. Кисаки смолчал. И привёз шёлк, который ушёл с молотка за ничтожную, в то время, цену. Зона его ответственности — пути от Сиэтла. Вот вы и стали работать то с Курокавой, как только он присоединился к нашему делу, то со мной. Признаюсь, подобное внимание мне весьма льстит. Но и я не сдержусь, если кто-то из вас сделает то, что даст повод сомневаться во взаимовыгодности наших отношений. Один пустяк, — его тяжёлые руки опустились на плечи Такемичи и сжали, фиксируя. — Одно слово, — сердце принялось колотиться о рёбра с такой силой, что в груди стало почти больно от этого ритма. — Один взгляд.       Склонившись к самому уху парнишки, мужчина выдохнул, не сдержавшись от капельки яда в словах:       — Одна шлюха.       И это было куда оглушительней, чем если бы он решил прямо сейчас разрядить барабан у его уха у всех своих ружей.       — Да как… да как вы смеете?!       Поднявшись так резко, что стул грохнулся, Такемичи встретился взглядом с холодной усмешкой и, захватив в руки чужую рубашку, воскликнул:       — Я достойный человек, и не смейте отзываться о мне, как вам вздумается, даже если вам претит самая элементарная вежливость! Вы не просто болтун, вы грязный, жестокий, надменный!..       — Да-да, самовлюблённый и далее, далее, далее. Сколько раз я о себе это слышал? Но, не стесняйтесь, продолжаете.       Однако ж Такемичи как вспыхнул, так и остыл, припомнив всю схему поведения этого мужчины. Манджиро иногда прибегал к подобным уловкам, оставаясь с холодной головой, пока планомерно выводил людей из себя, чтобы доказать или подтвердить для себя что-то.       — Мне стыдно пачкать свой рот такими словами. Уж лучше вы объяснитесь, чтобы мы могли уладить произошедшее недопонимание.       — Так вы считаете, что я неправильно оценил все те взгляды, которыми вы с господином обменивались, стоило мне уделить лично вам хоть каплю внимания?       Признаться, Такемичи весьма повезло с тем, что Манджиро, утомившись с дороги, решил после обхода сразу же лечь подремать, иначе бы пришлось краснеть, объясняясь с обоими разом.       — Пусть мои слова не сочтут дерзкими, но время от времени младший господин действительно позволяет себе лишнее.       — Лишнее?       — Не приписывайте моим словам смыслов, не вложенных в них изначально!       — А вы не гневитесь ещё более; я лишь уточняю моменты, которые, в расплывчатой формулировке, способны описывать весьма многие… действия.       — Да вы играетесь со мной!       — Что ж, отрицать подобное с моей стороны будет непростительной грубостью, ибо, отвергнув обвинение, я вам солгу. И всё же, вы можете до конца высказаться. Обязуюсь молчать.       — Так бы с начала! — ощущая, как заводится вновь, парень выдохнул пару раз, и, поставив опрокинутый стул ближе к столу, пояснил. — Я слуга — не любовник. Плотские удовольствия так же чужды мне, как иным полное их отсутствие. И, уверен, именно с вами мы не сошлись бы в вопросе постели! Однако ж, будь я даже женского пола, не продался бы никому за любые блага, которые посулит мне роль наложницы, услаждающей мужской взор и плоть. Связь подобного толка священна, ибо наблюдаться, по моему разумению, должна лишь в замужестве, и потому, обвинения в грехопадении, воспринимаются мною сравни надругательству. Не втаптывайте в грязь мою честь, даже если это вам в радость. Будьте, в конце концов, человеком!       — Упомянув брак, вы намекаете на то, что уже состоите в нём?       — Нет, тут я холост. Но и в безбрачии предаваться разврату я не намерен. Особенно со своим полом, что само по себе звучит дико!       — И что же мешает вам оборвать чаяния Майки, раз уж вы видите, как он относится к вам, и вам это, как вы меня убеждаете, приходится не по вкусу?       — Вы думаете, я не пробовал? Это, увы, Сизиф труд. Стоит мне подготовиться и, как покажется, достигнуть успеха, как почти тотчас прогресс рушится, и приходится всё начинать заново. Я смирился с таким положением дел, как с неизбежностью.       Дальше продолжать развивать свои мысли, раскрывая планы на будущее, о котором грезил ночами в каюте под палубой, парнишка не стал. Говорить их при Кене, который, при всём своём сочувствии к состоянию Такемичи, поведует Манджиро без утайки о грёзах побега, тем самым подставив под удар не просто свободу, а жизнь младшего друга, было опасно. Так что, взяв паузу, Такемичи тем самым поставил точку в вопросе. Тем более, что о своём положении и отношении он сказал во всех красках. Если Шуджи действительно приспособлен к услугам, то ему будет достаточно и того, что уже сказано, а требовать сверх или поднимать тему вновь он не станет. Как было ясно из его изречений, мужчина он наблюдательный и сопоставить факты сумеет.       И потому, поняв, как казалось, друг друга без дальнейших словоизлияний, мужчины отступили и разошлись кто куда.       Спустя ещё одну остановку они окончательно подобрели друг к другу, и завели беседу о новых делах, до которых ещё не успели добраться за первые часы в их знакомстве. А через сутки, в которых от Манджиро не было спасу нигде, кроме как под крылом Шуджи, который высмеивал всё и вся, выходя из конфликтов с якудза с достоинством, подходящим, пожалуй, для восхищения его выдержкой, Такемичи и вовсе признался хотя бы себе, что такого товарища здесь, в этих местах, на неизвестной ему территории, он хотел бы иметь, ибо, служа громоотводом для Сано, он вполне был способен развеять туманы сомнений над возможность нового светлого будущего в чужеродной стране.