Never leave you behind | Никогда не оставлю тебя позади

             Когда Джимми Тремлет, один из трёх мужчин, арестованных Малфоем и хит-визардами в начале декабря, берёт на себя ответственность за то, что стоял за кражей экспериментальных эликсиров Ричарда Патриксона, Гермиона чувствует, как внутри у неё всё мгновенно, инстинктивно сжимается. Ей даже не нужно особенно задумываться — она знает, что это чушь. Она на сто процентов уверена, что он кого-то прикрывает, но и это тоже не очень вяжется: он уже несколько месяцев сидит под стражей, откуда он вообще знает о взломе? Почему берёт вину на себя только сейчас? Что изменилось с тех пор, как его арестовали и он отказался сообщить хоть что-то полезное?              Когда новый круг допросов вскрывает эти свежие и неожиданные подробности, дни Гермионы и её напарника становятся всё напряжённее и напряжённее: их засыпает горами бумаг в подготовке к предстоящему суду над подозреваемым, который сознался в содеянном. Из-за этого все остальные их несрочные дела откладываются, и большую часть времени они проводят вместе, работая над делом Зимкука в последней переговорной Аврората. И хотя внутри у Гермионы при таком раскладе всё окончательно идёт наперекосяк, выбора у неё нет — приходится просто двигаться дальше вместе с этим.              Она сообщает зельевару о новом повороте, оформляет подписанное признание в соответствии с министерскими инструкциями, запечатывает письменные показания и прочие юридические меморандумы для Визенгамота. Когда все процедурные протоколы завершены, она снова садится за овальный стол, напротив Малфоя, и пытается придать хоть какую-то логику самому нелогичному расследованию, частью которого ей когда-либо доводилось быть. Малфой внимательно смотрит в разложенные перед ним документы, почти не обращая на неё внимания, и она пытается немного расслабиться, отпуская эту вызванную стрессом паранойю, которая сопровождала её последние несколько дней.              Она перелистывает страницы дела, просматривая собранные материалы и раскладывая по полочкам всё, что у них есть на данный момент. Почти в самом конце лежит отчёт ДМП, за ним — показания Патриксонов и список украденных эликсиров. Гермиона бегло скользит по строчкам и переворачивает пергаменты, почти пропуская короткий абзац, посвящённый безумной теории Томаса и Луи о необнаружимой телетранспортировке.              Она останавливается.              С тех пор как впервые услышала эту гипотезу несколько недель назад, она больше о ней не думала. Сейчас — думает. Наверное, потому что больше всё равно не знает, за что ухватиться.              Надо признать, о теориях и практике зеркального прорицания она знает почти ничего. Как правило, Гермиона всегда с презрением относилась к любому разделу прорицаний. Но сейчас ей, наоборот, очень хочется разобраться. Она говорит напарнику, что скоро вернётся, в ответ получает лишь какой-то нечленораздельный звук и направляется в библиотеку Министерства. Там она берёт три книги: «Зеркальное прорицание: объяснение самой неуловимой формы прорицания», «Взгляд провидца» и «Катоптромантия».              Вернувшись в переговорную, она готовится нырнуть в неизвестное. Читает до тех пор, пока у неё не начинают косить глаза и расплываться буквы.              Вопреки распространённому мнению, зеркала для прорицания позволяют своим владельцам не только заглядывать в будущее. Способность магическим образом видеть удалённые вещи не ограничивается единицей «время» — она распространяется и на «пространство». Большинство ведьм и волшебников слишком поспешно списывают все разделы прорицания в категорию «искусства предсказывать, что произойдёт». Они словно забывают, что все сферы Вселенной взаимосвязаны и ничто не существует в вакууме. Если человек способен видеть будущие события, отражённые в прозрачной поверхности, значит, он способен и перемещаться через открытые разрывы в пространстве.              Мог ли Джимми Тремлет использовать зеркало для прорицания, чтобы проникнуть в дом Патриксонов? В принципе, он мог сделать это, даже не покидая своей камеры, но тогда как он вообще заполучил такой инструмент катоптромантии? И как он сделал это в одиночку? Потому что, судя по всему, что Гермиона успела вычитать за последние пару часов, несмотря на возможность бесплотной телетранспортировки, зеркала для прорицания не могут соединять людей, находящихся в разных плоскостях. Тремлет смог бы отправиться в нужное место, чтобы украсть эликсиры, вместе с кем-то ещё только в том случае, если бы этот человек находился рядом с ним. А это невозможно. Гермиона знает, что в заключении он был один. И она знает, что преступников было больше одного — она сама это установила во время осмотра места преступления.              Другой вариант: он мог быть организатором кражи, а само исполнение поручить кому-то другому. Ему вовсе не обязательно было лично присутствовать при совершении преступления; он мог просто отдать приказ и проследить, чтобы всё сошлось, находясь на расстоянии. Но и для этого ему понадобилась бы информация извне. Ему нужен был бы доступ и возможность связаться с теми, кто выполнял бы его план. И это тоже не кажется правдоподобным: ему не разрешали ни посетителей, ни переписки через сов, его камера была закрыта самыми сильными защитными чарами ДМП, и за последние месяцы он не общался ни с кем, кроме охраны и авроров.              Вывод напрашивался один: это не мог быть он. Только это и имело смысл. Он должен лгать. Иначе как бы он вообще смог это сделать? Как, чёрт возьми, он мог бы—              Гермиона прерывает свои глубокие размышления, когда повторяющиеся звуки и движения на периферии наконец привлекают её внимание.              Снова сфокусировав взгляд, она видит, что сидящий напротив напарник ведёт себя как-то странно. Его белёсые брови намертво сведены к переносице, всё лицо смято явным раздражением. Волосы растрёпанны куда сильнее обычного, будто он слишком много раз запускал в них руки, и, пока она наблюдает, из него вырываются тихие раздражённые звуки. Когда он слишком резко мотает головой, сжав рот в жёсткую линию, Гермиона решает вмешаться.              — Что случилось?              Малфой снова качает головой, не глядя на неё, и молчит.              — Ты в порядке? Что такое?              Он всё так же не отвечает, и голос Гермионы становится жёстче.              — Малфой.              Он издаёт нечто среднее между вздохом и раздражённым выдохом.              — Ничего.              Гермиона откладывает книгу и выпрямляется в кресле.              — Да брось. Выкладывай уже.              Наконец он поднимает на неё взгляд.              — Просто… — он снова качает головой и проводит измученной ладонью по лицу. Когда он говорит снова, голос звучит глухо. — Просто ничего не складывается.              — О чём ты?              — Об этом деле, Грейнджер. О грёбаном деле, — он наконец резко смотрит прямо на неё, глаза тёмные от раздражения, рука опускается от лица. — В нём больше вообще ничего не имеет смысла. Джимми Тремлет берёт на себя вину за ограбление Патриксонов? Что за хрень? — он резко машет рукой. — Почему он заговорил именно сейчас? Кэтролл всё так же нем как рыба, Юйсюань на допросах только ухмыляется нам в лицо. С чего это Тремлет вдруг так заинтересовался сотрудничеством? И даже не начинай про анонимные наводки. Одна — ладно, две — уже странно, но ещё можно проглотить, но, мать его, три? — он имеет в виду последнюю анонимную наводку, которую ДМП получила около четырёх недель назад: проверить ещё одно место, но она толком ни к чему не привела; им удалось изъять лишь несколько артефактов, которые пока не дали ценной информации. — Санскритский пергамент с формулой, арест Лоубёрна, всё это… Просто… здесь что-то не так, — на его лице проступает почти растерянное отчаяние, когда он смотрит на неё. — Я правда пытался всё это уложить в голове и просто продолжать работать, но больше не могу это игнорировать. У меня ощущение, что это… всё это дело — подстава. Чёртова ловушка.              И Гермионе кажется, что ей ужасно хочется его обнять.              Когда она снова смотрит на Малфоя: на его открытое лицо, на эту непривычную уязвимость — её наполняет удивительная смесь облегчения и восхищения.              Ей так сильно легче оттого, что он тоже это видит; что она не сошла с ума и ничего себе не выдумала, и что он не был так зашорен, как ей казалось раньше. Что он в этом так же глубоко, как и она, и потому тоже не слеп к тому, насколько, чёрт возьми, подозрительным становится это дело. Ей легче, потому что они наконец оказались на одной стороне и он даёт ей то, чего она хотела от него с самого начала: осторожность и здоровую долю скепсиса.              И она восхищается им, потому что он совершенно явно отодвигает своё эго в сторону, чтобы признать то, что и ему даётся очень дорого. Он отпускает свою железобетонную уверенность, позволяет сомнению ворваться внутрь. Ему хватает смирения, чтобы сделать шаг назад, признать изъяны в своих прежних рассуждениях и вслух сказать, что он больше не понимает, что происходит.              Давно Гермиона не испытывала такого сильного всплеска восхищения кем-то.              Ошеломлённая этим внезапным чувством, она не может сдержать улыбки, глядя на мужчину перед собой.              — Я с тобой согласна.              От него не укрывается её неожиданно оживлённый вид. Он хмурится.              — И ты не собираешься сказать мне: «я же говорила»? Ты с самого начала подозрительно относилась к этому делу. А я вот наконец согласился, что тут происходит какая-то мутная хрень.              — Именно, — отвечает она с новой улыбкой. — Мы наконец на одной волне. А это всё, чего я когда-либо хотела. Нет никакой нужды тыкать тебя в это носом.              Он закатывает глаза и опускает взгляд на документ в руке.              — Прости, что я не в таком восторге от этого, как ты.              — Ничего. Скажи лучше, о чём ты думаешь?              — Думаю, что Тремлет, блять, врёт. Он кого-то прикрывает. Никак он не мог всё это организовать. Он вообще не должен был знать об ограблении.              Именно это и крутилось у неё в голове.              — Думаю, кто-то слил ему информацию и велел взять всё на себя, — он снова смотрит ей в глаза. — Думаю, здесь замешан кто-то изнутри.              У Гермионы приоткрывается рот.              Так далеко её мысли ещё не заходили. Честно говоря, она даже не позволяла себе нырять в ту кроличью нору конспирологических теорий, которая уже до краёв бурлила в её беспокойной голове.              — Кто-то изнутри? Ты хочешь сказать… в Министерстве?              — Или в ДМП.              Она уставилась на него ещё шире.              — Ты думаешь, кто-то из ДМП сотрудничает с преступниками Зимкука?              — Подумай сама, Грейнджер. Это единственное, что имеет смысл. Кто-то всё это время незаметно уводил нас в сторону. Подбрасывал нам ровно столько информации, сколько нужно, чтобы мы не останавливались, направлял наши находки и следил, чтобы расследование шло по нужному руслу. Раньше я думал, что, может, это просто совпадение. Или, максимум, что за всем по-своему стоит банда Эссекса. Они могли подкидывать анонимные наводки и гарантировать, что мы найдём именно то, что им нужно. У них могли быть причины отвлекать нас. Но как тогда объяснить, откуда Тремлет знает про украденные эликсиры Патриксонов? Это не мог сделать кто-то, у кого нет текущего доступа к заключённому.              — Это мог быть взлом защитных чар. Утечка засекреченных документов или… или кто-то проник в Министерство, чтобы с ним связаться.              И всё же, произнося это, Гермиона уже понимала, что вероятность любого из этих вариантов катастрофически мала.              Малфой тоже это видел.              — Вероятность такого почти нулевая, Грейнджер, и ты это знаешь.              — Значит, ты считаешь, что гораздо вероятнее, что кто-то в ДМП в этом замешан?              Он сразу же фыркает.              — Будто бы это было впервые.              Впервые — точно нет. Но речь шла уже не о банальных взятках или мошенничестве ради личной выгоды. В деле Зимкука ставки были совсем другого уровня. Они говорили о тёмной магии чистоты крови, чёрт возьми.              — Ты думаешь, в Министерстве до сих пор есть люди, которые работают на возвращение идеи превосходства чистокровных?              Вздохнув, Малфой поднимает руку и проводит ею по светлым волосам. Отводит взгляд.              — Если честно, я уже не уверен, что дело вообще в превосходстве чистокровных.              Поскольку он не смотрит на неё, он не замечает, как у неё расширяются глаза. Не замечает и того, как они вдруг становятся мягче, пока она не мигая смотрит на это его неожиданное признание.              — Ты и насчёт этого изменил мнение?              Он пожимает плечами.              — У меня не было выбора. Улики больше туда не ведут. Я не могу и дальше упрямиться.              Гермиона старается не обращать внимания на то, как от этих слов у неё всё внутри переворачивается.              — Почему ты вообще с самого начала так в это вцепился? То есть да, я понимаю, лидера называют Пожирателем смерти, и многие найденные нами артефакты были насквозь пропитаны Тёмными искусствами, но, кроме этого, доказательства были разбросаны кто куда. Всё выглядело скорее хаотично, чем цельно, а ты ни разу не поколебался в своих убеждениях. Мне всегда было интересно, почему.              — Ты и правда не понимаешь, Грейнджер? — он встречает её взгляд. — По-моему, тут не так уж сложно догадаться.              Когда в ответ она лишь озадаченно смотрит на него, он снова вздыхает.              — Я просто не мог снова оказаться частью проблемы, разве нет?              — Что ты имеешь в виду?              — Я имею в виду, что не мог просто позволить этому случиться снова. Не мог снова сидеть и смотреть, как мир разваливается из-за какого-нибудь самовлюблённого психа с бредовыми идеями о чистоте крови. Даже если шанс был крошечным, даже если вероятность и правда была невелика. Я бы никогда больше себе не простил, если бы ничего не сделал, чтобы это остановить. Снова.              И тут всё сразу встаёт на свои места. Его настойчивость, его одержимость тем, чтобы докопаться до сути.              Её сердце смягчается ещё сильнее.              — Ты никогда не был частью проблемы, Малфой. Даже в первый раз. Тебя в это втянули силой.              Его серебристые глаза холодно вспыхивают, когда он смотрит в её сторону.              — Пожалуйста, Грейнджер. Не надо этих утешительных банальностей. Да, подростком меня принудили стать Пожирателем смерти, но если бы этого не случилось тогда, мы оба прекрасно знаем, что рано или поздно я всё равно им стал бы. Я был грёбаным фанатиком.              — Ну, тебя ведь так воспитали, разве нет? У тебя почти не было выбо…              — Выбор у меня был всегда. Сириус Блэк тоже вырос в чистокровной семье с такими же фанатичными взглядами и всё равно пошёл своей дорогой.              Её слегка поражает, что он вообще упоминает Сириуса в таком уверенном тоне. Да и вообще, что он так говорит об их прошлом. Это вызывает в ней новую волну сочувствия.              — Разные люди, разные жизни. Не сравнивай себя с другими. Когда это действительно имело значение, ты сделал правильный выбор.              Он вздыхает.              — Знаю. Я постоянно пытаюсь напоминать себе об этом. И всё же… я не мог просто остаться в стороне и снова позволить всему зайти так далеко.              — Не зайдёт. Волан-де-Морта больше нет. Ничто не указывает на то, что идея чистоты крови снова набирает силу, — Гермиона наклоняется вперёд, упираясь локтями в овальный стол, будто заставляя его не отводить от неё взгляда. — Так же, как и ты, я бы никогда себе не простила, если бы проявила беспечность и снова позволила всему скатиться в ад. Именно поэтому я так внимательно слежу за любыми новостями или событиями, которые могли бы значить, что дискриминация по крови возвращается. Именно поэтому я так резко тебе не поверила тогда, в первый раз, когда ты только что конфисковал те окровавленные карты. Было очень странно слышать, с какой уверенностью ты об этом говорил, когда вообще не было никаких признаков того, что группы, связанные с Тёмными искусствами, снова набирают силу. И они не набирают, — она смотрит на него тяжёлым взглядом. — Ты сам это знаешь, Малфой. Если не считать этого абсолютно противоречивого дела, больше ничто на это не указывает. Так что тебе не о чем беспокоиться.              — Я всегда буду беспокоиться.              — Ладно. Беспокойся, но тебе не обязательно взваливать на себя единоличную ответственность за то, чтобы это больше не повторилось.              — Не единоличную, но…              — Ты понимаешь, о чём я.              — Грейнджер… — Малфой сглатывает. Его большие ладони лежат на столе перед ним, а взгляд упрямо прикован вниз. — Послушай. Я понимаю, о чём ты. И понимаю, откуда это идёт. Правда. И я ценю твою попытку меня успокоить. Но просто… для тебя это не то же самое, что для меня, — у него дёргается челюсть. — Ты воевала на правильной стороне. А я буквально помогал врагу.              — И снова: это был не твой выбор. И когда всё дошло до предела, ты встал на правильную сторону.              — Когда уже было слишком поздно.              — Но не было. Если бы не твоя мать, мы бы потеряли всё.              Он фыркает.              — Это бессмысленно. Я не хочу спорить о формулировках. Я хочу, чтобы ты поняла: у нас с тобой совсем разные взгляды на это. И хотя я знаю, что ты так же сильно, как и я, не хочешь допустить Третью магическую войну, груз этого… он просто не одинаков для нас с тобой.              — Я это понимаю.              — Правда?              Гермиона один раз кивает.              — Я ни на секунду не верю в эту твою маску безразличия. Я уже знаю тебя, Малфой. Знаю, что тебе не всё равно. И знаю, что ты до сих пор чувствуешь вину, даже если делаешь вид, будто давно всё пережил. Я знаю, что ты замечаешь, как к тебе здесь относятся.              — Как тут не заметить?              — Да пошли они. Будто сами они во время войны вели себя намного лучше. Единственный человек, у которого вообще могло бы быть право по-настоящему держать на тебя зло, — это Гарри, и он простил тебя уже давным-давно.              — Он всё равно меня ненавидит.              — Потому что ты всё ещё невыносим.              Наконец ей удаётся вытянуть из него лёгкую улыбку. Он откидывается на спинку стула, зацепившись предплечьями за её края, и смотрит на неё с явным весельем.              — Он ведь не единственный, у кого есть право держать на меня зло, разве нет? Я бы даже сказал, у тебя причин для этого куда больше, чем у него.              Она отвечает ему той же улыбкой.              — Раньше были. Как ты думаешь, почему мне понадобилось столько времени, чтобы начать к тебе теплеть?              — А я-то думал, ты сказала, что не держишь против меня моё прошлое.              — Ну, значит, я та ещё врунья.              На это он усмехается.              — Ещё какая. То есть зло всё-таки осталось?              — Не-а.              — Не-а?              Она улыбается, он улыбается; теперь они уже подшучивают друг над другом.              И это приятно.              — Не-а. Уже прошло. Ты успел это из меня выбить.              — О, правда? Боже мой, какой же я коварный мужчина.              Гермиона смеётся.              — Хватит. И возвращайся к работе. Нам ещё слишком многое нужно понять.              Он почти закатывает глаза к затылку и шумно выдыхает.              — Не хочу я к ней возвращаться. Это сводит меня с ума. Это чувство, что что-то не так, но ты не можешь сложить всё воедино; читаешь, читаешь и читаешь и всё равно не можешь уловить смысл слов.              Гермиона кивает, потому что слишком хорошо понимает, о чём он говорит. Именно это мучает её уже несколько месяцев. И снова ей становится так легко от того, что теперь он наконец рядом с ней в этом.              — Я в одном шаге от того, чтобы послать всё к чёрту.              — Прежде чем ты это сделаешь… нам нужно кое-что обсудить.              — Да?              — Кажется, у меня появилась новая теория.              

***

             Её новая теория вовсе не отличается особой изощрённостью. Если уж на то пошло, она даже до конца не оформилась; Гермиона просто сложила вместе несколько недавних фактов, впустила в общую картину гипотезу Томаса и Луи и местами перескочила к выводам. Она слишком долго проработала с Малфоем, чтобы наконец признать: иногда действительно приходится позволять себе немного додумывать. Она научилась принимать, что предположения тоже могут быть важной частью работы.              Итак, есть несколько вещей, которые им необходимо учитывать. Во-первых, в деле Зимкука совершенно точно замешана тёмная магия, так или иначе. Во-вторых, у действий этой преступной организации есть конечная цель, и дело тут не только в деньгах. В-третьих, кто-то пытается увести ДМП по ложному следу с помощью противоречивых, сфабрикованных улик. И, наконец, им помогают изнутри.              Многое по-прежнему оставалось неясным и противоречивым, но теперь Гермиона лучше умела ориентироваться в неопределённости. Она больше не парализовала её. Ей уже не нужно было быть уверенной в каждой мелочи, пока у неё есть рабочая теория, которую можно проверять и пытаться либо подтвердить, либо опровергнуть. А в данный момент её теория сводилась к тому, что лидер банды Эссекса, известный также как Пожиратель смерти, планирует где-то на что-то скоординированное нападение, используя украденные эликсиры Ричарда Патриксона, необнаружимую телетранспортировку и внутреннюю информацию. После кражи они с напарником уже допускали мысль, что банда может готовить атаку, но до сих пор не были по-настоящему уверены, что нечто настолько масштабное вообще возможно провернуть. Однако теперь, когда стало известно, что одному или нескольким сотрудникам Министерства изнутри помогают преступникам и что у них, возможно, есть предметы для прорицания, Гермиона куда сильнее уверена: готовится что-то крупное — настолько крупное, что ради этого приходится использовать отвлекающие манёвры, чтобы сбить авроров со следа. Она не знает точно, что именно это может быть, и даже не знает, где искать, но знает одно: когда это случится, удар будет внезапным и направленным на что-то, где-то или на кого-то совершенно неожиданного.              И она почти убеждена, что ключевую роль в этом сыграют именно эффекты зеркального прорицания.              А это значит, что стандартные защитные чары Министерства не смогут этому помешать.              И именно поэтому Гермиона в итоге говорит своему напарнику, что им нужно навестить Сибиллу Трелони в Хогвартсе.              

***

             — Гермиона, немедленно убери это дело.              Гермиона вскинула глаза, пойманная с поличным.              — Мне нужна всего ещё минута.              — А мне нужно несколько минут, чтобы привести тебя в приличный вид, — парировала Лаванда, совершенно не купившись на её уловки. Её ясный голубой взгляд был твёрдым в отражении зеркала, через которое Гермиона на неё смотрела. Уперев обе руки в бока в идеальной имитации чайничка, она выглядела куда более по-матерински, чем Гермиона вообще могла себе представить. — До гала-вечера меньше часа. С волосами у тебя ещё конь не валялся, а к лицу я даже не приступала.              — Я знаю, знаю. Но обещаю, мне нужна всего одна минута, чтобы закончить.              В последнее время каждая мысль в голове Гермионы так или иначе крутилась вокруг их новой теории. Куда бы она ни шла, что бы ни делала, она всё время прокручивала в голове варианты, пытаясь додумать новые детали, новые объяснения, которые помогли бы им с напарником наконец совершить прорыв. С прошлой недели, после официального начала суда над Тремлетом, не произошло ничего действительно важного, так что она просто снова и снова перебирала все факты дела и перечитывала материалы по кругу.              — Ладно. Шестьдесят, пятьдесят девять, пятьдесят восемь, пятьдесят семь…              — Лаванда!              — Пятьдесят шесть, пятьдесят пять…              — Уф.              Сосредоточиться, когда кто-то рядом вслух считает, было невозможно. Недовольно фыркнув, Гермиона отправила папку в воздух, и та аккуратно опустилась на прикроватную тумбочку рядом с тремя взятыми в библиотеке книгами о зеркальнои прорицании.              — Всё. Довольна?              — Безмерно. А теперь смотри прямо и не двигайся.              Гермиона закатила глаза, но сделала, как велено. Блондинка тут же подняла палочку и вернулась к своим косметическим чарам, занявшись её уже наполовину завитыми локонами. Работала она в основном молча, лишь изредка бросая короткие указания и удовлетворённо мыча себе под нос. Гермиона наблюдала за процессом, следя, как её внешность постепенно меняется: из неряшливой и неприметной во что-то очень близкое к красивому.              Гермиона никогда особенно не заботилась о том, как выглядит, если не считать отдельных моментов в прошлом, когда чувствовала себя неловко, но всё же приятно смотреть на себя и встречать в ответ восхищение. Пусть даже только своё собственное. Хотя внешность никогда не была для неё главным в жизни, всё равно это дарило какое-то тёплое чувство — добавить «красивая» к списку определений, которыми она могла описать саму себя.              Когда Лаванда закончила, привычные дикие кудри Гермионы были усмирены в объёмную укладку с частично собранными волосами и глубоким боковым пробором, отчего особенно выделялись её карие глаза и густо подкрашенные тушью и подводкой ресницы. Для губ Лаванда выбрала тёмно-красную помаду — не слишком яркую, но идеально подходившую по тону к длинному чёрному платью и шпилькам. Гермиона моргнула, глядя на своё отражение, едва решаясь поверить, что это и правда она.              — Ты выглядишь потрясающе, Миона.              — Выгляжу, — ответила она, и в голосе у неё всё ещё звучало лёгкое недоверие. — Боже, Лаванда, ты настоящий профессионал. Я никогда в жизни не выглядела так хорошо!              Подруга просияла; широкий шрам на её лице будто разошёлся надвое вместе с её огромной улыбкой.              — Спасибо. Но, знаешь, природная красота модели тоже сильно помогает.              Гермиона закатила глаза, тоже улыбаясь.              — Ну, конечно. В любом случае, огромное тебе спасибо. Ты меня просто спасла.              — Не за что. Рада была быть полезной, — она взглянула на круглые часы Гермионы над дверным косяком. — Без двух минут девять. Тебе пора.              — Да, — Гермиона взяла сумочку, которую подобрала к платью, и сжала её обеими руками, снова посмотрев на Лаванду. — Жаль, что тебя не пригласили. Уверена, мой вечер был бы в сто раз лучше, если бы ты тоже там была.              — Спасибо, но нет, спасибо. Этот гала-вечер звучит до ужаса скучно, — они рассмеялись, потому что в её словах была чистая правда. — Но ты ведь и не собираешься там веселиться, помни об этом. Ты идёшь, во-первых, потому что обязана, а во-вторых, потому что хочешь показать всем, что у тебя всё отлично и что тебе не нужны никакие Уизли и Поттеры в жизни.              — Да, мэм.              — Умница. А теперь иди.              Гермиона улыбнулась, быстро притянула ведьму к себе в объятия перед уходом и тихо сказала:              — Спасибо. Ты лучшая.              — Не за что, милая. Удачи.              Гермиона кивнула, тронутая этим пожеланием. Махнув на прощание рукой, она развернулась и пошла к камину. Она сказала Лаванде чувствовать себя как дома, пока её не будет, но подруга вряд ли задержится надолго. Гермиона уже заметила, что та выглядит уставшей, так что была уверена: как только она уйдёт, Лаванда вернётся к родителям, чтобы наконец как следует отдохнуть.              Гермиона сжала в кулаке горсть летучего пороха и отправилась в это неприятное путешествие.              Она появилась в большом фойе ратуши, которую Министерство всегда арендовало для своих ежегодных гала-вечеров. Всё вокруг было величественным и совершенно излишне роскошным. Каждая стена была увешана дорогими картинами, которым насчитывалось как минимум несколько сотен лет; огромные зеркала и парящие свечи делали пространство ещё более необъятным. Многослойные ковры и тяжёлые шторы от потолка до пола придавали обстановке мрачную, но демонстративно богатую эстетику, которую лишь усиливала вычурная мебель, загромождавшая помещение. Главы магического правительства, надо отдать им должное, редко жалели средств, чтобы напомнить людям, как прекрасно они процветают со времён послевоенного восстановления. Видимо, магическому обществу необходимо при каждом удобном случае напоминать, что они победили и что всё хорошо.              Гермиона проигнорировала многочисленных фотографов, расторопных официантов и метрдотелей, пытавшихся проводить её внутрь. Она вежливо отмахнулась и поспешила пройти в огромный зал, отведённый под ежегодное торжество. Было ещё рано, ровно девять, но зал уже начинал заполняться. Гермиона сделала несколько осторожных шагов, оглядываясь в поисках знакомых лиц. Первым, кого она заметила, оказался Кингсли Бруствер.              Она направилась к нему.              — Гермиона. Как приятно тебя видеть. Ты сегодня прекрасно выглядишь.              — Спасибо, министр.              Он стоял в окружении двух членов Визенгамота, с которыми Гермиона не была знакома. Она вежливо протянула руку:              — Гермиона Грейнджер. Очень приятно.              — Мисс Грейнджер. Взаимно.              — Добрый вечер, мисс Грейнджер. Ричард Фокс.              После знакомства разговор быстро скатился в светскую болтовню. Однако Гермиона заметила, что Кингсли время от времени бросает на неё косые взгляды. Очень незаметные, как и всё остальное, что он делал, но всё же она это уловила. Это её заинтриговало, и потому, когда двое других волшебников спустя какое-то время попрощались и отошли встречать новых гостей, она сразу повернулась к нему, придав лицу выражение вежливого любопытства.              Он не стал тянуть.              — Я слышал, в последнее время у тебя в ДМП дел по горло.              А.              — Всё верно, министр.              — Особенно по одному делу, если я не ошибаюсь.              Гермиона сдержала вздох.              — И это тоже верно.              — За последние недели до меня дошло много разных версий. Мне стало интересно, какой будет твоя, Гермиона.              Это было максимально прямолинейно для Кингсли в публичной обстановке. Гермиона знала его достаточно давно, чтобы прекрасно понимать, к чему он клонит.              Она тщательно подбирает слова.              — Моя версия… в том, что дело Зимкука — очень странное и сложное дело, — она не боится называть вещи своими именами, раз уж они заговорили об этом. Если министру захотелось поинтересоваться её работой, значит, и говорить можно без экивоков. — В нём нет ничего прямолинейного. Большая часть доказательств противоречит друг другу. Если говорить совсем откровенно, мы до сих пор пытаемся понять, с чем именно имеем дело.              Было ли это именно тем, что Кингсли хотел услышать, она так и не узнает. Волшебник никак внешне не выдал своих мыслей.              — То есть вы с напарником всё ещё не пришли к рабочей теории?              От неё не ускользает даже малейшая, но вполне заметная интонация, с которой он произносит твой напарник. Это ясно даёт понять: Кингсли прекрасно осведомлён о том, что у неё с Малфоем репутация людей, которые терпеть друг друга не могут и по любому поводу расходятся во мнениях. Задай он ей этот вопрос ещё неделю назад, ей было бы трудно ответить честно и при этом вежливо. Но сейчас она без всяких проблем смотрит ему в глаза и говорит правду.              — Пока нет, министр.              Ну, возможно, не всю правду. Они с Малфоем уже начали рассматривать всё происходящее как вероятную подготовку скоординированной атаки со стороны Пожирателя смерти — атаки, которая, скорее всего, вообще не связана с идеями чистоты крови и которая наверняка будет осуществлена так, что ДМП окажется ослеплён по всем фронтам. Но ведь она не может сказать об этом министру магии, правда? По крайней мере, не до тех пор, пока у них не появится достаточно оснований для этой гипотезы.              — Мы считаем, что сейчас важно действовать осторожно. Как я уже сказала, это очень странное дело. Было бы неправильно делать выводы без доказательств.              Стоящий перед ней мужчина принимает её ответ с совершенно непроницаемым выражением лица.              Проходит несколько секунд, прежде чем он снова заговаривает.              — Любопытно услышать твою точку зрения, Гермиона. Должен сказать, твоя… осторожность, похоже, разделяется не слишком многими.              — Её разделяет мой напарник. И, я бы сказала, раз уж мы с ним ведущие авроры по этому делу, то имеет значение только то, что думаем мы двое, разве нет?              И вот тут Кингсли наконец-то хоть как-то реагирует. Его брови едва заметно дёргаются, но в этом движении совершенно отчётливо читается удивление.              — Вот как? — он чуть склоняет голову то ли бессознательно, то ли чтобы лучше рассмотреть Гермиону, она не понимает, и подталкивает её дальше. — Значит, вы с напарником всё-таки пришли к взаимопониманию? Ты это хочешь сказать?              Гермиона тихо усмехается.              — Пришли. Понимаю, что в это трудно поверить, но за последние месяцы наши отношения сильно улучшились. В расследовании мы на одной стороне.              — Понятно.              Они замолкают, и Гермиона ждёт его следующего хода. Она оглядывается по сторонам, наблюдая, как прибывают её коллеги и другие сотрудники Министерства в нарядных костюмах и платьях. Все выглядят так, будто ужасно рады здесь оказаться, в предвкушении вечера с изысканной едой и рекой алкоголя. А то, что это ещё и прекрасная возможность завести нужные знакомства и втереться в доверие к какому-нибудь высокопоставленному министерскому начальству, только делает этот гала-вечер для большинства ещё привлекательнее.              Гермионе до всего этого было, в общем-то, совершенно нет дела, так что она просто безучастно скользила взглядом по залу, уже заранее скучая.              Когда снова раздался голос Кингсли, её внимание тут же вернулось к нему.              — Я рад слышать, что вы двое сумели разобраться между собой. В конце концов, в интересах всех, чтобы два лучших аврора ДМП хорошо работали вместе, — он делает паузу, отпивает немного шампанского из фужера и как бы между прочим продолжает: — Но, если говорить откровенно, отсутствие инициативы начинает… вызывать определённое беспокойство.              Гермиона едва скрывает, как её передёргивает от этих слов. Она поворачивается к Кингсли лицом, впервые перестав изображать, будто увлечена тем, кто ещё входит в зал этим вечером. Министр, однако, по-прежнему не смотрит на неё, его тёмные глаза лениво скользят по толпе в привычной расслабленной манере.              — Хестия уже вполне ясно высказала свои мысли на этот счёт. И я начинаю думать, что в её тревогах, возможно, есть основания. Особенно если учитывать характер этого дела.              Одного только упоминания главы ДМП достаточно, чтобы настроение Гермионы мгновенно испортилось. Но она всё равно молчит, аккуратно раскладывая по полочкам каждое слово и каждую интонацию Кингсли.              Он продолжает:              — Разумеется, можно утверждать, что в такой работе важно быть тщательным. Осторожности много не бывает. Но это не значит, что нормой должна становиться пассивность. Не стоит путать осмотрительность с бездействием, — наконец он поворачивается к ней. — Уж ты-то, Гермиона, это наверняка понимаешь.              Она ничего не отвечает, но ответ ему, по сути, и не нужен. Он допивает своё шампанское и завершает свою мысль:              — Проследи, чтобы столь важное дело не провалилось в щели. Никому не хотелось бы снова увидеть, как магический мир накрывает то, что, казалось, уже давно осталось в прошлом.              Учтиво склонив голову, министр уходит.              У Гермионы горит голова.              Ей нужна выпивка.              

***

             Заполучив высокий стакан самого горького пива, какое только нашлось в баре, Гермиона делает длинный глоток, пытаясь остудить себя. Несколько мгновений она держится у края большого зала, собираясь с мыслями.              Она разбирает по словам весь свой разговор с министром магии.              Это был не столько выговор, сколько предупреждение. Кингсли совершенно явно хотел дать Гермионе понять, о чём уже шепчутся в кулуарах. Он хотел предупредить её, что, если всё и дальше пойдёт так, очень скоро у людей начнутся вопросы из-за отсутствия результатов по делу Зимкука. И под «людьми» он имеет в виду не только ДМП и его властную главу, но и всё Министерство в целом.              Она и так знала, что к этому делу сверху проявляют немалый интерес. Её с Малфоем уже не раз вызывали на совещания к заместителю главы и её непосредственной начальнице, и суть разговоров всегда сводилась к одному: насколько близко они, вернее, насколько совсем не близко, подошли к тому, чтобы выйти на лидера преступной организации. Не столько ради того, чтобы остановить всё, что уже приводится в действие, сколько ради того, чтобы просто найти виновного и отдать его под суд.              И всё же, хотя Гермиона и осознавала, какое давление на них с напарником оказывается, чтобы они быстрее раскрыли дело, она не ожидала, что оно исходит ещё и от Кингсли. Помимо попытки предупредить её, в его словах явно звучало и неодобрение. Он тоже не одобряет то, как она до сих пор ведёт это дело. И, судя по всему, особенно после того, как она необдуманно сообщила ему, что Малфой теперь на её стороне тоже. Если раньше кто-то уже был недоволен медленным ходом расследования, то теперь, когда один из авроров, ответственных за дело, больше не вопит при каждом удобном случае о дискриминации по крови, те, кто так жаждет списать всё происходящее на последователей Тёмных искусств, наверняка станут раздражаться ещё сильнее.              Что особенно не давало Гермионе покоя, так это одно: почему все так склонны верить, что это дело о превосходстве чистокровных? Казалось бы, это должен быть самый нежелательный исход. Последнее, что кто-либо хотел бы подтвердить. Неужели это тоже продиктовано повышенной настороженностью и желанием любой ценой не допустить новой войны, как у самой Гермионы? Или тут играет роль что-то ещё?              Она не знала. И это тревожило её до ужаса.              Гермиона покачала головой, пытаясь вытряхнуть из неё эти мрачные мысли, и заставила себя вернуться в реальность. Сейчас не время и не место. Она огляделась, пытаясь отвлечься и просто отметить, кто уже пришёл. Малфоя среди гостей всё ещё не было, и это показалось ей странным. Он был самым пунктуальным человеком из всех, кого она знала. И он сказал, что придёт. Сделав ещё глоток пива, она невольно задаётся вопросом, всё ли с ним в порядке.              Слева от неё появляются Гарри и Джинни.              Как обычно, вместе они выглядят отлично. Джинни — с её огненно-каштановыми волосами, поразительно стройная даже после троих детей, и Гарри — со своим вечным мальчишеским обаянием. И выглядят они безупречно, и их преданность друг другу читается в каждом жесте, который они позволяют увидеть публике. Гермиона уже не настолько горька, чтобы ревновать или таить обиду; после всего, через что они прошли, они заслужили своё счастье. Они хорошая пара, и она рада, что их любовь выдержала испытание временем.              Словно почувствовав на себе её взгляд, её бывший лучший друг поворачивает голову и смотрит прямо на неё.              После того разговора по душам несколько недель назад — сразу после праздника у Фоули в Хогсмиде, когда Гарри наконец перед ней извинился, а она просто ушла, — они больше не разговаривали.              И она не жалела, что ушла. Слишком многое произошло, и слишком много времени прошло, чтобы делать вид, будто одно «прости» может всё между ними исправить. Гарри сделал лишь самый минимум. То, что должен был сделать ещё полтора года назад.              И всё же…              После их разговора Гермиона наконец смогла двигаться дальше. А значит, грудь больше не сдавливала та старая горечь, которая мучила её так долго. Она наконец почувствовала себя свободной — свободной строить новую жизнь, чем и занималась в последнее время, — и теперь вид бывшего лучшего друга уже не наполнял её тоской. Ей жаль, что их дружба пришла к этому, но, если совсем честно, ей наконец… нормально.              С ней всё нормально.              Не отводя взгляда и не морщась, Гермиона продолжает смотреть, как красивая пара входит в зал, а к ним уже спешит целая стая гостей. Гарри часто косится в её сторону, лицо у него пустое, но Джинни замечает её только спустя какое-то время. Рыжая останавливается и улыбается. Улыбка маленькая и настороженная, но Гермиона не видит причин не ответить. Её собственная — едва заметная, но всё-таки есть. И в ней тоже есть немного печали, но уж как есть.              Через несколько минут они уходят дальше, а Гермиона делает ещё один глоток.              Издали она наблюдает и за остальными. Уже почти десять, и ратуша почти заполнена. Она машет Маккензи, которая через весь зал разговаривает в углу с Хестией Джонс — последнюю Гермиона пока предпочитает игнорировать, — и даже позволяет Гарольду Хопкинсу, Джону Кэвиллу и Мэдди Ортис загнать её в двадцатиминутный рассказ о последнем чемпионате мира по квиддичу и его захватывающем финале.              Когда появляется ещё один коллега и трое авроров тут же отвлекаются, она с облегчением выдыхает. Не теряя времени, быстро делает пять шагов в сторону, обходит прямоугольный стол с закусками и выходит из их поля зрения. Уже с улыбкой собирается развернуться и снова направиться к бару, но прежде замечает его.              Первое, что бросается ей в глаза, — отсутствие парадной мантии. Малфой везде носит чёрные мантии, даже когда они сидят в штабе за своими рабочими местами, и единственными аксессуарами к ним обычно служат значок аврора и сдержанные запонки. Но сейчас, похоже, он решил обойтись без формальностей, несмотря на крайне официальный характер вечера, и вместо привычного наряда надел белую рубашку и жилет под тёмный фрак, дополнив всё чёрным шейным платком. Магловские твидовые брюки и ботинки из драконьей кожи завершали образ. Он выглядел менее традиционно, чем обычно, и при этом более элегантно. Это делало его выше, внушительнее, но в то же время — менее суровым.              Когда их взгляды встречаются, Малфой едва заметно меняет направление и идёт прямо к ней.              Когда между ними остаётся всего пара футов, первым до неё доносится запах его одеколона.              Что-то дорогое, немного резкое, пахнущее деньгами, утончённостью и мужчиной.              Запах тоже был сдержанным, но цепким — совсем как сам волшебник, — и у Гермионы почему-то резко сжимается низ живота от этого запаха. И от его вида.              И от того, как его низкий голос произносит:              — Грейнджер.              Эффект от всего этого вместе взятого оказывается для Гермионы совершенно диким. Шея вспыхивает жаром, ладони покрываются потом. Ещё ниже живота, где этому сегодня вечером уж точно не должно быть места, она чувствует резкий рывок, натяжение, от которого у неё почти подкашиваются ноги.              В этом не было никакого смысла — так реагировать на человека, которого она видит каждый божий день, но Гермиона не была ни дурой, ни лгуньей. Она давно не испытывала этого чувства, но всё ещё умела его распознавать.              Влечение.              Откровенное, сильное, нелепое влечение к собственному напарнику.              Это совершенно выбивает её из равновесия. Она резко отворачивается и одним движением опрокидывает в пересохшее горло весь стакан.              — Малфой, — наконец выдавливает она, не глядя на него.              И всё же краем глаза видит, как он медленно оглядывает её с головы до ног.              — Ты выглядишь… менее растрёпанной, чем обычно.              Давление у неё в животе смещается, превращаясь в тяжёлый, неприятный ком.              Это было худшее, что он вообще мог ей сказать.              Раньше, пока Лаванда изо всех сил пыталась сделать из Гермионы хоть что-то, хотя бы отдалённо похожее на красивую девушку, она думала о том, как мало для неё значила внешность. Её редко волновало, как она выглядит, и не волновало со времён Хогвартса, потому что у неё всегда находились вещи важнее. Оценки, обязанности, необходимость доказать, что она так же достойна своего места в магическом мире, как любой чистокровный. Через несколько лет всё, что её занимало, — это выжить, а потом понять, какой может быть её роль в обществе после самой жестокой и разрушительной войны, которую когда-либо переживало магическое сообщество. И на всём этом фоне внешность была наименее значимой частью её жизни.              Она знала, что выглядит обыкновенно. Не некрасиво — просто… обычно. Карие глаза, каштановые волосы, светло-коричневая кожа. Не пышная и не худенькая — просто обычная.              Ничем не примечательная.              И это никогда не имело значения. Её многолетнему парню она нравилась такой, какая есть, по крайней мере, ей так казалось; а что о ней думают остальные, не имело никакого значения. И, если честно, соответствовать стандартам красоты всегда казалось ей слишком утомительным занятием. Когда она ещё была с Рональдом, она действительно пыталась ухаживать за волосами, но не более того. Ничего сверх этого. Она просто не могла представить, как можно каждый день вставать на несколько часов раньше будильника, чтобы уложить волосы, привести в порядок лицо, тщательно подобрать наряд, макияж, неудобную обувь и всё остальное. А это ещё даже не говоря о том, сколько усилий нужно вкладывать в постоянные тренировки, чтобы держать себя в форме.              На её взгляд, всё это требовало слишком много сил, и Гермиона предпочитала тратить энергию на вещи по-настоящему стоящие. К тому же тот факт, что она была аврором и жила где-то на тонкой грани между рутиной скучной бумажной работы и опасной работой в поле, всегда делал подобные старания для неё бессмысленными.              Её мнение не изменилось. Ей по-прежнему почти всё равно, как она выглядит, и именно поэтому каждый день она идёт на работу, ограничившись лишь почищенными зубами, расчёсанными волосами и самым практичным комбинезоном, какой только может найти под рабочую мантию.              То, что могут думать о её внешности коллеги, никогда её не задевало. До этого момента.              Стоило ей только взглянуть на Малфоя сегодня вечером, и Гермиона почувствовала себя подростком, который пускает слюни по горячему старшекурснику, который никогда не обратит на неё внимания. Это грубое, откровенное влечение едва не превратило её в развалину. А всё, что Малфой при этом подумал о ней, — это то, что она выглядит менее растрёпанной, чем обычно.              Даже после всей потрясающей работы, которую проделала Лаванда.              Вообще-то это не должно было её задевать, потому что какое ей, к чёрту, дело до того, что он думает, разве нет? И если он считает её некрасивой, то красота — это ещё не всё. Она гораздо больше, чем просто внешность. Есть столько слов, которые описывают её как человека, и Гермиона знает, что Малфой их тоже видит. Так что её не должно волновать, что среди всего, что он о ней думает, привлекательной он её не считает. Но волновало. Очень даже волновало; от этого ей становилось тесно внутри, и она чувствовала себя непривлекательной, ничтожной и будто менее достойной чего-то. И это было глупо. Она не должна была так себя чувствовать. Это так поверхностно. Так тщеславно и легкомысленно и...              Её бесит, что из-за него она чувствует себя вот так.              И прежде чем успевает себя остановить, она резко бросает ему:              — Твоего мнения никто не спрашивал.              За последние месяцы они очень сблизились, их партнёрство постепенно превратилось во что-то, подозрительно похожее на тёплую дружбу. Поэтому этот грубый ответ был совершенно ничем не оправдан.              На периферии зрения Малфой приподнимает брови.              — Какая же ты очаровательная.              — Ого, ладно.              После короткой паузы он фыркает.              Его привычный сарказм только делает всё ещё хуже.              — Извини, что я не прыгаю от счастья от того, что мне сказали, будто я выгляжу не так уродливо, как обычно. Это вообще должен был быть комплимент?              В какой-то момент она уже снова поворачивается к нему, и теперь они просто смотрят друг на друга.              Малфой хмурится.              — Я не это сказал.              Даже с морщиной между бровей и сжатыми губами он выглядел до неприличия хорошо. Невыносимо красивым.              Гермионе хочется заорать.              Но она не орёт. Вместо этого просто уходит.              — Да какая разница, — бросает она ему и оставляет его стоять позади.              Она подходит к бару, машет официанту, заказывая ещё один бокал пива, и заставляет себя закрыть глаза. Дыша глубоко, пытается снова собрать себя по кускам. Несколько минут спустя, уже с новым стаканом в руке, Гермиона снова поворачивается к залу и приводит лицо в нейтральное выражение. В сторону Малфоя она даже не смотрит, хотя прекрасно знает, где именно он стоит. Она нарочно отводит взгляд куда угодно, только не на него, и сосредотачивается на том, чтобы вернуть себе спокойствие.              Она загоняет все свои комплексы поглубже внутрь и, когда слышит, что её зовут по имени, присоединяется к кружку сотрудников Управления по контролю за магическими существами, изо всех сил стараясь выжать из этого ужасного вечера хоть что-то сносное.