Never leave you behind | Никогда не оставлю тебя позади

      На четырнадцатый день марта всё непреднамеренно переворачивается вверх дном.              Всего за один день жизнь Гермионы резко уходит в сторону — и много, много месяцев спустя, оглядываясь назад, она поймёт: именно тогда началось всё, чему было суждено случиться. И хорошее, и плохое.              Начинается это ранним утром, когда до неё и её напарника доходит неожиданная новость: Майкл Лоубёрн хочет поговорить.              Высокопоставленный член эссекской банды — тот самый, кто в первые месяцы заключения дал им крайне ценную информацию, а потом вдруг полностью перестал что-либо сообщать, — внезапно решил возобновить своё взаимовыгодное сотрудничество с аврорами.              — Готовится кое-что крупное, и я знаю, что именно, — сообщает он им, когда они наконец садятся напротив него в наспех подготовленной комнате для допросов в ДМП, а часы ещё не успели отбить и десяти. — Я могу сказать вам, что это, но, разумеется, хочу кое-что взамен.              Гермиона и Малфой переглядываются. Всё в этом пахнет чем-то мутным: внезапная перемена настроя, смысл его слов, то, как всё это совпало по времени. За последние недели они с Малфоем бесконечно обсуждали между собой свою новую теорию, перебирая каждую переменную и каждый возможный исход, и не раз задавались вопросом, когда же наступит тот самый роковой день — когда Пожиратель смерти наконец приведёт в действие свои тёмные планы.              Похоже, этот день настал.              Страх наполняет лёгкие Гермионы, пока она смотрит, как сидящий перед ней скользкий тип ухмыляется. Всё в его лице говорит о том, что у него в рукаве спрятан козырь и что она не узнает какой именно, пока не станет слишком поздно.              — Чего ты хочешь? — спрашивает её напарник.              — Ничего слишком сложного, — хищно улыбается Лоубёрн. — Всего лишь помилования. И полного, разумеется.              — Полного помилования? — Малфой цокает языком. — По-моему, ты забегаешь вперёд, Лоубёрн. Тебя никто не помилует, пока ты сначала не докажешь свою ценность для ДМП.              — О, я докажу, будь уверен. Обещаю.              — И ты ждёшь, что мы в это поверим? Просто потому, что ты пообещал? — Малфой усмехается, откидываясь на металлическом стуле и скрещивая руки на груди. — Давай так. Сначала ты даёшь нам хорошую информацию, потом посмотрим, что можно сделать с твоей просьбой о помиловании.              Лоубёрн просто смотрит на светловолосого волшебника в ответ, и выражение его лица ничего не выдаёт.              Гермиона невольно задерживает дыхание.              Заключённый улыбается.              — Ладно, — пожимает он плечами так, будто всё это — обычное дело, и небрежно продолжает. — Пожиратель смерти планирует одновременные атаки на объекты Министерства по всей стране. Цель — подорвать кадровый состав Министерства, чтобы облегчить восстание, после которого у власти окажется, скажем так, правильное руководство, если вы понимаете, о чём я. Я знаю время и дату каждой атаки и расскажу вам всё, если к концу недели мне дадут полное помилование.              Она резко выдыхает.              Это оживший кошмар. Не потому, что она ему верит — Гермиона поставила бы каждый кнат из своего сейфа в Гринготтсе на то, что Лоубёрн врёт как дышит. И дело не только в странном совпадении всех обстоятельств или в подозрительно удобном моменте, когда он, как и Джимми Тремлет, вдруг ни с того ни с сего сбрасывает на голову аврорам огромную бомбу. Не только в сомнительном ходе расследования за последние месяцы. Дело во всём вместе: и в этом хитром, расчётливом выражении его лица, пока он сообщает им новость, способную перевернуть мир. Каждое его слово было рассчитано на то. Чтобы запутать ДМП, и Гермиона знает это без малейших сомнений.              Проблема в том, что Пишущее Перо, которое порхает рядом и лихорадочно строчит всё, что он говорит, немедленно внося каждую деталь в архивы ДМП, не знает того, что знает она. Оно не умеет передавать контекст или тонкости. Оно умеет фиксировать только сухие факты, которые, по идее, исходят из признаний, полученных на допросе.              И, по всем признакам, именно эта версия событий — единственная, что интересует начальство Министерства. Последнее время им нужно было только одно: прорыв в деле, неважно какой ценой и в какой форме. И вот теперь они его получили. После этого они едва ли будут действовать осторожно. Теперь они уже никогда не прислушаются к Гермионе и её подозрениям. Помилование одному-единственному человеку, который, если верить его словам, может помочь предотвратить возможную — пусть и выдуманную — угрозу их власти? Для них это ничто. Это настолько просто, что они и глазом не моргнут. И даже не задумаются, нет ли чего-то мутного за внезапной готовностью заключённого помогать расследованию.              Но хуже всего даже не это.              Если их начальство и раньше было убеждено, что дело Зимкука связано с идеями чистоты крови и попыткой разрушить нынешний порядок, то теперь у них, считай, появилось именно то подтверждение, которого они так жаждали. После этого уже ничего не будет по-прежнему. Если раньше Гермиона и Малфой и так ощущали давление, то теперь не будет ни одного их шага, который не отслеживали бы и не разбирали под лупой. После разговора с Кингсли на гала-вечере она знает это нутром.              Похоже, её напарник пришёл к тому же выводу: когда она украдкой смотрит на него, он сидит совершенно окаменевший. На шее заметно бьётся пульс. Проходит несколько секунд, прежде чем он снова заговаривает.              — Откуда нам знать, что ты говоришь правду? Нам нужны доказательства, Лоубёрн. Назови одно место и одну дату. Если это подтвердится, тогда и обсудим помилование.              Не это Лоубёрн хотел услышать. Его самодовольная ухмылка дрогнула.              — Не пойдёт. Сначала я подписываю помилование, а потом рассказываю вам всё, что нужно знать.              — Нет.              Просто и твёрдо. Малфой смотрит на заключённого прямо, не дрогнув ни лицом, ни голосом.              — Нет?              — Слух у тебя, смотрю, по-прежнему отличный, — сухо отвечает он. — Да, именно это я и сказал. Нет. Разговора о том, чтобы ты что-то получил взамен, не будет, пока ты сначала не докажешь нам свою ценность.              — Я уже доказал, — выплёвывает Лоубёрн. — Ты что, забыл все мои полезные подсказки? Как выйти на Брейнтри, как найти артефакты, связанные с кровью? Всё это было от меня. Если бы не я, вы бы и до половины не дошли из того, где сейчас стоите.              — Откуда ты знаешь, что артефакты были обработаны кровью? — Малфой склоняет голову набок. — Насколько я помню — а память у меня безупречная, можешь спросить аврора Грейнджер — в прошлый раз на допросе ты вроде как не знал, что именно за артефакты проходили через те объекты. Ты просто сдал нам заброшенную территорию, которую использовали для контрабандных сделок, — придавая лицу нарочито озадаченный вид, её напарник задаёт единственный действительно важный вопрос. — Как странно, что ты теперь знаешь так много, хотя раньше клялся, что понятия ни о чём не имеешь. Не найдётся ли у тебя случайно очень хорошей причины так… удобно передумать?              Улыбка и лёгкая небрежность исчезают. Лоубёрн смотрит на Малфоя с явной ненавистью.              — Я и так уже дал вам больше чем достаточно. На Министерство готовится нападение. Хотите подробностей, приятель, сначала вытащите меня отсюда.              — Извини, не получится, приятель, — а если и есть что-то, что Малфой ненавидит, так это когда его называют приятелем. Он резко встаёт, едва не заставив Гермиону вздрогнуть, и поворачивается к ней. — Идём?              С тех пор как они сели слушать, что хочет сказать Лоубёрн, Гермиона не произнесла ни слова.              Так всё и остаётся: она поднимается, убирает Пишущее Перо и папку с делом, и быстро выходит вслед за Малфоем.              — Вы что, блять, издеваетесь? Вы реально просто сейчас…              Остаток возмущённой тирады заключённого обрывает захлопнувшаяся за ними дверь. Гермиона смотрит сначала на дверь, потом на Малфоя, и через неё проходит лавина мыслей и чувств. Напарник только качает головой — молча просит пока подождать — и направляется по коридору дальше. Она действует на автомате и идёт следом. Поворот налево, ещё несколько шагов — и он уже у переговорной, которую они с самого начала партнёрства сделали почти своей. Он толкает дверь ладонью, придерживая её для Гермионы, а когда она входит, запирает комнату и накладывает заглушающие чары.              — Эмили просто взбесится, когда прочитает стенограмму.              Не отвечая сразу, Малфой подходит к импровизированной стойке в углу, где обычно держат напитки и закуски для тех, кто занимает это помещение. Наливает себе кофе, чарами делает его кипятком и выпивает так, будто его терморецепторы ушли в отпуск и больше не сообщают, когда язык вот-вот сварится к чёрту.              Он снова смотрит на неё, совершенно невозмутимый.              — Знаю. Я просто пытаюсь выиграть нам немного времени.              — Зачем?              — Пока не уверен. Надеялся, может, тебе уже пришло в голову что-нибудь…?              Гермиона тяжело вздыхает.              — Ничего. Мы в жопе, Малфой. Вот и всё. Хестия вцепится в эту возможность в ту же секунду, как узнает, что сказал Лоубёрн. Наша теория теперь мертва.              — Нет, не мертва, — на этот раз отвечает он сразу. — Мы всё ещё можем вести другие линии расследования, даже если официальная версия теперь будет строиться на том, какой бы выдуманный бред Лоубёрн ни пытался им продать.              — Как? Они теперь будут дышать нам в затылок. Эмили никогда не позволит нам тратить ресурсы ДМП ни на что, кроме попыток остановить предполагаемые атаки на объекты Министерства.              Малфой ставит чашку и поворачивается к ней корпусом.              — Не обязательно, чтобы она знала обо всём, что мы делаем.              Она хмурится.              — Ты предлагаешь действовать у неё за спиной?              — Не в прямом смысле действовать-действовать. Просто… продолжать расследовать то, что мы считаем нужным, одновременно делая вид, будто следуем всем их бессмысленным указаниям, — когда её брови так и остаются сведёнными, он развивает мысль дальше. — Послушай, Грейнджер. Мы оба знаем, что Лоубёрн врёт. А если он врёт, то на то есть чертовски веская причина. Можно смело ставить на то, что любые атаки, в которых он сейчас готов нам признаться, — это дымовая завеса для настоящих планов Пожирателя смерти. Так ты правда собираешься просто отойти в сторону и позволить всему, мать его, Министерству стройными рядами войти лицом прямо в очевидную ловушку?              — Конечно нет, Малфой. Ты знаешь, что это последнее, чего мне хочется, но какой у нас выбор? Эмили не дура. Она знает, с какой неохотой мы относимся к этому делу. Она заметит, если мы начнём вести себя странно и работать над тем, что она, блять, нам не поручала.              — Мы будем осторожны, — он смотрит на неё тяжёлым взглядом. — Ну же, Грейнджер. Мы не можем просто так всё бросить. Не можем позволить им водить нас за нос и ничего с этим не делать.              Гермиона глубоко вдыхает и отводит взгляд.              Напряжение последнего часа только добавилось к тому, что она таскает в себе с прошлых выходных. С того проклятого гала-вечера.              Между ней и Малфоем всё стало… странным. Они почти не говорили о произошедшем, если не считать того, как он в понедельник после вечера коротко и очень неловко сказал, что ему жаль за его «бестактные слова» и что он «не хотел её расстроить». Гермиона только кивнула и категорически отказалась обсуждать это дальше.              Она знает, что он не вкладывал в свои слова ничего такого. Да, бестактность там была, но он не мог знать, как именно они попадут в самую больную точку и разотрут по ней её самые уродливые комплексы. В конце концов, она всегда строила из себя человека, которому плевать на внешность. Откуда ему было знать, что она воспримет этот невинный комментарий настолько буквально? Откуда ему было знать, что она изо всех сил пытается справиться с собственным влечением к нему, пока он сам видит в ней только свою невозмутимую, пусть и растрёпанную, напарницу?              Она пыталась это пережить, принять, что иногда самооценка оказывается куда хрупче, чем хотелось бы думать, и что в этом нет ничего страшного. Пока не получилось. Наверное, потому что Гермиона не может развидеть, насколько потрясающе он выглядел на гала-вечере, и, к несчастью, не может по щелчку выключить это новообретённое влечение к нему. Это последнее, чего ей хочется, но, увы, отбиться от него у неё не выходит.              Не помогает и то, что он сам тоже ведёт себя с ней как-то странно. Почти не смотрит ей в глаза, по крайней мере, уже не так часто, как раньше, и не затрагивает ни одной темы, которая не касается непосредственно их дел. Если бы Гермиона сама не была так поглощена собственными сбивающими с толку чувствами, она, возможно, и попыталась бы активнее разобраться, что, чёрт возьми, с ним происходит. Но у неё и без того слишком многое на голове, особенно теперь, с этим сраным запросом Лоубёрна на помилование, чтобы тратить драгоценные мозги ещё и на разгадку Малфоя. Сейчас ей остаётся только позволить этому напряжению между ними дальше тлеть и разрастаться.              Она отвечает, не глядя на него:              — Ладно. И что ты предлагаешь тогда?              Краем глаза она замечает, как он вздыхает, но при этом явно испытывает облегчение.              — Пока не знаю. Как думаешь, когда Маккензи успеет просмотреть обновления по делу Зимкука?              — С учётом того, сколько сейчас к нему внимания, не думаю, что это займёт больше пары дней.              — Значит, надо шевелиться, — Малфой оглядывается, оценивая, что лежит на овальном столе перед ними. — Что у нас было запланировано на сегодня?              Гермиона морщит нос, пытаясь вспомнить расписание.              — Да, кажется, ничего особенного. Мы только собирались подготовиться к следующей пятнице.              — К следующей пятнице, — повторяет Малфой, и на лице у него появляется выражение, будто он только сейчас об этом вспомнил. — Точно. Как думаешь, до того времени Маккензи всё ещё ничего не заподозрит?              — Крайне маловероятно. Она не станет так долго не выходить с нами на связь.              — Блять. Это проблема.              Ещё какая.              Именно в ту пятницу они наконец должны были навестить в Хогвартсе Сибиллу Трелони: расспросить её подробнее о зеркальном прорицании и разных типах бесплотной телетранспортировки. Пару недель назад Гермиона уже написала своей бывшей преподавательнице, спросив, когда та сможет принять авроров, и та предложила встретиться прямо перед выходными, когда после обеда будет свободна и сможет уделить им сколько угодно времени.              Теперь, похоже, все их усилия пошли прахом. Эмили наверняка узнает о попытке Лоубёрна заключить сделку задолго до этого.              Гермиона пожимает плечами, и в голове у неё начинает оформляться осторожная мысль.              — Если только мы её не опередим.              — В смысле?              — Встречу с Трелони. Я могу отправить ей сову и попросить перенести разговор на более раннее время.              — Например…?              На сегодня.              Как вскоре выясняется, когда им приходит очень быстрый ответ, в ближайшие дни у Трелони расписание забито полностью. Единственное время, когда она вообще может их принять, — прямо сейчас. Так Гермиона и её напарник наскоро освобождают себе календарь и через минуту уже аппарируют в Хогсмид.              

***

             Странно снова оказаться в Хогвартсе.              В прошлый раз Гермиона была здесь на десятилетии битвы, и с тех пор прошло уже немало лет. После этого она ни разу не ступала сюда и, если честно, почти не думала о своей когда-то любимой школе.              Это место отзывается в ней каким-то далёким, почти чужим периодом жизни — когда рядом ещё были два её лучших друга, когда мир казался менее запутанным. Когда всё было просто: добро против зла, мы против них, сила дружбы против чистокровной ненависти. Теперь же всё перевёрнуто с ног на голову, и Гермиона большую часть бодрствования проводит бок о бок со своим бывшим злейшим врагом, а остальное время — среди других, не менее невероятных слизеринцев. В последнее время она всё чаще бывает в «Фарфоровой фее», всё спокойнее принимая странную межфакультетскую дружбу Невилла и его нового круга знакомых, да ещё и в компании бывшей романтической соперницы впридачу.              Когда они с Малфоем берут в деревне кареты и едут рядом в молчании, Гермиону охватывает очень странная смесь предвкушения и тревоги. Она не помнит, чтобы испытывала нечто подобное в прошлые редкие визиты сюда, но, наверное, после всего, что случилось, и того, как сильно она изменилась за последние полтора года, нет ничего удивительного в том, что её отношение к этому спонтанному возвращению слегка двойственное.              Она старается успокоиться, делая длинные, ровные вдохи и выдохи, цепляясь за простую мысль: она здесь только по работе, и как только они получат от преподавательницы прорицаний то, что им нужно, они сразу уйдут отсюда. Назад, в настоящий мир — мир иерархического давления и преступников, которые плетут схемы.              Когда фестралы останавливаются, они с напарником быстро пересекают школьный двор. Малфой по-джентльменски помогает ей пройти по нескольким зыбким участкам травы, вежливо поддерживая её за локоть. Они переступают порог высоких дубовых дверей и направляются в Большой зал, где их должен встретить новый завхоз Хогвартса, а затем проводить к покоям Трелони. Мужчина по имени Флориан Смит, который вообще не похож характером на своего предшественника, тепло улыбается при их появлении. Не теряя времени, он ведёт их к башне преподавателей и там велит подняться по винтовой лестнице на четвёртый этаж, где их уже ждёт Трелони.              Гермиона ещё не успевает закончить второй стук, как дверь кабинета распахивается.              — Мисс Грейнджер! Какая радость снова Вас видеть.              Сибилла Трелони не изменилась ни на йоту. Её очки всё так же слишком велики для её костлявого лица, а сама она с головы до ног укутана в пёстрые шали, браслеты и нитки бус. Она не выглядит старше, но выглядит чуть более безумной, а это о многом говорит, учитывая, что Гермиона и раньше считала её человеком, балансирующим где-то на тонкой грани с адекватностью.              Но улыбается она Гермионе искренне, и Гермиона улыбается в ответ.              — И мне тоже, профессор. Вы помните Драко Малфоя?              — Конечно, — фыркает женщина, едва удостаивая волшебника взглядом. — Ну, что ж, проходите.              Они входят внутрь, и оказывается, что её покои — это едва ли не пыльная спальня футов в сто площадью: одна кровать, комод, перекошенный письменный стол и два разномастных стула. Гермиона и Малфой неловко застывают, ожидая, что преподавательница скажет, куда им деваться.              Она указывает на табуреты.              — Пожалуйста, мисс Грейнджер, садитесь, — говорит она и сама занимает один из стульев, оставляя Малфоя выкручиваться как хочет. Тот осторожно присаживается на край кровати. — Итак, дорогая моя, в письме Вы упоминали, что хотите узнать побольше о древнем и могущественном искусстве зеркального прорицания?              Сразу к делу. Что ж.              Гермиону это устраивает.              — Да, профессор. Мы с Малфоем напарники в Департаменте магического правопорядка Министерства магии и сейчас вместе работаем над одним делом. Очень сложным, противоречивым делом, в котором почти ничто не имеет смысла, — она переводит взгляд с напарника на эксцентричную ведьму, сидящую слишком близко и впивающуюся в каждое её слово своими глазами-насекомыми. — Конечно, мы не можем вдаваться в подробности, потому что вся информация по расследованию засекречена. Но кое-что, связанное с нашим интересом к… ну, как Вы сказали, искусству зеркального прорицания, рассказать можем.              — Понимаю, понимаю. Продолжайте. Скажите, что именно в этом деле заставило Вас подумать, что здесь замешано зеркальное прорицание?              Гермиона вдыхает.              — Ну, пока это всего лишь теория. Но нам кажется… нам кажется, что кто-то, вернее, не один человек, использовал осколок зеркала, чтобы осуществить бесплотную телетранспортировку.              — Бесплотную телетранспортировку! Боже мой, вот это прелесть!              За спиной Трелони Малфой в раздражении закатывает глаза, но молчит.              Гермиона едва сдерживает смешок.              — Да, ну. Безусловно, очень интересно. Но и тревожно. Мы опасаемся, что преступники снова этим воспользуются — только уже против куда более крупной цели.              — Понимаю. И что именно Вы хотите от меня, дорогая?              Хоть что-нибудь. Любую подсказку или клочок ясности. Просто дайте нам что-то, пожалуйста.              — Эм, ну… мы с Малфоем, в общем, не очень хорошо в этом разбираемся. В этом, э-э, искусстве, или, точнее, в этой конкретной ветви прорицания. И, наверное, для нас сейчас самое важное — понять, до каких пределов можно довести зеркальное прорицание, если в распоряжении человека есть нужные инструменты.              — Ох, мисс Грейнджер. Правильный вопрос не в том, до каких пределов можно довести зеркальное прорицание. А в том, до каких нельзя, — она тихо смеётся своей собственной шутке, потом быстро становится серьёзной, заметив, что никто её не поддержал. — Видите ли, дорогая, искусство зеркального прорицания ещё далеко не до конца расшифровано ведьмами и волшебниками. Так многое ускользает от нашего знания, что я даже не знаю, с чего начать, если попытаться описать Вам масштаб этой магии!              Гермиона сдувается, как проколотый шар. Ещё одна плохая новость в бесконечном ряду неудач, с которыми им пришлось иметь дело в последнее время.              Тишину заполняет Малфой.              — Вы хотя бы можете сказать, возможно ли, чтобы люди, перемещающиеся из разных пространственных разрывов, встречались в одной и той же плоскости через зеркало для прорицания?              — М-м. Честно говоря, я о таком никогда не слышала. Но, полагаю, это возможно. Как я уже сказала, когда речь идёт о неизведанных границах прорицательной магии, возможно всё.              Гермиона сдувается ещё сильнее, а Малфой продолжает.              — Хорошо. Тогда расскажите хотя бы, что Вам самой известно по этой теме. Всё, что знаете о зеркальном прорицании и любой родственной ему магии, — нам пригодится любая информация, которой Вы готовы поделиться.              Трелони по-настоящему смотрит на него впервые с момента их прихода. И улыбается так, будто он объявил, что Рождество пришло раньше срока.              — С превеликим удовольствием, мистер Малфой. Но прежде чем мы начнём, — весело объявляет она и поднимается со стула, глядя на них с ожиданием, — чаю?                     

***

                    В ДМП они возвращаются уже после обеда. Их бывшая преподавательница почти два часа без умолку рассказывала о древнем и могущественном искусстве зеркального прорицания, и пусть большая часть этого им совершенно не помогла, Гермиона по крайней мере может честно сказать любому, кто спросит, что теперь они знают о предмете больше, чем до ухода из Министерства. И, вероятно, больше, чем все сотрудники Министерства вместе взятые.              Значит, всё было не зря.              Именно это она и твердит себе, пытаясь влить хоть каплю оптимизма в собственный тревожный разум.              Который тут же вспыхивает синим пламенем в ту секунду, когда они переступают порог штаба авроров и их встречает настоящий хаос.              — Да что, во имя мерлиновых сисек…              — Малфой. Грейнджер. Где вас, к чёрту, носило?              Заместительница главы идёт прямо на них, и всё её лицо — сплошная карта чистой ярости.              — Эм, мы… шли по одному следу. Нас не было всего пару часов…              — Какому следу? — блять. Гермиона и Малфой замирают, не успев заранее придумать объяснение, где они были и почему действуют так подозрительно, но прежде чем они успевают выдать хоть какой-нибудь дурацкий предлог, Маккензи нетерпеливо мотает головой. — Неважно. На это нет времени. Вы нужны в поле. Немедленно.              — В поле? — растерянно выдыхает Гермиона. — Зачем? Что происходит?              Она озирается по сторонам. Меморандумы летают туда-сюда с бешеной скоростью. Коллеги либо почти кричат друг другу через весь кабинет, либо сбиваются в кучки и шепчутся с заговорщическим видом. На стенах штаба висят подробные карты Лондона и голограммы нескольких точек в реальном времени — тревожная техноцветная эмблема идущих прямо сейчас расследований.              Даже воздух вокруг пахнет напряжением и дурным предчувствием.              Маккензи поджимает тонкие губы и добивает их последнюю надежду хоть как-то ухватиться за это грёбаное дело.              — Майкл Лоубёрн сбежал.                     

***

             Сначала всех собирают в оперативном зале ДМП — единственном помещении на их уровне, которое магически расширено так, чтобы в нём помещались все авроры, хит-визарды и сотрудники патруля Министерства. Здесь же и самая подходящая планировка для того, чтобы Хестия Джонс стояла в приподнятом центре зала, купаясь во всеобщем внимании и раздавая приказы, которые никто не смеет оспаривать.              — Монтенегро, Хопкинс, Купер и Чанг — вы резервная группа. Остаётесь в штабе до дальнейших распоряжений, ясно? Будете следить за ситуацией отсюда и сообщать мне и Эмили о каждом развитии на земле, — авроры подтверждают, что поняли, и она продолжает. — Поттер, Фоули, Эванс и О’Нил — вы на выезде. К вам присоединятся Макфейден, Голдстайн, Харрисон и… э-э, вы двое, — она указывает на двух ближайших к ней сотрудников патруля, явно не имея понятия, как их зовут. Если честно, Гермиона тоже не знает. — Хочу, чтобы вы связались со всеми своими информаторами и прочесали каждый объект из нашего списка подозрительной активности. Чтобы не возвращались в Министерство без новой зацепки. Это понятно?              Мужчины кивают, и она продолжает раздавать указания.              Гермиона наблюдает за этим с дальнего края зала. Малфой стоит прямо за её спиной, а Маккензи — прямо напротив, у них на линии взгляда. Их начальница бросает в их сторону косой взгляд примерно каждые пятнадцать секунд, и невидимые, но ощутимые волны её неодобрения буквально жгут кожу.              У них, разумеется, не было выбора, кроме как сообщить заместительнице главы о встрече с Лоубёрном и о сделке, которую он пытался им навязать, как только стало известно, что заключённый сбежал.              Маккензи, мягко говоря, пришла в ярость. Она не могла понять, почему они не ухватились за такую возможность или, по крайней мере, сразу не пришли к ней посоветоваться, как действовать дальше.              Про Хогвартс они ей не сказали, но и не нужно было. Её это не интересовало. Она просто велела им идти за ней в оперативный зал, и теперь они ждут, какой будет их участь.              Когда инструктаж заканчивается и распределённые сотрудники расходятся по своим задачам, а остальные возвращаются к обычной работе, Хестия поворачивается к Гермионе и её напарнику.              — Грейнджер и Малфой. На пару слов.              Гермиона собирается и подходит ближе, останавливаясь рядом с ведьмой. Малфой и Маккензи замыкают круг, а та сразу сужает огромное пространство вокруг них и накладывает заглушающие чары.              — Эмили уже рассказала мне о том, что случилось утром, но я хотела бы услышать это от вас. Просветите меня, пожалуйста.              Ну, что ж. Поехали.              Гермиона говорит, нарочно не глядя на Малфоя:              — Рано утром я пришла и нашла у себя на столе записку из изолятора с сообщением, что Лоубёрн запросил личную встречу. Мы с Малфоем сразу всё организовали и встретились с заключённым в комнате для допросов номер семь примерно без пятнадцати десять. Там Лоубёрн сообщил нам, что у него есть информация и что за неё он хочет получить помилование. Малфой, как и положено по протоколу, согласился это обсудить, но сначала потребовал доказать, что его сведения настоящие, а не какая-то отчаянная выдумка. Тот отказался. Тогда мы ушли. Вот что произошло.              Версия упрощённая и, конечно, не охватывает всего, что произошло в комнате, но начальству и не нужно знать все детали. По сути, случилось именно это, и стенограмма Пишущего Пера их только подтвердит.              — Почему мы услышали обо всём этом только сейчас? — спрашивает Хестия, и Гермиона снова берёт ответ на себя.              — Потому что мы не знали, врёт он или нет. Если бы он говорил серьёзно, он бы наверняка снова вышел на связь уже с более выгодным предложением. Лоубёрн… он вёл себя странно. Не так, как раньше, когда действительно подкидывал нам хорошую информацию. Сегодня утром в нём чувствовалось что-то… ненадёжное.              — Не вам ли кажется, что решать это должна была я или Эмили?              — Нет.              Среди многих вещей, которым Гермиона научилась у Малфоя за шесть месяцев их совместной работы, одна из самых важных — что «нет» само по себе уже полноценный ответ. И что не нужно бояться пользоваться им, когда это действительно необходимо.              — Нет?              — Нет, Хестия. Мы с Малфоем — ведущие авроры по этому делу. Мы работаем с ним каждый день. Мы принимаем все трудные решения, потому что в этом и состоит наша работа. И для этого нам нужна свобода и нужна возможность в долю секунды принимать решения без необходимости всякий раз бежать к вам за одобрением. Мы приняли профессиональное решение, что Лоубёрн врёт. И, насколько я могу судить, мы были правы.              — Прошу прощения. Вы были правы?              — Да. Если бы Лоубёрн говорил всерьёз, если бы он действительно знал планы Пожирателя смерти и хотел обменять эту информацию на помилование, то почему он сбежал в ту же секунду, как только мы ему отказали? Если он мог уйти когда угодно, зачем вообще сперва пытаться решить всё через законные каналы? Зачем было сливать такую ценную информацию, если он и так собирался бежать? Зачем весь этот спектакль?              Хестия только моргает. Похоже, с этой стороны она на ситуацию вообще не смотрела.              Маккензи рядом хмурится, но не даёт этой мысли развернуться.              — Вы не знаете, как именно это произошло. Я имею в виду побег. Может, ему просто повезло. Может, это вообще никак не связано с его утренней попыткой заключить сделку.              Гермиона не удерживается и закатывает глаза.              — Серьёзно, Эмили? Повезло? — она цокает языком. — Честно, я уже устала пытаться вбить здравый смысл в твою голову. Хочешь и дальше не замечать всех этих несостыковок — пожалуйста. Давай. Отдай мне приказ, я его выполню и больше ни слова по делу не скажу.              И Маккензи, и Хестия уже открывают рты, чтобы возразить, но первым звучит голос Малфоя.              — Прекрати, Грейнджер. Ты не будешь сливаться сейчас. Нам ещё работать.              Вот только проблема в том…              Гермиона устала. Она так долго, блять, с этим боролась. Пыталась, пыталась и пыталась — безуспешно, месяцами. А до того как пару недель назад Малфой наконец встал рядом с ней, она вообще была одна. Одна сопротивлялась почти непреодолимому соблазну пойти за тем, во что верят все остальные. И даже теперь, когда напарник её поддерживает, после той почти неприкрытой выволочки, которую Кингсли устроил ей на гала-вечере, Гермиона болезненно ясно чувствует: они с Малфоем всё так же одни против всего Министерства.              А это херово.              Но хуже всего то, что у неё нет ответа, которым можно было бы всех заткнуть. Она знает каждой клеткой своего тела, что здесь не играют в превосходство чистокровных, но понятия не имеет, во что именно играют. Знает, что ими манипулируют и что всё не так, как кажется, но у неё нет полноценной альтернативной рабочей теории. Во всяком случае, такой, которую можно было бы назвать конкретной. Она умеет опровергать чужие выводы. А вот строить собственные — нет.              И чего стоит следователь, который только отвергает чужие гипотезы, но не способен предложить взамен что-то внятное?              Может, она всё-таки ошибается. Может, от неё и правда уже никакой пользы. Может, ей действительно стоит позволить начальству взять всё в свои руки и просто с этим смириться.              — Согласна, — отвечает она Малфою, а потом поворачивается к Хестии. — Какие будут распоряжения?              Глава ДМП медлит, переводя взгляд с неё на Малфоя и обратно.              — Ну… полагаю, вы могли бы…              — Можно я кое-что предложу?              — Да, Малфой?              Гермиона не смотрит на него. Она и так знает, что он сейчас, должно быть, в ярости из-за того, что она не стала драться дальше.              Она слышит, как он прочищает горло.              — Я хотел бы съездить в изолятор. Знаю, что Вы уже отправили туда людей взять показания у надзирателей, но я сам хочу проверить, как, чёрт возьми, Лоубёрн сумел сбежать из одного из самых защищённых наших объектов.              Хестия и Маккензи переглядываются, и, судя по всему, приходят к немому согласию. Говорит снова последняя.              — Хорошо. Можете поехать в изолятор, но к концу смены вернитесь, — и взгляд, и голос у неё становятся жёстче. — Нам ещё предстоит серьёзно поговорить о вашем поспешном решении, принятом утром.              Гермиона и Малфой соглашаются и одновременно разворачиваются к выходу. Как обычно, напарник придерживает ей дверь. Она проходит, никак это не отмечая, намереваясь сначала заскочить к себе на место, собрать кое-что перед дорогой…              Её резко дёргают за правую руку, и тело успевает среагировать раньше, чем сознание. Через секунду она уже прижата к колонне. Малфой стоит перед ней почти вплотную, загораживая выход, лоб нахмурен, губы поджаты. Он молча взмахивает палочкой, отсекая звуки вокруг.              — Что это сейчас, блять, было, Грейнджер?              Он слишком близко, и мысли Гермионы на секунду спотыкаются.              — Чт… что именно?              — Не строй из себя дурочку. Ты прекрасно понимаешь, о чём я.              Гермиона качает головой и глубоко вдыхает. К несчастью, вместе с воздухом в неё тут же врывается запах Малфоя, и голова снова начинает плыть. Она отводит взгляд, пытаясь заставить себя ответить логично.              — Я устала, Малфой. Это дело высосало из меня всё. И ради чего? Мы всё там же, где и были. У нас нет вообще ничего, кроме подозрения за подозрением. В какой-то момент даже это становится бессмысленным.              — И что, ты теперь просто сдаёшься?              Слишком уж сильно её цепляет напряжение в его голосе. Ещё сильнее — напряжение в его глазах, в тяжести его близости. Ей нельзя снова на него смотреть. Нельзя. Но она всё равно поднимает взгляд автоматически и тут же жалеет.              После того как Маккензи сказала, что им предстоит ехать на выезд, ещё до того, как узнала о частной встрече с Лоубёрном и потому успела снять их с задания, Малфой переоделся в полевой комплект аврора. А это значит: распахнутые красные мантии, чёрная обтягивающая футболка, защитный жилет, заправленный в тёмные тактические брюки, и кобура для палочки на левом плече. Он выглядит в этом до неприличия хорошо, как человек, с которым лучше не связываться.              И с тех пор Гермионе всё труднее и труднее держать себя в руках рядом с ним. И сейчас, у колонны, глядя друг на друга, она с ужасом признаёт очевидную правду.              Её безнадёжно тянет к собственному напарнику.              Это запускает в ней древнюю реакцию «бей или беги». И, как обычно, она выбирает первое.              — Я не сдаюсь. Я просто остаюсь в своей полосе. Разве не этого ты от меня хотел с самого начала? Буду придерживаться своей зоны комфорта с бюрократическими протоколами и позволю тебе и всем остальным раскрывать дело так, как вы считаете нужным.              Мелочно — снова бросать ему в лицо его же собственные слова. Слова многомесячной давности. Они должны были давно это перерасти. И ведь переросли. В вечные детские перепалки с обменом старых реплик они не скатывались, кажется, уже целую вечность. Но сейчас у Гермионы все защиты подняты до предела. С тех пор как прошёл гала-вечер, комплексы держат её в заложниках, голова идёт кругом от смешанных чувств, и она становится уязвимой.              А уязвимость Гермиона никогда не умела переживать красиво.              И вдобавок ко всему она голодная. Обедать они, между прочим, так и не сели, так что… ну, а чего ещё, собственно, стоило от неё ждать?              Но при этих её двусмысленных словах выражение Малфоя меняется — становится жёстким, совершенно нечитаемым. Он делает шаг назад.              — Значит, снова вот так?              Ей становится стыдно. Она голодная. Ей херово. Ей, блять, очень херово.              И если она хочет хоть как-то сохранить профессионализм и просто доделать работу, то ей нужно перестать вообще что-либо чувствовать.              — Просто пойдём, Малфой. Мне ещё надо заскочить к себе за стол, прежде чем мы уйдём.              Она уходит, не дожидаясь ни ответа, ни его шага следом. Идёт к штабу авроров, к своему закутку, и ни разу не оборачивается.                            

***

                           В изоляторе их встречает тот самый надзиратель — тот, который уже взял за привычку вечно опаздывать, когда им нужно было привести заключённых на допрос в ДМП. Завидев Гермиону, он лениво расплывается в ухмылке, развалившись напротив них так, будто демонстрирует идеальный образчик мужика из метро, который сидит, широко расставив ноги.              — Ничего не видел, мисс. Я, видите ли, был на обеде.              — В журнале написано, что сигнал тревоги сработал примерно в 11:30, — сообщает Малфой, приподнимая бровь. — Вы обычно обедаете по утрам?              — Сегодня, видать, жрать захотелось пораньше.              Малфой сверлит его взглядом, но комментировать не спешит. И смысла нет: единственный способ это проверить — посмотреть записи в журнале. И Гермиона подозревает, что шаблон покажет: он говорит именно так, как там и записано. В конце концов, с какой стати ему врать о том, что так легко опровергнуть?              И всё же с этим типом что-то не так. Она откладывает это в памяти на потом.              — Что Вы сделали, когда вернулись с обеда и увидели, что аварийная тревога уже сработала? — продолжает Малфой.              — Пошёл туда, где все пацаны были. В служебный блок.              — Там были все на месте?              — Не считал.              Гермиона удивлена, что Малфой до сих пор держит язык за зубами. При той наглости, с которой тот себя ведёт, она ожидала, что напарник уже давно поставит его на место.              — Хорошо. Вы знаете, кто нёс вахту в момент происшествия?              — Эм, кажется… погодите. Не, не знаю толком. Может, старина Мартин?              Напарник заметно сдерживает раздражённый вздох.              — Могли бы Вы привести его к нам?              — С удовольствием. Пока-пока, мисс, — он подмигивает ей перед тем, как выйти из тесного кабинета, который им выделили для опросов. Гермиона игнорирует этот наглый жест, чувствуя себя совершенно не собой.              Когда дверь за ним щёлкает, она поворачивается к Малфою.              — С этим типом что-то не так.              — О, так у тебя, оказывается, всё ещё есть мнение? Надо же. А я-то думал, ты теперь только собираешься держаться своей полосы и выполнять приказы, как послушный щеночек.              С тех пор как произошёл их крайне неудачный разговор у колонны, всё стало именно таким. За те пять минут, пока они собирали вещи у своих столов и, в случае Гермионы, ещё успевали что-то закинуть в рот, потом по пути к аппарации и уже в изоляторе — на всём этом отрезке они только и делали, что огрызались друг на друга.              Малфой, похоже, вообще не увидел проблемы в том, чтобы снова сесть на старую телегу из детских перепалок и бросания старых фраз друг другу в лицо. Гермиона начала это первой, да, но, боже, теперь именно он раскручивает всё заново до блеска.              — Малфой, давай сейчас сосредоточимся. Тебе не кажется, что этот наглый ублюдок что-то скрывает?              Он пожимает плечами, глядя куда угодно, только не на неё.              — Может быть.              Гермиона хмурится, пытаясь встроить это в их полусформировавшуюся теорию.              — Думаешь, это он помогает эссекской банде?              — Не знаю. Давай сначала поговорим с этим Мартином.              Это не Мартин.              Он же Мартин Марч. Старший надзиратель оказывается полной противоположностью первому. Он вежлив и действительно помогает, даёт содержательные ответы на вопросы авроров. Как выясняется, в момент побега на вахте стоял вообще не он, а другой сотрудник — Бенедикт Мейсон, которого подменили в последний момент. И тот отвечает с той же самой готовностью и ясностью. Насколько Гермиона может судить, ни один из них не имеет к побегу никакого отношения.              А значит, у них остаётся только этот наглый, язвительный, самодовольный ублюдок.              Эндрю Бирн.              Гермиона записывает имя в папку по делу, оставляя рядом пометки и мысленно решая разобраться с этим позже.              — Ты зачем это записываешь? — прерывает её мысли Малфой. — Ты же теперь только собираешься делать, что скажут. Сомневаюсь, что Джонс или Маккензи хоть как-то заинтересует этот незначительный кусок информации.              Гермиона вскидывается.              — Это не незначительный…              Он встаёт прежде, чем она успевает закончить. Резко задвигает стул под стол так, что тот противно скрипит, и подхватывает свои красные мантии, которые снял примерно через десять минут после того, как они заняли этот крошечный кабинет. К огромному сожалению Гермионы. Без плаща ей некуда девать взгляд, кроме как на то, как его обтягивающая футболка и жилет очень чётко очерчивают сильные бицепсы, крепкую шею и сухой живот.              Убейте её кто-нибудь уже.              Никто, конечно, не убивает, так что ей приходится встать тоже, собрать вещи и выйти вслед за мрачным Малфоем. С тех пор как они пришли, им удалось опросить пятерых надзирателей: двоих из руководства и троих последних — тех, кто должен был находиться на земле в момент катастрофы. Ничего особенно ценного они не узнали, а группа криминалистов уже успела побывать здесь и прогнать все тесты, чтобы понять, как вообще стал возможен этот побег. Остаётся ждать результатов. И делать это здесь бессмысленно.              Так что после нескольких кругов по изолятору и более чем получаса, проведённого в камере Лоубёрна, где тот жил последний год, — тоже без всякого толка — Гермиона и её напарник решают на сегодня закончить и аппарируют обратно в Министерство.              Ещё нет пяти часов. Значит, по крайней мере, они хотя бы не опоздали с возвращением и формально не пошли против того, чего от них требует Министерство. Они садятся каждый за свой стол, лицом друг к другу и при этом старательно не замечая друг друга, и сидят так, ожидая, пока начальница будет готова их принять. Минут за десять до конца смены, по крайней мере теоретического, потому что Гермиона прекрасно знает: домой раньше девяти сегодня не попадёт, не с тем количеством работы, которое у них наверняка накопилось за день, — Маккензи велит им пройти к ней в кабинет и подождать. У неё ещё какие-то дела, так что в комнате остаются только они вдвоём.              Тишина.              Ожидание.              Ещё ожидание.              И…              — Ты можешь, ради святого Салазара, перестать, блять, стучать ногой по полу?              И всё. Тишина разлетается вдребезги.              Как и любая жалкая попытка хоть на что-то похожее на мир.              — Нет, не могу. Смирись.              — Мне вот любопытно, Грейнджер. Ты где-то отдельно училась быть самым раздражающим человеком в любом помещении? Потому что, скажу я тебе, у тебя получается просто восхи…              — А может, ты останешься в своей полосе, а я — в своей? Да? По-моему, это для нас обоих сработает куда лучше…              — Ты что, в попугая превратилась? Повторяешь всё, что я говорю, вообще не понимая контекста…              — Хочешь контекст? Ладно, давай контекст, — Гермиона на пределе. Не надо этого делать. Не надо. Но остановиться она уже не может. Всё вылетает само. — Это всё твоя грёбаная вина. Это ты с первого дня вбивал нам в глотку теорию о превосходстве чистокровных, и теперь…              — Моя вина? Ты не можешь серьёзно…              — Это ты не хотел слышать ничего, кроме своей версии по этому сраному делу. Потому что ты же был ведущим по нему, да? Значит, ты знал лучше всех…              — А, ну вот и коготки вылезли. Давай, Грейнджер. Выплёскивай. Расскажи, что ты на самом деле обо всём этом думаешь.              Она не хочет. Ни капли. Грудь так сдавило, что трудно дышать. Ей мерзко от каждого слова, которое она сейчас выбрасывает в него, но она уже потеряла контроль над собой.              — Что я на самом деле думаю, Малфой, это то, что именно твоё упрямство нас сюда и привело. Это ты маниакально гнался за своей слепой идеей предотвратить новое восстание чистокровников, которое вообще-то придумал твой же собственный воспалённый мозг в приступе какого-то извращённого комплекса спасителя…              — Ты вообще когда-нибудь умеешь вовремя остановиться? Или твоя специальность — запоминать всё подряд, чтобы потом в самый херовый момент швырнуть человеку это в лицо?              Она не умеет. Вообще не умеет. Ей хочется и плакать, и орать дальше, и извиниться, и сказать ему, что она ведёт себя как ненормальная, потому что внезапно поняла: у неё к нему большие, очень большие чувства. И она понятия не имеет, что с этим делать. Ей просто хочется усыпить своё сердце и вернуться обратно туда, где они были раньше.              До того, как он дал ей понять, что никогда не будет смотреть на неё так же.              До того, как он убедился, что она точно знает: она не для него.              Она глубоко вдыхает, заставляя себя сделать шаг назад.              — Я не хотела…              Но он перебивает её прежде, чем она успевает хотя бы попытаться что-то исправить. Малфой может быть кем угодно, но уж точно не человеком, который тихо лежит и терпит, пока по нему бьют.              — Я совершал ошибки, и я вполне себе мужчина, чтобы это признавать. Может быть, ты права, и всё началось именно с моей ошибки. Но я хотя бы пытаюсь это исправить. Не сдаюсь. Знаю, в чём мой настоящий долг. И мне плевать, насколько я устал и сколько будет ещё провалов. Я не собираюсь выбрасывать белый флаг.              — Я не выбрасываю белый флаг…              — Да, выбрасываешь. Ты просто сливаешь всё, ради чего мы так пахали последние месяцы, только потому, что упрямая Маккензи ведёт себя как тупая ослица, а Джонс, как всегда, как невыносимая сука.              — Я ничего не сливаю! Я просто, мать твою, делаю свою работу!              — Это с каких…              — Потому что расследовать у начальства за спиной — это не наша работа. Игнорировать приказы и делать то, что мы сами считаем правильным, потому что якобы знаем лучше них, — тоже не наша работа!              — Грейнджер…              — Нет, Малфой. Так это не работает. Я согласна с тобой, что мы не можем принимать всё происходящее без здоровой доли скепсиса. Ради всего святого, это вообще я уговаривала тебя наконец начать так думать. С самого начала это была я — та, кто настаивал, кто пытался собрать больше доказательств, больше теорий, которые могли бы всё объяснить…              — Тогда почему ты, блять, сдаёшься именно сейчас? Объясни мне это.              — Потому что в какой-то момент мы должны заткнуться и начать слушать начальство. Так работает реальный мир. Мы не супергерои. Мы не Шерлок, мать его, Холмс, — Малфой хмурится: маггловские отсылки пролетают мимо него, как и ожидалось. Но это Гермиону не останавливает. — Мы должны понять, что есть предел, за которым всё превращается в неподчинение. За которым Маккензи просто окончательно нас посылает, снимает дело или, не знаю, вообще нас разводит и ставит в пары с другими людьми.              И, если честно, прямо сейчас это звучит не так уж ужасно. Гермионе определённо не помешало бы побыть от Малфоя подальше и наконец хоть раз как следует прочистить голову.              Вот только его мысли уходят совсем в другую сторону.              — По-твоему, это достаточная причина, чтобы позволить этим мразям-преступникам держать верх и вертеть всем Министерством как хотят?              — Это не…              — Мне было бы абсолютно похуй, даже если бы у меня забрали дело или, блять, понизили бы меня, если бы я хотя бы знал, что сделал всё, что мог, чтобы не допустить беды. И, честно говоря, мне казалось, что ты думаешь так же. Видимо, я недооценил слабость твоего характера.              Это наждачка по открытой ране. Сдирает, трёт, режет, пока не пойдёт кровь.              Гермиону срывает.              — Слабость моего характера? — почти кричит она. — Ты, блять, серьёзно? У тебя хватает наглости говорить, что мой характер слабый? Ты? Ты, из всех людей, бывший Пожи…              Кулак, с которым она впивается себе в рот, — единственное, что успевает остановить фразу, прежде чем она окончательно оформится.              Нет.              Туда она не пойдёт.              Даже сейчас, когда её трясёт, когда мысли разлетаются в клочья. Этого она не скажет. Она не станет таким человеком. Не станет.              — Бывший кто? — конечно, Малфой так просто это не отпустит. Голос у него ледяной, такой острый, что им можно распороть человека. Гермиона качает головой, по-прежнему не отрывая ладони от губ. — Не останавливайся теперь, Грейнджер. Договаривай, что хотела сказать.              Она снова качает головой. Она себе сейчас вообще не доверяет.              — Я хочу знать, что ты на самом деле обо мне думаешь. Давай. Скажи это вслух, блять.              — Нет, — она отпускает рот, прижимает обе ладони к глазам и давит так сильно, будто хочет раздавить ими собственную голову. — Я так не думаю.              — Нет, думаешь.              — Нет, не думаю. Правда, не думаю, Малфой. Я просто… злая, и вымотанная, и всё ещё жутко голодная. И ты, ты…              — Я что?              — Ты вытаскиваешь из меня какую-то версию меня, которая всегда говорит вещи, о которых потом жалеет.              Она всё-таки смотрит на него. Он стоит в нескольких футах, совершенно неподвижный, как мраморная статуя.              Разъярённая, ослепительно красивая мраморная статуя.              — То есть, опять я виноват. Это я тот, кто…              — Нет, конечно нет, просто…              — Надо же. Кто бы мог подумать, что великая Гермиона Грейнджер так хорошо умеет тыкать пальцем во всех вокруг, кроме самой себя.              — Иди нахуй, Малфой.              Ноздри у него раздуваются от ругани, но он ничего не отвечает. Гермиона и сама не хотела этого говорить, но, как она только что ему уже признала, рядом с Малфоем всё вылетает прежде, чем она успевает это задавить, потому что именно так это и работает, когда рядом он, а её душа пытается не развалиться.              — Прости, я не хотела… Блять, — ей нужно отсюда уйти. Она не может провести в этом кабинете с ним ни секунды больше, если хочет сохранить хотя бы остатки собственного достоинства.              Но не двигается. Зато двигается он.              Он вдруг резко идёт на неё, и на одну совершенно безумную секунду Гермиона думает, что он сейчас её ударит. Когда между ними остаётся дюйм, его рука взмывает вверх, и она успевает сжаться в ожидании удара. На миг ей кажется, что он решил наконец отыграться за тот раз в архивах много месяцев назад, когда она сама, взбешённая до потери рассудка, стукнула его по голове.              Но его рука ложится ей на затылок, пальцы зарываются в волосы у основания шеи.              И он тянет.              Гермиона ждёт боли. Ждёт резкой, агрессивной вспышки. Но почти сразу, быстро и совершенно однозначно, становится ясно: это не насилие. Так тянут за волосы совсем в другом, очень определённом контексте. Имеющем мало общего с дракой.              И очень много — с чем-то другим. С тем, в чём, похоже, он разбирается прекрасно.              Он тянет за корни, и с губ у неё без разрешения срывается тихий звук, до унизительного похожий на стон.              — Ты худшая ведьма из всех, кого я знаю, — шипит он, лицо всего в одном выдохе от её лица.              Голова у Гермионы запрокидывается, рот приоткрывается, и его взгляд жадно следует за этим движением. На ещё одну безумную секунду ей кажется, что он сейчас её поцелует.              И в этот самый момент дверь кабинета с грохотом распахивается, и входит их начальница.              — Грейнджер, Малфой, спасибо, что дождались.              Напарник отпускает её так, будто сам обжёгся. К счастью, к милости небес, к щедрости провидения, к блаженному спасению, Малфой стоял спиной ко входу и полностью закрывал Гермиону от Маккензи. Так что, когда он резко отступает, оставляя между ними безопасное расстояние, очевидно: она ничего не видела.              Маккензи садится в своё кожаное кресло и смотрит на них снизу вверх.              — Присаживайтесь, пожалуйста. Давайте всё обсудим, хорошо?