Never leave you behind | Никогда не оставлю тебя позади

      Чувство стыда не отпускало.              Гермиона и сама не до конца понимала почему, но рядом с Малфоем ей было мучительно неловко за себя. Она всей душой ненавидела то, что он увидел её в таком уязвимом состоянии, увидел, как она рассыпается из-за какого-то глупого мужчины, который разбил ей сердце полтора года назад. Возможно, ей было так стыдно потому, что, несмотря на всё прошедшее время, она до сих пор это не пережила и всё ещё готова треснуть по швам от одного только вида бывшего. А может, её смущало то, что Малфой тоже теперь поймёт, до чего жалко она всё ещё зациклена на этой истории.              В следующий понедельник Гермиона, как ни старалась, так и не смогла посмотреть напарнику в глаза. Они сидели на своих обычных местах в неловкой тишине, занимаясь каждый своим делом и не обмениваясь ни словом, кроме утреннего приветствия. Она пыталась встряхнуться, убедить себя, что всё уже случилось и что неважно, что Малфой думает о ней и о её эмоциональной вспышке, но всё было бесполезно. Кого она вообще пытается обмануть? Конечно, ей не всё равно, что он думает. И не всё равно уже гораздо дольше, чем ей хотелось бы признать. Она не раз выставляла себя перед ним полной дурой, позволяла ему видеть себя в самые худшие моменты, и всё же её по-прежнему мучило то, что он видел, как она плачет.              Да не просто плачет — рыдает навзрыд.              Каждый раз, когда это воспоминание всплывало, её передёргивало, как сейчас. Гермиона морщилась, чувствуя, как от стыда начинает гореть шея сзади. Было почти невозможно сохранять спокойный рабочий настрой, когда каждые две минуты её корёжило от самой себя. Она перечитывала лежащий перед ней пергамент, наверное, уже в десятый раз подряд, и всё равно не могла уловить смысл слов. После долгой, мучительной борьбы она сдалась. Сдержав стон, поднялась на ноги, старательно глядя куда угодно, только не на место напротив, и направилась в кухонный уголок. Поставила чайник и, опершись о столешницу, стала ждать, пока закипит вода.              — Глупая, глупая Гермиона. Господи…              Она тихонько стукнулась лбом о верхний шкафчик и пробормотала себе под нос ещё пару ругательств. Ей хотелось просто стереть пятничный вечер из памяти. Хотелось выкинуть из головы выражение лица Малфоя — то самое совершенно ошеломлённое выражение, с которым он смотрел на её срыв. Хотелось забыть это всё. Хотелось—              — Привет, Гермиона.              Она вздрогнула и резко обернулась на неожиданный голос в кухне.              — А, привет, Джон. Как дела?              — Отлично, — аврор прошёл мимо неё к холодильнику и поставил внутрь большой непрозрачный контейнер, вероятно, с обедом. — Как выходные?              Ужасно. Уныло. Стыдно до тошноты.              — Нормально. А у тебя?              — Мг, — теперь он стоял у раковины и залпом выпил полный стакан какого-то напитка, который Гермиона не узнала. Допив, довольно причмокнул и поставил грязный стакан на стол. Он уже повернулся корпусом к двери, и Гермиона в ответ снова занялась чаем, решив, что на этом их разговор окончен. Но он неожиданно заговорил снова: — В пятницу там же просто дурдом был, да?              Всё в её теле мгновенно напряглось.              — Да? А что случилось?              Коллега нахмурился.              — Тебя уже не было, когда это произошло?              — Когда произошло что?              — А-а, — он покачал головой, и на его кругловатом лице начала расползаться довольная усмешка. — Да, похоже, тебя уже не было. Чёрт, Гермиона, не могу поверить, что ты это пропустила.              — Что я пропустила, Джон? Да говори уже, — Гермиона вообще-то не отличалась терпением, а вся эта загадочность, которую напускал на себя волшебник, действовала ей на нервы.              Он хмыкнул.              — Полный хаос. Вот что ты пропустила, — он вернулся к ней ближе, перед этим быстро бросив взгляд за пределы комнаты, будто проверяя, не подслушивает ли кто, и понизил голос, хотя весёлые нотки из него всё равно никуда не делись.              — Я сам не видел, как всё началось, застал уже последствия. Но, говорят, где-то ближе к ночи Рон Уизли споткнулся на ровном месте и рухнул лицом в пол. И зрелище было так себе. В смысле — куча крови, фингал под глазом, полный комплект. Не знаю, сломал он нос или просто сильно ушиб, но приложился он конкретно, понимаешь? Ну, да ладно… — Джон небрежно махнул рукой, будто это вообще не главное. — Это не самая вкусная часть. Пьяный мужик, который навернулся после лишнего? Ну, такое, ничего особенного. Но фишка в том, что… Уизли клянётся, что не сам споткнулся. Говорит, он был не настолько пьян. Говорит, его уронил кто-то другой. Что кто-то его сглазил.              — Что?              — Уизли чуть ли не на весь паб орал, что это Малфой его заколдовал и заставил споткнуться. И ничто и никто не мог его переубедить. Ха, Гермиона, ты бы это видела! Рыжий просто с катушек слетел, буквально пытался кинуться на Малфоя… Похоже, палочку он где-то по пути посеял, не знаю. Но точно знаю одно: Гарри и остальные парни держали его чуть ли не силой, потому что он был вообще не в себе. Орал, матерился, прыгал на месте, твердил, что Малфой сделал это нарочно, что хотел использовать на нём Тёмную магию или что-то вроде того. Короче, это был полный трындец. Натуральный цирк.              Он снова усмехнулся и выжидающе посмотрел на неё, ожидая реакции.              — Эм… Но это правда был Малфой или нет?              — Понятия не имею, — мужчина пожал плечами. — Он сказал, что это не он, что он ничего не делал, но это же Малфой, разве нет? Я бы ему и гроша своего не доверил.              Гермиона ничего на это не ответила, в основном потому, что больше не была согласна с таким предположением, и коллега продолжил:              — Ладно. В общем, вот что было. Я подумал, тебе стоит знать, ну, сама понимаешь… это твой бывший и… и твой напарник. Короче, теперь ты в курсе. Мне пора, Гермиона. Хорошего дня.              Он ушёл, а Гермиона ещё долго стояла на месте, будто приросла к полу. Она никак не могла уложить в голове только что услышанную историю. У неё не было ни малейшего понятия, как вообще понимать то, что рассказал Джон.              Она медленно вернулась к своему закутку, села и поставила перед собой дымящуюся кружку. Впервые за всё утро она посмотрела на Малфоя; смущение целиком вытеснило любопытство. Он сидел, опустив глаза в материалы дела. Но через несколько секунд, пока она наблюдала за ним, он машинально поднял взгляд, тут же снова опустил, а потом, будто лишь спустя мгновение осознав, что она на него смотрит, снова посмотрел на неё.              Гермиона отсекла все окружающие звуки.              — Это ты заколдовал Рональда в пятницу вечером?              Блондин моргнул, явно не ожидав такого вопроса. Несколько мгновений он просто смотрел на неё. Гермиона не знала, решает ли он, стоит ли быть с ней честным, но лишь спустя долгое время он наконец ответил:              — Да.              Гермиона нахмурилась.              — Почему?              — А почему нет? Он придурок. Заслужил.              Это не укладывалось в голове. Она не могла совместить Малфоя, которого успела узнать за последние месяцы, предельно собранного человека, который всегда держит себя в руках, с кем-то, кто вот так сгоряча проклянёт другого на людях просто потому, что тот придурок.              — Я не понимаю. Ты до сих пор ненавидишь его со школы?              — Он и сейчас тот же придурок, разве нет?              Гермиона покачала головой, окончательно запутавшись в этом разговоре.              — Ты его даже не знаешь. Вы не разговаривали много лет, откуда ты вообще можешь…              — Я знаю, что он с тобой сделал.              Все мысли в голове Гермионы резко оборвались. У неё приоткрылся рот.              — Что?              — Уизли давно напрашивался. И Поттер, кстати, тоже, так что ему ещё повезло, что он отделался без единой царапины.              — Чт… Ты заколдовал его из-за меня?              — Он довёл тебя до слёз, разве нет?              И внутри их маленького пузыря, и снаружи повисла тишина. Гермиона на миг растерялась, пытаясь переварить его ответ, но безуспешно. Она так долго смотрела на Малфоя во все глаза, что заметила: его челюсть напряглась от неловкости.              — Ты заколдовал Рональда, потому что он довёл меня до слёз?              — Ты моя напарница, Грейнджер. Я не собираюсь сидеть и смотреть, как кто-то пытается тебя задеть. Никто не имеет на это права, — он сделал короткую паузу и добавил: — Кроме меня.              У Гермионы невольно вырвался смешок, и он прозвучал влажно. Видимо, шлюзы снова распахнулись, и она поспешно прижала кончики пальцев к векам, чтобы снова не разрыдаться.              — Грейнджер, нет. Только не плачь опять, пожалуйста.              Она тихо засмеялась, уткнувшись в ладони.              — Не буду. Прости. Не понимаю, что со мной в последнее время.              — Не извиняйся. Ты ничего плохого не сделала.              В голосе Малфоя звучало напряжение, и Гермиона опустила руки, чтобы снова посмотреть на него, с огромным усилием пытаясь проглотить эмоции. Его взгляд стал очень напряжённым — это выражение она начала замечать у него время от времени. Она не знала, как его трактовать, но решила сначала сосредоточиться на том, о чём они говорят. Хотя ей всё ещё трудно было осознать, что её напарник действительно сделал то, что сделал, да ещё и ради неё, Гермиона не могла упустить момент и не сказать то, что было у неё на душе.              — Спасибо. За то, что ты был на моей стороне, — её голос сорвался, потом она покачала головой и отвела взгляд, подыскивая нужные слова. Прочистила горло. — И спасибо за то… что ты никогда не использовал это против меня. Иногда мне кажется, что все вокруг смотрят на меня только как на женщину, которой изменили. Они никогда не говорят этого прямо, но это написано в их взгляде. В том, как меняется их отношение ко мне, — она снова посмотрела на него. — А ты — никогда. Мало того, у тебя была куча возможностей ткнуть меня в это носом, но ты ни разу этого не сделал. Тогда, когда мы дрались как бешеные собаки каждый день… Даже когда мы были друг с другом просто отвратительны, ты ни разу не использовал это знание против меня. Ни разу не оскорбил меня из-за этого, из-за того, что я, ну… — она пожала плечами, перебирая в памяти самые страшные слова, которыми называла себя в худшие моменты. — Холодная или… или какая там ещё. Нежеланная даже для того, кто должен был быть моим лучшим другом. То есть если даже он меня не вынес, то как вообще кто-то другой сможет? — на этот раз её смешок вышел горьким, совершенно безрадостным. — Уверена, многие на твоём месте не упустили бы случая использовать это против меня. Так что я благодарна, что ты этого не сделал. Правда благодарна, Малфой.              Сейчас в лице Малфоя не было ни капли мягкости. Он смотрел на неё с выражением каменной статуи.              — Я бы никогда так не сделал.              — Я знаю, поэтому…              — Я бы никогда так не сделал, потому что ничто из этого не правда, — он перебил её жёстким, резким голосом. — Ни одно из тех… определений, которые ты только что назвала, к тебе не относится. Ни одно. Оскорблять надо Уизли. Это он всё испортил. Это он как последний идиот выбросил лучшее, что с ним когда-либо случалось.              Если бы Гермиона сейчас не старалась не расстроить напарника, она бы уже давно сдалась и позволила себе снова открыто разрыдаться у него на глазах. Вместо этого она прикусила нижнюю губу, изо всех сил стараясь удержать всё в себе, и Малфой это заметил.              Он заговорил прежде, чем она успела снова рассыпаться:              — И раз уж мы об этом заговорили, мне тоже есть за что тебя благодарить. Спасибо, Грейнджер, за то, что ты ни разу не ткнула меня в мои прошлые плохие — очень плохие — решения. За то, что ты никогда, даже когда ненавидела меня сильнее всего, не смотрела на меня как на Пожирателя смерти, которым я якобы всё ещё остаюсь спустя столько лет. У тебя тоже было полно поводов мне не доверять из-за того, кем я когда-то был, как это с такой лёгкостью делают все остальные в Министерстве. И всё же ты недолюбливала меня только потому, что ты упрямая, заносчивая зануда, которая считает, что знает всё лучше всех вокруг.              Гермиона снова засмеялась, и этот смех опять был влажным, но уже гораздо менее горьким. Уголок его губ едва заметно дёрнулся в ответ.              — Несмотря на наши несносные характеры и бесконечные ссоры, во многих из которых я, признаю, переходил все границы… ты никогда не сторонилась меня из-за того, что я сделал. Из-за того зла, которое я причинил раньше.              — Я бы никогда, никогда так не поступила.              Их взгляды встретились.              — Я теперь это знаю. И безмерно за это благодарен. Ты, наверное, никогда не узнаешь насколько.              Для такого разговора по душам это было слишком много, и Гермионе казалось, будто её грудную клетку только что встряхнуло турбулентностью длиною в целую жизнь. Она сглотнула, пытаясь унять нервозность.              — Пожалуйста.              Малфой кивнул.              — А теперь, прошу. Больше никакого плача.              Она тихо засмеялась, и он наконец позволил себе маленькую улыбку.              — Идёт?              — Идёт.              

***

             Этот разговор с Малфоем что-то с ней сделал. Их искренний обмен благодарностью, это очень честное и, по крайней мере с её стороны, слёзное признание друг друга — всё это прорезало её обычно непробиваемый фасад.              И в следующие несколько дней его слова снова и снова всплывали у неё в голове в самые неожиданные моменты.              Ты моя напарница, Грейнджер. Я не собираюсь сидеть и смотреть, как кто-то пытается тебя задеть.              Ни одно из тех… определений, которые ты только что назвала, к тебе не относится.              Это он как последний идиот выбросил лучшее, что с ним когда-либо случалось.              Она и понятия не имела, что Малфой чувствует это именно так. Понятия не имела, что он так её ценит и что наконец-то действительно принял её как свою напарницу во всех смыслах этого слова. За последние недели их «перемирия» она успела понять его и начать уважать, но ей и в голову не приходило, что это работает в обе стороны; что он тоже начнёт видеть в ней человека, достойного уважения. Человека, которого стоит защищать.              У неё до сих пор не укладывалось в голове, что он и правда заколдовал Рональда из-за неё.              Он довёл тебя до слёз, разве нет?              Делал ли вообще кто-нибудь когда-нибудь для неё что-то настолько внимательное? Особенно в виде нанесения её бывшему физического вреда: буквально лучшее, что она сама могла бы только придумать. Жаль только, что её уже не было в пабе Хогсмида, когда это произошло, и она не увидела эту восхитительную картину: как Рональд падает лицом вниз и разбивает свой огромный, мать его, нос.              Гермиона не могла перестать думать о том, что Малфой сделал это ради неё, и не могла перестать думать о том, каким злым он выглядел, когда она поблагодарила его за то, что он никогда не видел в ней женщину, которой изменили, холодную и никому не нужную. О том, как он сказал, что ничто из этого к ней не относится.              А она сама считала, что относится? Считала, что заслужила, чтобы Рональд от неё ушёл? Считала, что, раз теперь ей так грустно и одиноко, значит, она сама сделала что-то не так?              Сознательно — нет. Но после того, с какой яростью это отрицание прозвучало из уст Малфоя, Гермиона уже не была уверена, не думала ли она об этом где-то глубоко внутри. Потому что после их разговора по душам, помимо того что она стала смотреть на напарника совсем другими, благодарными глазами, Гермиона заметила, что в ней самой что-то явно изменилось.              И, возможно, именно этим лучше всего объясняется то, что случилось дальше.              Вечер четверга. Гермиона задержалась на работе, одна из последних в ДМП. Вокруг в штаб-квартире было тихо, если не считать звука её пера, торопливо бегущего по бумаге. Она так ушла в документы, что не заметила ни осторожных шагов, ни того, как чьё-то тело вдруг остановилось прямо перед её столом.              — Привет.              Это было сказано так тихо, что она не вздрогнула, но всё равно резко подняла голову и встретилась взглядом с зелёными глазами, смотревшими на неё сверху вниз.              — Гарри.              Её бывший лучший друг слабо улыбнулся, не разжимая губ.              — Всё ещё трудишься?              — Эм… да. Мне нужно закончить отчёт до выходных. Хотела разобраться с ним заранее, до завтра.              — Конечно.              Они замолчали. Гарри просто стоял и смотрел на неё с каким-то нечитаемым выражением в глазах. Гермиона подождала несколько секунд, ожидая, что он либо что-то ещё скажет, либо просто уйдёт, но он не сделал ни того, ни другого. Тогда она откинулась на спинку стула, положила перо и скрестила руки на груди.              — Ты что-то хочешь от меня, Гарри?              Парень в очках будто очнулся.              — Эм, да, — он прикусил внутреннюю сторону щеки, и этим движением выдал своё волнение. Гермиона нахмурилась, не понимая, с чего бы ему сейчас нервничать, но уже в следующую секунду всё поняла. — Я… ну… хотел извиниться за то, что привёл Рона в пятницу. Я… я не подумал. Фредди сказал, что стоит взять его с собой, потому что они уже несколько раз до этого пересекались, и я просто… согласился. Я не… эм… не понял, что это может… ну, что это может быть не лучшей идеей, учитывая всё.              Первой реакцией Гермионы была защитная настороженность, но её быстро сменила подозрительность. Она сузила глаза.              — Зачем ты мне это говоришь?              — В смысле? — Гарри состроил недоумённую мину. — Я же только что сказал, что хочу перед тобой извиниться.              Слишком смелое заявление для человека, который ни разу даже не признал, не говоря уже о том, чтобы извиниться, что не поддержал её, когда брат его жены чудовищно разбил ей сердце. Гарри вообще всегда был отвратителен по части извинений. А сейчас он вдруг такой обходительный… Это было странно. И почему у него такой виноватый вид?              — Не за что извиняться, Гарри. Ты волен приводить Рональда куда угодно. Меня это не касается.              — Да, но… я, ну… не хотел тебя расстроить.              Подозрительность взлетела до потолка; её место окончательно заняла настороженность.              — Кто сказал, что я расстроилась?              Гарри пожал плечами.              — Я так понял.              Прежде чем она успела потребовать объяснений, выражение его лица изменилось, и он нахмурился.              — Твой нынешний напарник очень постарался, чтобы я именно так и понял.              — Малфой?              — Ты знаешь, что он заколдовал Рона, да? Тебе уже рассказали, что произошло?              — Да.              — Ну, вот. Это был он. Хотя другим он, конечно, не признаётся… Но вообще-то он сделал это почти что и мне. И ещё пригрозил сделать то же самое со мной, если я и дальше буду таким… как он там сказал? Тупым, бессердечным придурком.              — Малфой подошёл к тебе, чтобы угрожать? Когда?              — Эм, технически это я сам подошёл к нему вчера. Хотел спросить, это он проклял Рона или нет, и вот тогда он практически начал меня запугивать…              Гарри вдруг осёкся, сдвинув чёрные брови.              — Почему ты улыбаешься?              Улыбалась. Гермиона едва сдерживала ухмылку.              — Наверное, потому что это очень приятно: когда кто-то наконец-то встаёт на мою сторону.              Это была не та фраза. Вернее, именно та, которая мгновенно вывела его из себя.              Лицо Гарри изменилось сразу.              — Это несправедливо с твоей стороны.              — Прости?              — Несправедливо. По тому, как ты говоришь, можно подумать, будто я был худшим другом на свете.              — Гарри…              — Всё это время ты наказывала меня за то, в чём я совершенно не виноват. Я не был твоим парнем, Гермиона. Не я с тобой расстался. Я буквально не сделал ничего плохого, и всё равно ты винишь меня в том, что случилось, в том, на что я никак не мог повлиять, а потом просто взяла и оборвала нашу дружбу, даже не оглянувшись. И где тут справедливость по отношению ко мне?              В любой другой день Гермиона послала бы его к чёрту. Ей совсем не хотелось снова выкапывать всё то дерьмо, что тогда произошло, и заново бередить старые раны, которые и без того резали слишком свежо. При любых других обстоятельствах она бы снова отказалась ввязываться в этот спор, хотя бы ради того, чтобы сохранить то немногое достоинство, что у неё ещё осталось.              Но сегодня, после разговора с Малфоем и после того внутреннего перелома, который, кажется, в ней случился, она решила выдержать и это.              — Я не винила тебя в том, что Рональд меня бросил, Гарри. Если ты думаешь, что всё дело в этом, значит, ты вообще ничего не понял.              — А в чём тогда?              — Ты же не серьёзно сейчас говоришь, что не…              — Серьёзно.              — Гарри, ну, перестань. Ты правда…              — Просто, блять, скажи мне, Гермиона. Ладно? Можешь? Можешь уже просто, блять, сказать, почему ты решила вычеркнуть меня из своей жизни?              Именно этот едва заметный надлом в его голосе под конец фразы немного смягчил её. Гермиона глубоко вдохнула, сознательно отодвигая свою гордость в сторону.              — Дело никогда не было в поведении Рональда. Дело было в твоём, — она произнесла очевидное. — Во всех вас. В том, как спокойно вы приняли то, что он со мной сделал. Ты только что сказал, что не сделал ничего плохого, а я всё равно оборвала отношения с тобой, даже не оглянувшись? Вот именно это и случилось со мной, Гарри. Разве ты не видишь, что именно так со мной и поступил Рональд? Он просто проснулся однажды утром и сказал, что больше не хочет со мной быть, а через полгода уже был помолвлен с другой женщиной. Просто вот так. И вы все об этом знали. Каждый из вас знал раньше меня, и никто мне не сказал. Ты не предупредил, не посочувствовал, ни разу не сказал, как тебе жаль и как это ужасно с его стороны — заставить меня пройти через такое.              Гарри покачал головой.              — Я не то чтобы принял то, что он сделал, Гермиона. Я просто не думал, что должен вставать на чью-то сторону.              — Знаю, Гарри. И в этом вся проблема.              — Каким образом?              — Ты правда думаешь, что если бы Джинни когда-нибудь сделала тебе что-то подобное, если бы она предала тебя вот так, я бы сидела и переживала о том, как бы не занять ничью сторону? Ты правда думаешь, что был бы хоть один шанс, что я молчала бы обо всём этом только ради того, чтобы сохранить нейтралитет и беспристрастность? — Гермиона издала презрительный звук. — Да я бы вцепилась Джинни в волосы за одно только то, что она посмела так ранить моего лучшего друга. Я бы точно не молчала, как молчал ты.              — Гермиона, ты не можешь так говорить. Ты не знаешь…              — Нет, знаю. Гарри, как ты вообще можешь думать, что я не встала бы на твою сторону? И дело даже не в том, кто мне дороже — ты или Джинни; дело не в привязанности. Если бы это ты выбросил её как мусор, я бы точно так же вцепилась в тебя. Ты можешь это понять? Речь о том, чтобы поступить, мать твою, правильно, Гарри. И уж ты-то должен это понимать. Разве не в этом весь смысл твоей жизни — делать то, что правильно, независимо от последствий?              Темноволосый мужчина ничего не ответил; его зелёные глаза чуть расширились, а Гермиона безжалостно продолжала.              — И хотя это вообще не должно было сводиться к выбору одного человека вместо другого, именно это ты и сделал, разве нет? Ты говоришь, что не хотел принимать чью-то сторону, но ты её принял. Ты выбрал Рональда. Ты совершенно ясно показал всем, кто в итоге для тебя важнее.              — Конечно, нет, Гермиона, — хрипло сказал Гарри, и его голос прозвучал непривычно тихо. — Я никого не выбирал. Именно этого я и не хотел делать, но ты сделала это за меня.              — Молчание перед лицом несправедливости всегда ставит тебя на сторону того, кто её совершает, Гарри. У меня в этом никогда не было ни малейших сомнений. И, как я уже говорила тебе раньше, я лучше буду совершенно одна, чем окружу себя бесхребетными людьми, которые не способны вступиться за меня, когда мне больно.              Она замолчала, и внезапная тишина стала такой тяжёлой, что ощущалась почти физически. В офисе было жутко тихо; они вдвоём оставались последними сотрудниками. Сглотнув, Гермиона всё-таки сказала то, что неотступно вертелось у неё в голове последние четыре дня.              — В отличие от того, что сделал Малфой. Он мне даже не настоящий друг, но увидел, что со мной сделал сам факт снова оказаться рядом с Рональдом, и сразу встал на мою защиту. И знаешь почему? Потому что мы напарники, и он не собирается сидеть и позволять кому-то меня задевать. Его собственные слова.              Гарри выглядел так, будто съел что-то тухлое. При упоминании своего давнего соперника его щёки заметно втянулись от раздражения.              — Ну, значит, Малфой и будет теперь твоим новым лучшим другом.              Гермиона моргнула, явно не ожидая такого ответа, а потом мрачно фыркнула.              — Вау. Отличный выпад, Гарри.              С неё было довольно. Она чувствовала себя эмоционально выжатой; вся эта бурная неделя и без того уже выбила её из привычной, предсказуемой колеи. Она встала и повернулась к столу, чтобы собрать бумаги.              — Гермиона, подожди, — поспешно сказал Гарри, заметив, что она собирается уходить. — Я не это имел в виду… Это было по-детски. Не стоило этого говорить. Я просто…              Он осёкся, и Гермиона невольно затаила дыхание в ожидании.              Пауза затянулась слишком надолго, и ей не оставалось ничего, кроме как продолжить складывать всё в сумку, призвать мантию и выйти из своего закутка. Но прежде чем она успела уйти, его голос прозвучал снова.              — Гермиона, просто… мне жаль, — хрипло сказал Гарри, почти шёпотом, тем самым голосом, которым выговаривают признания, вырванные с мясом. — Я никогда не хотел, чтобы тебе казалось, будто я встаю на его сторону. Этого не было, клянусь. Когда Рон сделал то, что сделал, я был в бешенстве, и я ему это сказал. Я не спустил ему это с рук, правда. И он знает, что я думаю о его поступке. Знает, что я его осуждаю. Но просто… думаю, я просто не хотел сделать всё ещё хуже. Не хотел подливать масла в огонь и устраивать с ним из-за этого большой скандал, — он устало вздохнул. — Я всего лишь хотел, чтобы всё это прошло и мы смогли вернуться к тому, что было раньше. К Золотому трио, понимаешь? Без романтических отношений, которые всё усложнили. Как было в самом начале, до… до всего этого.              Гермиона знала, что он говорит искренне; это слышалось по его голосу. Она знала, что нет на свете ничего важнее для Гарри, чем люди рядом с ним, люди, которых он столько лет яростно пытался защищать. Она знала, сколько в его сердце добра. Именно поэтому потерять его было так больно: потому что где-то глубоко внутри она понимала — он никогда не хотел причинить ей боль.              Но она также знала и другое: если бы не Малфой, Гарри никогда бы не подошёл к ней сегодня вечером с извинениями.              Она повернулась к нему лицом.              — Всё никогда уже не могло стать как раньше, Гарри. Ты что, правда такой наивный? — она продолжила, не дожидаясь ответа. — Рональд меня сломал. Он заставил меня почувствовать себя ничтожной. Будто всё, через что мы прошли вместе, все эти годы, вообще ничего для него не значили. Я бы уже никогда не смогла смотреть на него так, как раньше, но знаешь, что я могла бы сделать? Я могла бы какое-то время страдать, ненавидя его всей душой, пока наконец не оправилась бы, если бы мои друзья были на моей стороне и если бы я знала, что ему не сойдёт с рук быть мерзавцем без всяких последствий. Если бы знала, что не одна его презираю, если бы знала, что не одна чувствую всё это, потому что вы все тоже устроили бы ему ад за то, что он сделал… Со временем я бы справилась. Я бы никогда уже не смогла снова дружить с ним, но сама бы никуда не исчезла, — Гермиона покачала головой, перекинула ремень сумки через грудь и застегнула мантию. — Для извинений уже слишком поздно, Гарри. Я уже поняла, какое место занимаю в ваших жизнях. Уже поняла, насколько легко вы все готовы от меня отказаться. И этого уже не разучиться.              

***

             После этого внутри у неё всё наконец улеглось.              В этом не было какой-то одной чёткой логики; за последние несколько месяцев у Гермионы было предостаточно времени, чтобы рационально осмыслить конец всей этой истории, свою роль в ней и то, каким она вообще видит своё будущее после всего случившегося. Она прошла через все стадии, металась, спотыкалась, качалась из стороны в сторону, то делая шаг вперёд, то отступая назад. Хотя умом и сердцем она знала, что поступила правильно, начав всё заново, вдали от всех, кого знала, всё эти полтора года Гермиона всё равно по-настоящему не могла отпустить прежнюю жизнь.              И когда февраль подходит к концу, она наконец тоже начинает находить этот конец.              В этом есть что-то от её разговора с Малфоем; и, безусловно, что-то от разговора с Гарри. Если первый показал ей, как на самом деле выглядит верность, доказав, что она возможна и что Гермиона заслуживает её не меньше, чем кто-либо другой, то второй дал ей то, в чём она так отчаянно нуждалась: извинение. Признание вины. Проявление сожаления.              И Малфой, и Гарри, сами того не желая, дали ей то, что было нужно, чтобы перевернуть страницу, но, наверное, время для этого всё равно уже пришло. Где-то глубоко внутри она знала: невозможно вечно оставаться вырванной с корнем и плыть по течению. Она знала, что это лишь этап и что в какой-то момент он должен закончиться.              И когда это наконец происходит, Гермиона оказывается к этому более чем готова.              Будто тяжесть спадает с груди. Осознать наконец, по-настоящему, что это была не её вина и что она не заслуживает жить в грусти и одиночестве, значило освободиться из невидимой клетки, в которую она сама себя, не замечая того, заперла. Ей всё ещё больно думать обо всём, что она потеряла, — она всё ещё плачет, когда вспоминает, какой счастливой когда-то была и как сильно скучает по Уизли и Поттерам. И всё же Гермиона наконец может принять: эта часть её жизни закончилась, и теперь должна начаться новая.              Та, в которой предсказуемость больше не является чем-то само собой разумеющимся, а зона комфорта больше не диктует ей повседневность. Пришло время позволить себе изменить собственное мнение, впустить в жизнь маловероятных людей и дать неожиданным ситуациям разворачиваться так, как они разворачиваются, не пугаясь того, что она не всё контролирует.              С этим обновлённым состоянием души Гермиона входит в «Иву» с широкой улыбкой на лице, и возбуждение приятно гудит у неё в венах. Она замечает пару за предпоследним столиком у окна и, не раздумывая, машет им рукой. Называет метрдотелю имя брони, а потом торопливо идёт к ним.              — Невилл, Пэнси. Как же я рада вас снова видеть!              На это ушло время, но их ужин наконец удалось назначить на последнюю субботу месяца. Гермиона с нетерпением ждала возможности наверстать упущенное с дорогим другом и получше узнать его невесту. В ответ на её искреннюю радость Невилл широко улыбается и тут же встаёт, чтобы крепко её обнять, но Гермиона не упускает из виду лёгкую складку между бровями у Паркинсон.              — Миона! Как ты?              — Отлично, спасибо. А вы как? — отступив на шаг, Гермиона посмотрела на женщину, всё ещё сидевшую за столом. — Вы давно меня ждёте?              — Совсем нет, — ответила ведьма с глазами лани, осторожным голосом. Она внимательно оглядела Гермиону, явно находя её слишком уж хорошее настроение подозрительным. Гермиона не могла её за это винить; в последний раз, когда они виделись, всего несколько недель назад, она держалась отстранённо и настороженно. Она и сама бы сочла это странным, если бы кто-то знакомый вдруг так резко изменил манеру поведения без всякой видимой причины.              По крайней мере, на первый взгляд. Для посторонних.              Для самой Гермионы её изменившееся поведение имело абсолютный смысл. В конце концов, к этому шло полтора года.              — Давай, садись, — подбодрил её Невилл.              — Я и не знала, что в Хогсмиде есть такое место. Мне уже нравится этот ресторан. Я раньше о нём даже не слышала.              — Есть! Я уже пару раз тут бывала, — она опустила тот факт, что раньше ходила сюда с Рональдом на свидания сразу после войны и восстановления деревни. Она не позволила этому воспоминанию испортить момент и, поудобнее устроившись на стуле напротив пары, добавила: — Но сама давно здесь не была, поэтому и предложила его.              — Обожаю! Отличный выбор.              Они улыбнулись друг другу: двое старых друзей, искренне довольных тем, что наконец смогли увидеться. Рядом с Невиллом Паркинсон наблюдала за этим с откровенной настороженностью.              Гермиона решила, что теперь её очередь — нужно и самой постараться расположить женщину к себе. Она снова перевела внимание на неё, смягчив улыбку до чего-то более уместного.              — Как у тебя дела, Пэнси? Малфой говорил, что ты с мамой в эти выходные собиралась поехать посмотреть штат, где будет свадьба.              Гермиона почти что прижала напарника к стенке, с жадностью вытягивая из него хоть немного информации о его лучшей подруге. Ей не хотелось приходить на этот ужин совсем неподготовленной, да и, если честно, ей было немного любопытно, какой стала эта девушка спустя все эти годы. Несмотря на обычную отстранённость, помноженную на явное недоверие к внезапному интересу Гермионы, Малфой всё же оказался полезен и снабдил её достаточным количеством тем, чтобы заполнить ими весь ужин из трёх блюд.              Как и у её напарника, красивое лицо Паркинсон на миг расширилось от удивления из-за неожиданного вопроса. Но тут же, как и полагается прекрасно воспитанной леди, она взяла выражение лица под контроль, оставив на нём только вежливость.              — У меня всё хорошо, спасибо. Всё идёт по плану.              Она на короткое мгновение замолчала, а потом тоже сделала шаг навстречу, добавив чуть больше:              — Завтра мы как раз туда едем. Я жду этого с нетерпением.              — Ещё бы, — улыбнулась Гермиона. — С таким безупречным вкусом у твоей мамы я уверена, что эта свадьба будет самой красивой в году. Бал дебютанток твоей кузины Марселлы выглядел просто потрясающе.              Эту подробность Гермиона узнала от Лаванды. Две недели назад они вместе ходили по магазинам в поисках вечернего платья для министерского гала-вечера, но в итоге в основном только сплетничали. Лаванда, главным образом потому, что не могла подолгу работать, проводила почти все дни за чтением модных журналов и светских хроник. Поэтому блондинка знала всё и обо всех, особенно о чистокровных семьях и их страсти к роскошным приёмам. За четыре часа их прогулки по магловскому Лондону она рассказала Гермионе всё о Паркинсонах, Селвинах и обо всех остальных представителях Священных Двадцати Восьми, о которых Гермиона успела спросить. Она посвятила её в скандалы, драмы и пышные мероприятия, которые те устраивали каждый сезон. И, когда речь зашла о быстро приближающейся свадьбе Невилла, Лаванда сообщила, что мать Паркинсон славится тем, что организует все семейные события, и не только семейные: от дней рождения и юбилеев до благотворительных сборов и весенних праздников.              С заметным отсутствием Нарциссы Малфой в последние десять лет Элеанор Паркинсон стала настоящей хозяйкой высшего света волшебного общества. Поэтому её балы всегда получают блестящее освещение во всех светских газетах и национальных, и международных, и совершенно точно то же самое ждёт долгожданную свадьбу её дочери.              Гермиона тщательно отложила эту информацию в памяти, чтобы вооружиться ею сегодня вечером — попытаться растопить лёд с невестой своего друга, показав, что она не так уж невежественна в вопросах её семьи, и вообще выглядеть менее равнодушной к ней как к человеку. Гермионе и правда было любопытно узнать эту ведьму поближе, и вместе с тем она прекрасно понимала, что её привычное безразличие к чужим жизням — вовсе не та черта, которой стоит гордиться. Напротив, это было то, что ей давно стоило бы в себе менять.              Ну, что ж, можно начать с бывшей главной стервы Слизерина.              Рот Паркинсон с чётко очерченным «луком Купидона» приоткрылся от удивления, прежде чем она успела взять себя в руки.              — Эм… спасибо. Да, она действительно очень этим взволнована.              — Ещё бы.              — Кстати, моя бабушка тоже поедет, ты знала об этом, Гермиона? — вставил Невилл. — Элеанор любезно пригласила и её. Она просто на седьмом небе, только об этом и говорит без остановки.              Скрывая своё потрясение от новости, что его бабушка всё ещё жива и, вероятно, где-то уже перевалила за сто лет, Гермиона мягко проговорила:              — О, как чудесно. Могу только представить, как она счастлива, что сможет поучаствовать в чём-то настолько важном для тебя, Невилл.              — Так и есть. В смысле, она, конечно, мало что понимает в новых тенденциях, моде или чувстве стиля вообще, но всё равно страшно рада вставить свои пять копеек.              — И правильно, — невозмутимо заметила Паркинсон. — Мама, может, и разбирается во всех новых трендах, но настоящая матриарх — это Августа. И самый любимый твой родственник. Так что совершенно естественно, что она будет рядом на каждом этапе.              От этих слов Невилл буквально просиял, глядя на свою невесту с таким чистым обожанием, что Гермионе сразу стало совершенно ясно, как он вообще умудрился в неё влюбиться. Было видно невооружённым глазом, что эта пара без ума друг от друга, а Гермиона находилась рядом с ними всего пять минут. К концу ужина у неё уже не останется ни малейшего сомнения, что они созданы друг для друга.              — Согласна с Пэнси, — сказала Гермиона и больше ничего не добавила, потому что в этот момент подошёл официант принимать заказ.              Когда Гермиона спросила Паркинсон, не хочет ли та разделить с ней бутылку Bordeaux Blanc , та согласилась, а Невилл ограничился простым апельсиновым соком. Каждый выбрал себе отдельное блюдо, и когда официант ушёл, разговор снова продолжила именно Паркинсон.              — Значит… я так понимаю, вы с Драко стали ладить немного лучше. Раз уж он теперь рассказывает тебе, где я и что со мной.              Это было сказано без укола, без язвительности; тон у неё был нейтральный, разве что с лёгким оттенком любопытства. Поэтому Гермиона не стала юлить.              — Да. Наконец-то, — она тихо усмехнулась. — То есть мы, конечно, не лучшие друзья и всё такое, но между нами определённо появилось спокойствие. Думаю, мы просто научились позволять друг другу быть собой и уважать взгляды друг друга.              — Приятно это слышать, — ответила Паркинсон и впервые за всё время подарила Гермионе лёгкую улыбку.              Гермиона ответила ей тем же и уже собиралась перевести разговор на другую тему, но Паркинсон продолжила:              — Лично для меня это большое облегчение — знать, что у Драко на работе всё стало лучше. У него и без того куча поводов для тревоги: Скорпиус, родители и всё остальное. Постоянные ссоры с тобой из-за каждого пустяка были просто ещё одной проблемой в этой горе.              Гермиона снова удивилась; на этот раз не из-за живучей бабушки с железной волей, а из-за отца с такой же железной волей, который, видимо, и правда изо всех сил старается. Больше всего её поразило то, как свободно Паркинсон об этом говорит. И то, насколько сильно, оказывается, ей не всё равно. Гермиона начала понимать, что слизеринцы не так уж отличаются от гриффиндорцев, когда дело касается преданности тем, кто для них важен.              Почувствовав, как её накрывает воспоминание о том, как яростно Малфой вступился за неё на дне рождения Фоули, Гермиона искренне кивнула.              — Знаю. И для меня тоже огромное облегчение, что теперь мы ладим.              Паркинсон уловила эту интонацию; её умные глаза внимательно впитывали выражение лица Гермионы и её искренние слова.              — Вижу. Хотя, наверное, я должна была заметить это раньше, — её лицо вдруг стало задумчивым. Она посмотрела куда-то мимо Гермионы, словно пыталась что-то вспомнить. — А ведь если подумать, да… Драко в последнее время и правда выглядит куда менее напряжённым. И я уже сто лет не слышала, чтобы он на тебя жаловался, — её взгляд снова вернулся к Гермионе. — Кто бы мог подумать, что вы двое наконец закопаете топор войны?              Гермиона тихо усмехнулась.              — Уж точно не я. Но в какой-то момент других вариантов просто не осталось. И если уж совсем честно… Малфой ведь не худший из них, правда?              — Это точно.              Они улыбнулись друг другу, и в том, что между ними двумя тоже наконец был зарыт топор войны, определённо что-то было.