Never leave you behind | Никогда не оставлю тебя позади

      Гермиона проводит рукой по лицу и крепко зажмуривается. Она чувствует себя вымотанной и до боли подавленной. Это то самое чувство, которое накрывает, когда ты понимаешь, что сам загнал себя в неприятности, и не имеешь ни малейшего представления, как теперь всё исправить. Она бессильно падает в кресло и замечает, что Малфой напротив делает то же самое. Он выглядит не менее разбитым, чем она.              Гермиона вздыхает.              Их ежегодная аттестация у Маккензи прошла куда хуже, чем она вообще могла себе представить.              Хотя Гермиона и знала, насколько беспощадной может быть её начальница, раньше ей ещё ни разу не доводилось самой оказаться под таким прицельным ударом её жёсткости. И это было отвратительно. Маккензи заставила Гермиону почувствовать себя самой мелочной и самой непрофессиональной женщиной на свете.              Приходить ко мне рыдать в жилетку только потому, что у неё случилась любовная драма и, ути-пути, лучший друг не встал на её сторону.              Ай. Это было больно.              Не то чтобы заместительница главы была совсем уж неправа. Просто её слова слишком точно попали в самое больное место. И, как Гермиона подозревала, Малфою тоже досталось. В конце концов, они оба в итоге согласились сохранить партнёрство и, если использовать выражение их начальницы, разобраться со своим дерьмом, потому что ни один из них не хотел выбирать ту альтернативу, которую она им предложила. И вот они снова вернулись к исходной точке: застряли друг с другом.              — Грейнджер.              Гермиона поднимает глаза. У Малфоя один раз дёргается челюсть, пока он удерживает её взгляд.              — Я хочу извиниться за то, как вёл себя на прошлой неделе. Со всем этим, ну, знаешь, — он вяло машет одной рукой перед собой, — с тем, что разбирал дело у тебя за спиной. Я не хотел, чтобы возникло ощущение, будто я тебя не уважаю.              Гермиона несколько секунд переваривает его извинение, пока внутри поднимается целая россыпь возможных ответов. Наконец она усмехается.              — В любой другой день я бы сказала тебе в ответ не кормить меня искусственными банальностями, потому что слушать это мне неинтересно, — она делает в воздухе кавычки и нарочно повышает голос, изображая насмешку. Когда его лицо тут же становится жёстче, она усмехается снова. — Но, думаю, если уж мы собираемся и дальше работать вместе, пора перестать швырять друг другу в лицо чужие слова, как плохо воспитанные малыши. Самое время начать вести себя профессионально и делать ту работу, за которую нам платят, как Эмили очень точно выразилась. Так что, да, ладно, — она пожимает плечами. — Я принимаю твои извинения. При условии, что ты больше никогда не сделаешь со мной ничего подобного.              — Не сделаю, — говорит он и резко встаёт. Подходит к ней и протягивает правую руку. — Перемирие?              Гермиона вкладывает ладонь в его руку.              — Перемирие.              Через секунду их руки разъединяются, и он возвращается на своё место. Гермиона решает взять инициативу на себя.              — Тогда давай, пожалуйста, прямо сейчас сядем и нормально поговорим о деле. Без перепалок, без самозащиты. Просто… давай обсудим всё, что у нас есть на данный момент, и то, на что на самом деле указывают собранные улики.              Малфой соглашается, и именно так они оказываются в переговорной в конце последнего коридора штаба авроров, в той самой, где у них когда-то был самый первый брифинг в качестве напарников, и снова погружаются в дело Зимкука.              — Ладно, что мы знаем на данный момент, — начинает Малфой. — Ещё в январе мне пришла наводка о подозрительных сделках, которые происходили в Эссексе, и я организовал налёт на одну из точек.              — Я ведь так и не спросила. Кто тебе дал эту наводку?              — Это была анонимка. Отдел коммуникаций переслал меморандум, который они получили и который был адресован ДМП. Там было несколько указаний, где именно нам стоит сосредоточить расследование, в частности упоминалось, что замешаны эликсиры Зимкука. И это оказалось правдой. Мы с моей группой задержали двух мужчин прямо во время продажи контрабанды у побережья Дедхэма.              — Кто именно был в группе?              Серебристый взгляд Малфоя скользит к ней, и на губах появляется крошечная усмешка.              — Хадсон и Макфейден.              Гермиона закатывает глаза.              — Ну, конечно. Продолжай.              — В общем, мы арестовали этих двоих и допрашивали их около десяти недель, прежде чем они наконец начали давать полезную информацию.              — Десять недель? Долго.              — Да, они и до этого кое-что рассказывали, но всё это особо никуда не привело. Только через пару месяцев мы наконец смогли установить личность ещё одного члена их преступной организации.              — Они не могли опознать тех, с кем работали?              — По их словам, всё у них было устроено очень секретно. Как я уже говорил тебе раньше, на операциях они пользовались масками, а низшие члены организации никогда не контактировали с руководством лицом к лицу. Так что предложить им особо было нечего, учитывая, что по рангу они были почти на самом дне.              — Угу, ладно. Значит, вы всё-таки вышли ещё на одного человека?              Малфой кивает, открывает папку с делом и листает страницы, пока не находит фотографию нужного мужчины, сделанную в одной из допросных ДМП после задержания. На снимке тёмноволосый волшебник смотрит на Гермиону и заговорщически подмигивает, будто между ними есть какой-то секрет.              — Как ты знаешь, это Майкл Лоубёрн. Один из высокопоставленных людей в банде Эссекса. Ты о них уже слышала, — Гермиона утвердительно мычит, вспоминая подробности, которыми Малфой кормил её ещё на их первом брифинге. — Именно от него мы узнали о других преступных схемах и о том, как всё это связано между собой. Как выяснилось после месяцев допросов, на самом деле существует целая синдицированная сеть нескольких разных преступных организаций, и всеми ими управляет один-единственный человек, который, судя по всему, держит под контролем вообще всё.              — Пожиратель смерти.              — Да.              Впервые о лидере Малфой рассказал ей после их ссоры в кабинете Маккензи, когда Гермиона прямо спросила, почему он так маниакально настаивает на том, что дело связано с идеями чистоты крови. По всей видимости, человек, стоящий за всей крупной преступной активностью на востоке Англии, известен под прозвищем Пожиратель смерти. Его настоящего имени, конечно, никто не знает, и именно это прозвище стало той первой крошкой подозрения, из-за которой Малфой решил, что речь идёт не об обычных тёмных волшебниках. С тех пор её напарник вёл дело именно под углом тёмной магии чистоты крови, зациклившись на этом человеке и на том, какова истинная цель всех его действий.              По мнению Гермионы, именно в этом и корень всех их проблем — в одержимости Малфоя.              Но она всё равно позволяет ему продолжать.              — Мы слышали разные рассказы об их лидере, но поймали недостаточно членов банды, чтобы собрать внятное описание. Всё, что мы знаем, — это то, что он очень тщательно скрывает свою личность и способен в одиночку контролировать как минимум три разные организации, — Малфой многозначительно смотрит на Гермиону. — Именно поэтому я всегда настаиваю на рейдах, Грейнджер, и именно поэтому просил подключить боевых магов. Нам отчаянно нужна новая информация об этом типе. И нам нужны люди, которые смогут её дать. А единственный способ добраться до этих людей — это арестовывать их и допрашивать.              Гермиона сдаётся.              — Я понимаю, Малфой. Мне всё ещё кажется, что это перебор, но я хотя бы понимаю, откуда ты исходишь, — её напарник кивает в знак признания, и она продолжает. — Ладно, всё это я знаю. Знаю про артефакты, которые были изъяты за последний год, и знаю остальную информацию по делу. Единственное, чего я до сих пор не понимаю — это чем, чёрт возьми, ты занимался на прошлой неделе.              — А, — Малфой тихо усмехается и снова опускает взгляд в материалы дела. Он открывает последнюю страницу с прикреплённым листом, которого Гермиона раньше не видела. — Вот чем я занимался.              Гермиона пробегает глазами по бумаге и узнаёт тот самый древний санскритский пергамент, который Малфой нашёл во время одного из последних рейдов. Только теперь он уже не сожжён и не нечитаем — большая его часть вполне разборчива, и на ней отчётливо выведена сложная формула заклинания.              — Что…              — Вот это, Грейнджер, и есть то, как в новом веке проводят процессы Кровавого Окрашивания.              

***

             Вообще-то ей не стоило бы пить чёрный чай так поздно вечером — она прекрасно знает, что кофеин не даст ей уснуть ещё долго после привычного времени. Но Гермиона сдаётся почти без сопротивления.              Она заваривает чай и, просто потому что может, добавляет к нему шоколадный маффин. Потом относит всё это обратно в гостиную, забирается под вязаный плед на диване, кладёт на колени толстую книгу, которую отложила, чтобы сходить за едой, и устраивается поудобнее, собираясь вернуться к своему тяжёлому чтению.              Книга называется «Практика тёмных ритуалов». Она взяла её в библиотеке Министерства около трёх недель назад и до сих пор не дочитала. Эта чертова штука настолько огромная и настолько мучительно тяжёлая для восприятия, что даже самой Гермионе приходится с ней нелегко. Ей нужно читать каждое предложение по два раза, прежде чем полностью уловить смысл.              И всё же книга оказалась полезной. Пусть у Гермионы по-прежнему больше вопросов, чем ответов, по крайней мере она начинает чуть лучше понимать, с чем именно имеет дело.              С чем имеют дело они.              С тех пор как Управление по обнаружению и конфискации поддельных защитных чар и охранных артефактов восстановило санскритский пергамент и расшифровал его содержимое, они с Малфоем буквально не разгибаются. Разумеется, их начальство — и она имеет в виду не только Маккензи, но и главу отдела Хестию Джонс — тут же проявило живейший интерес к делу Зимкука и к открытию, что артефакты подвергались Кровавому Окрашиванию совершенно не тем способом, каким это делалось всегда. То, что в их руках оказалась сложная формула самого ритуала, мгновенно поставило Гермиону и её напарника под давление: теперь от них ждали, что они разберутся и со всем остальным в этой тревожной находке. Но, несмотря на то что формула теперь у них есть, им всё ещё не удалось понять сам механизм и точную последовательность шагов, с помощью которых проводится Кровавое Окрашивание.              И потому последние несколько недель, с тех пор как Малфой вытащил всю эту информацию на свет, Гермиона вкладывает в разгадку почти всю свою энергию и все крохи свободного времени.              Проблема в том, что во всей этой истории ей что-то кажется слишком уж мутным.              Гермиона уже научилась признавать, что Малфой был прав насчёт рейдов и привлечения боевых магов. Это действительно дало делу ценную информацию — такую, которую без его настойчивости они бы не получили, — и всё это и правда указывало на магию, связанную с кровью. И если смотреть только на конфискованные артефакты, вывод действительно напрашивался такой, какой Малфой отстаивал с таким жаром: дело рук тёмной магии чистоты крови. И всё же до конца она всё равно не убеждена.              И это не просто упрямство. Гермиона действительно старается изменить то, как ведёт себя в их партнёрстве. В конце концов, на перемирие она согласилась сама и, кроме того, больше никогда не хочет чувствовать себя так, как чувствовала после того, как вышла из кабинета Маккензи после их ежегодной оценки. Она знает, что она компетентный аврор и хороший командный игрок. Знает, что она профессионал. И пришло время снова сделать это кристально ясным и для Маккензи, и для Малфоя. Поэтому в последнее время она изо всех сил старается держать себя в руках, сначала слушать, а потом говорить, и признавать, что её напарник знает об этом расследовании больше неё, потому что он занимается им гораздо дольше. Она погрузилась в разгадывание тайн дела вместе с ним, а не вопреки ему. В результате их перепалки почти сошли на нет, и они больше не устраивают публичных демонстраций мелочной вражды. Ну, или, в её случае, физического насилия.              Поскольку Малфой всегда уходит из Министерства ровно в пять, Гермиона взяла за привычку уносить папку по делу Зимкука домой, чтобы изучать её по вечерам, а утром возвращать обратно в ДМП. Благодаря этому она уже досконально разобралась в каждом аспекте расследования и теперь знает его практически наизусть.              И именно поэтому что-то во всём этом по-прежнему не даёт ей покоя.              Артефакты, которые Малфой конфисковал во время рейдов, действительно пропитаны тёмной магией. Информация о лидере банды действительно намекает на его идейную связь со старыми заявлениями Волан-де-Морта. Интуиция Малфоя и его многолетний опыт в этой теме кричат, что всё это связано именно с чистотой крови, и она не должна сомневаться в нём просто из упрямства.              И всё же чем глубже Гермиона погружается в детали дела, тем более несостыковочным ей всё это кажется. Двух мужчин арестовывают за продажу незаконных магических зелий у побережья Дедхэма. Во время допросов они почти ничего не могут сказать о своей преступной организации, кроме того, что всё там держится в строгой тайне. Они месяцами сидят в центре содержания под стражей, пока наконец не выдают информацию, которая выводит на высокопоставленного члена банды. Его задерживают, и он неожиданно охотно начинает кормить ДМП сведениями. Именно эта информация впервые приводит их к конфискации тёмных артефактов, которые, как назло, лежали прямо на виду в том месте, которое он им сдал, что совершенно не вязалось с остальной частью заброшенной территории. До сих пор они с Малфоем так и не выяснили, зачем эти объекты вообще там находились, — только то, для чего они использовались. Потом проходят ещё два месяца — и ничего. Полная тишина. Пока Малфой не получает ещё одну анонимную наводку, ведущую его на новое место, где он находит ещё троих подозреваемых и тот самый санскритский пергамент, который, несмотря на своё вроде бы ужасное состояние, оказывается восстановимым на все сто процентов. И бесценным: именно он дал им полную формулу заклинания для ритуала Кровавого Окрашивания.              Если учитывать только артефакты и общий мрачный фон дела, то, конечно, логично списать всё это на тёмные искусства. Но если присмотреться внимательнее к тому, как всё это складывается вместе, картина перестаёт сходиться. Что-то здесь не имеет смысла: Гермионе их прогресс кажется почти противоестественным.              Своими подозрениями с Малфоем она пока не делилась. Не то чтобы он не знал хотя бы часть из них — раньше она уже весьма громко их озвучивала, — но после их так называемого «перемирия» Гермиона действительно старается не создавать лишнего трения, постоянно возвращаясь к своей настороженности.              Особенно потому, что она видит: он тоже очень старается. Она понимает, что это обоюдное усилие, и ценит это. Их работа стала куда легче теперь, когда они не ссорятся на каждом шагу. Единственная проблема в том, что с каждым днём Гермиона всё больше читает о тёмных искусствах и ритуалах на крови, всё внимательнее изучает каждую деталь дела, всё снова и снова прокручивает в голове все рабочие версии — и знает, она правда знает, что здесь что-то не так. Но она не знает, что именно, и именно поэтому до сих пор не озвучила свои подозрения Малфою.              Она предпочитает избежать новой стычки с напарником, когда в последнее время между ними всё идёт так хорошо, по крайней мере до тех пор, пока сама не будет абсолютно уверена, что именно происходит.              Гермиона вздыхает и снова утыкается в «Практику тёмных ритуалов». Это тяжёлое занятие. Она читает до тех пор, пока мозг не начинает буквально шипеть, а смысл слов перед глазами уже едва доходит до неё. И чай, и маффин давно закончились, так что Гермиона решает сделать перерыв. Она встаёт, с хрустом распрямляя спину и перекатывая шею из стороны в сторону. Это приятно, и ей сразу становится легче. Продолжая разминаться на ходу, она идёт на кухню за стаканом воды. Проходя мимо кухонного островка, она замечает «Ежедневный пророк», который так и не успела дочитать.              Она садится на высокий табурет, держа стакан в одной руке, газету — в другой. Лениво просматривает страницы, пока восьмая не размазывает её по кирпичам.              РОНАЛЬД УИЗЛИ ИЗ «ЗОЛОТОГО ТРИО» СТАЛ ОТЦОМ              В субботу, 20 декабря, у волшебника и его жены Амелии Трэверс родился сын.              Эта новость разом выбивает из лёгких весь воздух. Если бы она хотя бы немного об этом задумалась, то поняла бы, что срок уже действительно должен был подойти; но она не думала об этом уже много недель, настолько была поглощена хаосом собственной профессиональной жизни.              На мгновение она просто забыла, что мир продолжает вращаться и за пределами её тесного пузыря в ДМП, и что, в отличие от неё, люди двигаются дальше.              Рональд и его ослепительно новая женщина — в том числе.              И их ребёнок.       Гермиона замирает, грудь тяжело ходит вверх-вниз, пока реальность безжалостно обрушивается на неё.              У Рональда есть ребёнок. У него родился сын от другой женщины. Он женат на другой женщине. Он бросил её.              Он бросил её.              Гермиона не понимает, в какой именно момент это происходит, но в следующую секунду уже обнаруживает себя на кухонном полу, свернувшейся в комок и отчаянно пытающейся вдохнуть. Ладони липкие, кожу покалывает. Грудную клетку сжимает так, будто её душат изнутри. И до неё вовремя доходит, что она, должно быть, гипервентилирует.              Она пытается замедлить дыхание. Считает до десяти, потом ещё раз. Слушает собственное сердцебиение — удар за ударом — и силой воли заставляет его успокоиться, не подвести её сейчас. Она понимает, что должна взять себя в руки.              Давай, Гермиона.              Спустя, кажется, целую вечность она всё-таки поднимается. У неё нет сил даже поднять газету, не то что выбросить её в мусор, поэтому она просто оставляет её на полу и, пошатываясь, идёт в спальню. Она замечает, что в гостиной беспорядок, но сейчас ей настолько похуй, что она не может заставить себя хоть как-то на это отреагировать. Всё, на что её хватает, — рухнуть на кровать и смотреть в потолок, пока слёзы горячими дорожками затекают в уши.              Хотя с тех пор, как всё случилось, прошло уже больше года, Гермиона до сих пор не может до конца уложить в голове, что это действительно произошло с ней. Что её жизнь сложилась именно так. Что ей правда тридцать три года, у неё нет семьи, нет друзей и нет мужчины, с которым она должна была состариться вместе. Всё, что у неё осталось, — это работа, но сейчас она уже совсем не тот источник света и гордости, каким была раньше; с тех пор как Маккензи отчитала её, а её собственные подозрения насчёт дела Зимкука начали только расти, Гермиона чувствует, что потеряла опору и в ДМП, больше не понимая до конца, как ей теперь действовать.              Впервые за всю свою карьеру она чувствует, что должна вести себя определённым образом просто для того, чтобы самой себе не навредить. И это осознание ощутимо подточило её уверенность в себе.              Несмотря на последние недели относительного мира с Малфоем, он не Гарри. Когда-то ей нравилось иметь напарника — человека, на которого можно было положиться с закрытыми глазами и доверить ему собственную жизнь. Человека, который знал её вдоль и поперёк, с которым всё было легко и естественно. Не зря они с Гарри были ведущими аврорами отдела: не существовало дела, которое они не смогли бы раскрыть вместе. Их химия зашкаливала, и это напрямую превращалось в эффективность, в безупречное партнёрство. А теперь она каждый день приходит на работу и вынуждена себя сдерживать. Вынуждена вести себя правильно.              А потом, после всего стресса рабочего дня, она возвращается домой, в пустоту. К знанию, что с каждым днём становится старше, а у неё за душой ничего нет. И никого.              У неё никого нет.              Её рыдания только усиливаются, когда это падение вниз делает новый резкий поворот и напоминает ей, что приближается Рождество, а у неё нет никаких планов, как его праздновать. А это, конечно, сразу же приводит её к мыслям о родителях. О единственных двух людях на свете, на которых она могла рассчитывать в том, что они никогда, никогда её не бросят, никогда не оставят позади, и о том, что это она сама сделала это с ними. И о том, что они даже не знают об этом, потому что не помнят её. Они не помнят собственную дочь, и в этом виновата она.              Может быть, и всё остальное тоже её вина.              Может быть, в том, что она совершенно одна, виновата только она сама.              

***

             Это было днём накануне Рождества. Последний рабочий день перед тем, как ДМП закроется на праздники, не считая Дежурного подразделения. В этом году Гермиона не в дежурстве, хотя, если честно, была бы не против. Даже наоборот. Но она понимает, что особой разницы нет — работать ли ей из Министерства или из дома. Следующие четыре дня она всё равно проведёт, зарывшись в открытые дела, с запертыми окнами и закрытым камином.              Только вот в магазин всё же надо не забыть зайти. В шкафах у неё почти ничего нет, а заказывать еду на вынос в сочельник — это буквально ад. Гермиона как раз мысленно перебирает список того, что нужно купить в Tesco, когда к её столу кто-то подходит.              — Привет, Гермиона.              Знакомый голос моментально выбивает из её головы все мысли о мясных пирогах и свинине.              — Гарри.              С тех пор как он в последний раз остановил её после межотдельского совещания пять недель назад и попросил закрыть за собой дверь переговорной, они больше не разговаривали. С тех пор они почти не позволяли себе даже смотреть друг на друга, не говоря уже о том, чтобы говорить, если в этом не было строгой необходимости.              Она наблюдает, как её бывший лучший друг обходит её рабочее место и останавливается перед ней. Он выглядит как всегда, разве что его и без того вечно растрёпанные тёмные волосы сегодня торчат ещё сильнее обычного, будто он слишком много раз запускал в них руки — скорее всего, из-за стресса от необходимости всё закончить до вынужденных выходных. Если бы Гермиона не знала, что сама проведёт ближайшие дни за работой не меньше обычного, она бы, наверное, тоже об этом задумалась.              — Ну… — начинает Гарри и неловко даёт слову повиснуть в воздухе между ними. Гермиона ждёт, а он кусает щёку изнутри, как делает всегда, когда нервничает. — Завтра Рождество.              — Да.              — Планы?              Вот уж наглость.              — Мг. У меня много работы.              — То есть будешь одна дома.              От этих слов Гермиона разворачивается в кресле и отводит лицо в сторону.              — Гарри, у тебя есть какая-то причина со мной разговаривать?              — Вообще-то есть, — она слышит, как он вдыхает. Она делает вид, будто полностью поглощена своей чернильницей и пером. — Джинни попросила меня пригласить тебя завтра на ужин. Будем только мы и дети. И, ну, мы предположили, что ты, скорее всего, будешь одна, и решили, что, э-э, было бы… мило, если бы ты пришла.              Даже если бы первая часть звучала хоть сколько-нибудь убедительно, последняя фраза моментально отбивает у Гермионы всякое желание принимать подобное приглашение. И, значит, приглашает её не он, а его жена? Очень мило.              Она делает голос плоским, холодным.              — Спасибо, но я лучше проведу этот вечер одна, чем среди бесхребетных предателей. Можешь так и передать Джинни.              Она не смотрит на него, но почти видит, как от возмущения у Гарри вздымается грудь.              — Я вообще не понимаю, что с тобой происходит, Гермиона, но…              — Гарри, у меня куча дел. Ты можешь пойти возмущаться где-нибудь в другом месте?              Краем глаза она замечает, как он открывает рот, собираясь ответить, но в этот момент к своему столу возвращается Малфой, и это явно сбивает его с мысли. Её нынешний напарник на секунду переводит взгляд на них обоих, а потом тут же отворачивается и возвращается к своим делам. Гермиона знает, что из всех них именно блондин сейчас напряжён сильнее всех: ему нужно успеть закончить как можно больше до того, как он пойдёт домой к сыну и на ближайшие девяносто шесть часов вырубит себе работу из жизни. Всё утро он пашет как проклятый, пытаясь закрыть всё, что может, по своим висящим делам.              Так что Малфой, очевидно, и правда не в духе. С самого прихода в офис у него глухо закрытое лицо, и за весь день он не сказал Гермионе и двух слов.              Гарри, конечно, это замечает, но, как обычно, понимает всё не так.              Он снова поворачивается к Гермионе, понижая голос.              — Слышал, Маккензи устроила вам двоим хорошую взбучку. Не очень-то блестяще у вас идёт это партнёрство, да?              — Пока, Гарри.              Он цокает языком.              — И выглядишь ты паршиво. Очевидно же, что ты совсем не счастлива в паре с Малфоем. Ещё бы, блять, — на этих словах Гермиона не может не вскинуть на него глаза. Какого хуя он вообще смеет говорить, что она плохо выглядит? Но прежде чем она успевает послать его нахуй, он продолжает: — Я же говорил, что ты пожалеешь об этом, Гермиона. Я говорил, что то, что ты сделала, разорвав наше партнёрство, было неправильно. Я знал, что это ещё ударит тебе в задницу. И вот теперь ты пожинаешь последствия собственной безрассудности.              Ещё секунду удерживая его взгляд, Гермиона чувствует, как все мерзкие чувства, преследующие её с тех пор, как три дня назад она прочитала о рождении сына Рональда, подступают к поверхности её тщательно собранного спокойствия. Она всё это время загоняла всё внутрь, не готовая сейчас разбираться ни с чем из этого, но жестокие слова Гарри могут стать той самой последней каплей, после которой всё хлынет наружу.              Она моргает, и за ту долю секунды, которую это занимает, в голову приходит другой выбор.              Она отворачивается, сглатывая ком в горле.              — Знаешь, Гарри, я действительно имела в виду то, что сказала. Я лучше буду совсем одна во всём мире, чем в окружении людей, которые радуются моему несчастью. Лжедрузей, которые только и ждут повода ткнуть меня лицом во все мои недостатки, сказать, в чём я не права и как мне стоило бы себя вести, — она качает головой. — И до меня наконец дошло, что всё ведь всегда было именно так, да? Ты, Рональд, да и, думаю, все остальные тоже, вы всегда чего-то от меня ждёте. Всегда требуете, чтобы я вела себя определённым образом, чтобы оставалась рассудительной, собранной, контролирующей себя и всегда, блять, мудрой. Вы можете ошибаться сколько угодно, а я должна быть грёбаной крепостью каждый день своей жизни, — она снова смотрит на него и уже не может удержать эмоции, голос ломается. — Может, я и не счастлива сейчас, но однажды снова буду. Когда окружу себя людьми, которые меня действительно заслуживают и правда желают мне добра.              Она встаёт, не желая проводить рядом с ним ни секунды дольше. Почти бегом направляется в туалет и держится только до тех пор, пока не оказывается между закрытыми кабинками, а потом плачет.              Это становится чем-то вроде рутины.              Следующие несколько дней Гермиона выстраивает для себя странный, но устойчивый баланс: с одной стороны, она с головой уходит в дело, по плечи зарываясь в механику тёмных ритуалов и в мелкие, пропущенные улики, которые могли бы прояснить, что на самом деле происходит в расследовании, а с другой — позволяет себе проваливаться в липкий ком депрессии. Просыпается и ещё в постели даёт себе как следует выплакаться, прежде чем встать и снова взяться за работу. Где-нибудь днём, когда голова начинает раскалываться от бесконечного разбора показаний и лабораторных отчётов, она готовит себе какую-нибудь безвкусную еду и ревёт, глядя в кухонную плитку. Остаток дня она читает, читает и читает, записывает каждую мысль, которая приходит в голову, а потом уходит в спальню, где и засыпает в слезах.              Странным образом это действует почти терапевтически. Она не до конца понимает, почему именно сейчас этот водопад наконец прорвало, но, наверное, рано или поздно это всё равно должно было случиться. Конечно, она плакала и раньше, когда Рональд только ушёл от неё и позже, когда она узнала, как легко и быстро он её заменил. Но тогда, в первом случае, в ней ещё жила надежда, что в конце концов всё будет хорошо, а во втором её реакцией была скорее праведная ярость.              Наверное, теперь просто пришло время для настоящей печали.              

***

             — У тебя есть отчёт по патрулю Эссекса за прошлый месяц?              Гермиона вскидывается и моргает, глядя на напарника, который выжидающе смотрит на неё. Ей нужно несколько секунд, чтобы вообще понять, о чём он спросил, и только когда до мозга наконец доходит смысл его слов, тело срабатывает само. Она опускает взгляд, быстро скользит глазами по столу перед собой в поисках того, что он просит. Найдя нужное, без слов передаёт ему.              — Спасибо.              Она коротко кивает и снова возвращается к чтению. Ну, точнее, к тому, чтобы таращиться в страницу и делать вид, будто вообще что-то там видит. Они сидят так уже больше часа, проводят свой последний брифинг в этом году, разбирают открытые дела и приоритеты на следующий квартал. Конец дня, предпоследний день года, и Гермиона вымотана в хлам. Ей хочется просто пойти домой и уставиться в стену.              — Ты в последнее время тихая.              Гермиона снова поднимает глаза. На этот раз ей мешает ответить не усталость, а удивление.              Малфой смотрит на неё остро и внимательно, но она только пожимает плечами.              — Работы много. У нас обоих, я думаю, — она кивает на бардак, раскинувшийся по большому овальному столу между ними. Они снова устроились работать над делами в переговорной в конце последнего коридора на уровне ДМП, зная, что в последние часы дня она обычно пустует.              — Тебя раньше это никогда не останавливало от того, чтобы говорить всё, что думаешь, — возражает блондин.              — А мне сейчас, если честно, особо и сказать нечего.              Это и правда, и неправда одновременно. Несмотря на весь внутренний раздрай, в голове у неё в последнее время стоит какая-то унылая муть, а за последние полчаса особенно. Гермиона никогда в жизни не чувствовала себя такой уставшей. Она не может дождаться выходных и смены года, чтобы наконец проспать хотя бы четырнадцать часов подряд.              Не может дождаться передышки от собственного саморазрушительного характера.              — Понятно.              По его тону слышно, что он ей не верит, но дальше не лезет. Между ними для этого нет той степени близости. Они говорят только о работе. Ни о каком интересе к психическому состоянию друг друга или, упаси боже, к чувствам речи не идёт.              Гермиону это только радует. Ей хочется просто перетерпеть, пока снова не станет легче. Она знает, что это всего лишь этап. По крайней мере, именно это она себе твердит снова и снова.              Глубоко вдохнув, она возвращается к задаче, а именно — к кодировке стенограммы последнего круга допросов трёх подозреваемых, которых Малфой арестовал в начале декабря, во время того самого рейда, о котором ей тогда не сказал. Пока что мужчины выдали не так уж много, но это никак не отменяет того факта, что бумажной работы навалилось дохера. Она снова берёт палочку и продолжает выделять самые важные места в стенограмме. Не проходит и пяти минут, как дверь переговорной открывается и вновь сбивает ей концентрацию.              — Простите. Документ, который Вы запрашивали, аврор Малфой.              Это одна из недавних новеньких, младший аврор по имени Дженни. Гермиона с трудом пытается вспомнить её фамилию.              — Спасибо, Миллс, — рассеянно отвечает Малфой, забирая у женщины лист, который та ему протягивает.              А, точно. Дженни Миллс. Вот оно.              Гермиона дружелюбно ей улыбается, но та этого даже не замечает. Её взгляд приклеен к Малфою, а он в свою очередь даже головы не поднял, чтобы толком её заметить. Миллс мнётся, и на её хорошеньком лице появляется слегка кринжовое выражение надежды.              — Я ещё чем-то могу помочь? — спрашивает она уже почти заискивающим голосом.              — Нет.              После короткого, отрывистого ответа Малфоя повисает неловкая тишина, и до неё наконец доходит намёк. Миллс впервые с момента, как вошла в переговорную, смотрит на Гермиону, дарит ей неловкую полуулыбку, а потом идёт к двери, где дважды безуспешно возится с ручкой, прежде чем всё же выбраться из этого позора.              Гермиона не выдерживает — у неё вырывается смешок. Она прикусывает нижнюю губу, чтобы задавить звук, и снова опускает взгляд в записи, но её это неожиданно развеселило.              Бедная девочка.              — Можешь перестать ухмыляться.              Подняв глаза, она сталкивается с серебристым взглядом Малфоя. Он выглядит в целом раздражённым. Это заставляет её фыркнуть ещё раз.              — Понятия не имею, о чём ты.              Он щурится.              — Деликатность никогда не была твоей сильной стороной, Грейнджер.              — Как, видимо, и Дженни.              Она хмыкает, довольная собственной шуткой, но Малфой от этого только хмурится сильнее.              — Да похуй. Это уже смешно. Давай работать дальше.              К несчастью для него, интерес Гермионы уже окончательно проснулся. Она двигается в кресле, устраиваясь поудобнее, чтобы сидеть к нему лицом.              — Что именно смешно? То, что девочка чуть не убилась, пытаясь на тебя произвести впечатление, или то, что я это заметила?              Малфой поджимает губы.              — И то, и другое.              Вообще-то ей бы надо это отпустить. Но она убита в хлам. Возвращаться к работе прямо сейчас хочется меньше всего, и потому Гермиона делает то, чего раньше никогда не делала: пытается узнать Малфоя получше.              — И почему тебя должно бесить, что внимание красивой молодой женщины целиком приковано к тебе? По-моему, для мужчины это вообще-то высший комплимент.              Выражение лица её напарника недвусмысленно даёт понять, что он с ней категорически не согласен.              — Она ребёнок.              Гермиона хмурится.              — Насколько я помню, обучение на аврора она закончила летом. Значит, ей как минимум двадцать один.              — Именно. Ребёнок.              Если до этого её интерес ещё можно было назвать умеренным, то теперь он гарантированно закрепился. Она чуть склоняет голову, пока любопытство накрывает её всё сильнее.              — Большинство мужчин так не думают. Вообще-то я почти уверена, что им как раз больше нравится цеплять взгляд девушек её возраста, а не старше.              Малфой презрительно усмехается и опускает глаза на документ, который принесла Миллс. Губы у него кривятся.              — Потому что они неуверенные в себе мелкие долбоёбы. Нахуя им вообще едва совершеннолетняя девчонка? Что у них, блять, может быть общего? О чём им вообще разговаривать друг с другом? Эти мудаки просто хотят почувствовать себя лучше на её фоне. Они знают, что молодая женщина будет смотреть на них снизу вверх и делать, что ей скажут, потому что она ещё сама ни черта не понимает. Они пользуются этим, чтобы ощутить своё превосходство. Что, по-моему, жалко до смешного.              — А тебе не хочется? Почувствовать себя лучше, я имею в виду.              Она явно пытается его поддеть, и, похоже, он это понимает. Его глаза отрываются от пергамента и поднимаются к ней.              — Нет. Я предпочитаю, чтобы женщина была мне равной.              Его тон жёсткий, ровный, без всяких сомнений, так что смысл доходит до неё полностью, прежде чем он снова опускает взгляд, явно считая разговор оконченным.              Но она — нет.              Весёлость из неё моментально уходит. На смену приходит что-то тяжёлое, искреннее.              Несмотря на свои же мысли буквально пятиминутной давности о том, что они с напарником говорят только о работе, потому что недостаточно близки для личных тем, Гермиона вдруг всё равно идёт дальше.              Делает это осторожно, тихим и мягким голосом.              — Как с Асторией?              На секунду Малфой замирает. Он не двигается, не поднимает головы, всё так же смотрит в бумаги перед собой. Через мгновение его голос звучит ровно:              — Да.              Гермиона кивает, хотя знает, что он этого не видит. Прочищает горло.              — Я никогда с ней не встречалась, но жаль, что не встретилась. Всё, что я о ней слышала: она была замечательным человеком.              Снова пауза. Снова неподвижность.              — Была, — отвечает Малфой наконец, поднимая на неё взгляд. — Незаменимой.              Это бьёт её прямо под дых.              Из всего, с чем Гермионе пришлось смиряться, тяжелее всего было принять, насколько ничтожное место, как оказалось, она занимает для Уизли и Поттеров тоже после того, как Рональд её бросил, а потом нашёл другую женщину себе на замену меньше чем за полгода. Как легко её оказалось заменить. После стольких лет вместе, после полутора десятков лет, в течение которых все они были друг другу семьёй во всём, кроме крови, Гермиона вдруг обнаружила себя вычеркнутой из их будущего. Причём так легко, будто её там и не было. Джинни может сколько угодно твердить, что Гермиона навсегда была для неё почти золовкой, но все прекрасно знают, что это не значит нихуя.              Гермиона больше не часть их клана. Гарри женат на одной из Уизли, и новая девушка Рональда тоже. А Гермиона? Всё, чем она теперь может для них быть, — это подруга семьи.              Она не смогла этого вынести. Не смогла перейти от того, чтобы быть всем, быть целым миром для своего мужчины, к положению кого-то второстепенного — просто ещё одной его знакомой. Гермиона знает, что она упрямая и гордая, но ей кажется, никто не стал бы её за это осуждать: за отказ стать брошенной женщиной, отвергнутым вариантом. И хотя она удержала позицию и вообще ушла из этой ситуации, удалив себя из неё полностью, жжение отверженности всё равно не отпускает её уже больше года. Ощущение собственной заменимости — и такой лёгкой заменимости — преследует её днём и ночью. И потому услышать, как Малфой описывает свою покойную жену тем самым словом, которым Гермиона не может описать саму себя, — это попасть точно в самую больную точку.              Она чувствует, как глаза начинают предательски наполняться влагой, пока они с Малфоем смотрят друг на друга, и не может бороться с желанием тут же отвести взгляд. Она часто моргает, заставляя слёзы уйти обратно, смотрит куда угодно, только не на него. Когда спустя несколько секунд ей всё же удаётся снова взять себя в руки, напарник уже вернулся к отчёту по патрулю Эссекса. Она отчаянно надеется, что он не заметил её реакции.              Она утыкается в стенограмму допроса, наблюдая, как слова на бумаге расплываются и смешиваются. Пытается заставить себя читать, но бесполезно. Она знает, что пользы от неё уже не будет. Хотя, если честно, и последние полчаса пользы было немного, а уж после этого разговора — тем более.              Она вздыхает, роняет файл на стол и устало трёт глаза.              Когда она откидывается в кресле, прислоняясь затылком к стене, то снова находит в себе силы посмотреть на Малфоя. Он, кажется, сосредоточен на работе, нахмурен, будто весь в деле, но его плечи всё равно напряжены, дыхание ровное.              Не в первый раз Гермиона задумывается о том, каким был его путь. Раньше, ещё до того, как они начали работать вместе, когда они почти не пересекались в ДМП, она вообще не думала о том, через что ему пришлось пройти за последние десять лет. Она была слишком занята собственными проблемами, собственной карьерой и всем тем, с чем ей самой пришлось жить после войны, оставившей следы и на теле, и в голове. Поэтому о нём и о том, какие трудности ему достались, она почти не задумывалась. Но с тех пор, как их поставили в пару, ей пришлось столкнуться с очевидным: он тоже пережил много всего, возможно, даже больше, чем кто-либо из тех, кого она знает. И если раньше это знание никак не влияло на то, как она его воспринимала, когда между ними была только враждебность, то теперь, когда их темпераменты поутихли, а сама Гермиона твёрдо решила быть менее осуждающей и менее упрямой из принципа, ей стало легче замечать не только его испытания, но и его достижения.              Гермиона тяжело сглатывает.              — Несмотря на наши… сложные отношения, — начинает она, нарушая напряжённую тишину в переговорной, — я не настолько слепая, чтобы не видеть, как тяжело тебе пришлось. Мне кажется, все мы очень много пережили из-за, эм, из-за всего этого, но я знаю, что твоя часть была особенно… тяжёлой, — пока она говорит, Малфой становится ещё напряжённее, лоб морщится сильнее. Он по-прежнему не поднимает головы, и это помогает ей продолжить. — Поэтому я рада, что у тебя была Астория. Рада, что она была рядом в тот момент, когда это было нужнее всего. Не так просто найти человека, которого любишь и который любит тебя в ответ без условий. Найти человека, который останется, что бы ни случилось, — на последних словах голос ломается, и ей приходится прочистить горло. Это наконец заставляет Малфоя поднять взгляд. Она удерживает его, позволяя ему увидеть, что сейчас говорит искренне. — Пусть вам отвели слишком мало времени, всё равно видно, как сильно ты её любил и как дорожил ею. Видно, как много она для тебя значила. Так что, несмотря на твою потерю, тебе всё равно стоит считать себя счастливчиком хотя бы потому, что тебе вообще довелось испытать такое счастье рядом с кем-то вроде неё. И я… я рада, что это у тебя было. Правда рада.              Она замолкает, позволяя словам осесть между ними. Заканчивает всё это крошечной улыбкой, чтобы он понял: это правда. Это её оливковая ветвь.              Он её принимает.              — Спасибо, — тихо говорит он, чуть наклоняя голову в знак признания, и обычная жёсткость в его лице немного смягчается.              Она кивает в ответ и поднимается.              — Я пойду домой. Мы можем закончить это завтра?              Если Драко Малфаю и кажется странным и ироничным тот факт, что Гермиона Грейнджер уходит из Министерства раньше него, в половине пятого вечера, он этого не показывает. Просто коротко утвердительно мычит.              — Спокойной ночи, Грейнджер.              — Спокойной ночи, Малфой.