Never leave you behind | Никогда не оставлю тебя позади

      Кафе оказалось маленьким и уютным местом неподалёку от Карнаби-стрит, спрятанным от хаоса Вест-Энда. Здесь было тихо, по-домашнему, с налётом деревенского уюта; за розовыми круглыми столиками сидело всего несколько посетителей. За одним из них, у окна, сидела Гермиона, наблюдая за прохожими снаружи.              И ждала Лаванду.              После долгой переписки, пока они пытались выбрать дату, удобную для обеих, они наконец договорились встретиться за кофе где-то в середине января, решив переждать праздничную суматоху. Это была их первая встреча с тех пор, как обеим исполнилось восемнадцать, и Гермиона чувствовала, как в животе порхают бабочки. И дело было не только в волнении — она и правда ждала этой встречи. После недель полного эмоционального провала, с того самого двадцатого декабря, Гермионе хотелось стряхнуть с себя меланхолию, отвлечься чем-то более простым и земным. Она хотела, ей было нужно бороться с этой тоской, которая разъедала дни. И она знала: сделать это за неё не сможет никто.              Она даже ещё раз встретилась с Невиллом и его невероятной компанией. В прошлую пятницу Гермиона проглотила своё нежелание и всё-таки пришла в «Фарфоровую фею» на их обычный вечерний сбор, решив попробовать снова. И правда вышло лучше, чем в первый раз, особенно потому, что они с Малфоем наконец наладили отношения, а Забини милостиво оставил её в покое, — и всё же это всё равно было совершенно не её. Она опять не смогла не выставить внутренние стены, опять не сумела расслабиться в этой компании.              Ей казалось, что встреча один на один в спокойном месте без давления, без необходимости как-то особенно себя вести или перекрикивать шум вокруг, имеет куда больше шансов пройти удачно. Особенно если сама она сейчас так настроена на успех.              Она хотела, чтобы всё прошло хорошо. И была полна решимости обзавестись новой подругой.              Гермиона оглядела кафе, провела рукой по волосам и перебросила их на левую сторону. Улыбнулась приветливой официантке, когда их взгляды встретились, потом снова повернулась к окну. Она заметила ещё нескольких прохожих, увидела, как входная дверь открылась и закрылась, но Лаванду так и не заметила. Впрочем, прошло всего пять минут, так что опозданием это едва ли можно было называть...              — Привет, Гермиона.              Гермиона вздрогнула, резко повернула голову и подняла взгляд на женщину, стоящую рядом с её столиком. Женщину, приближения которой она даже не заметила. Женщину, которая была кем угодно — только не той Лавандой Браун, которую она помнила.              Гермиона помнила, что случилось с ней во время Битвы за Хогвартс. Помнила тот ужасный момент, когда Фенрир Сивый изуродовал её красивое лицо и бросил умирать.              Помнила она и то, что слышала позже: о её восстановлении в год после битвы, о месяцах и месяцах, проведённых в Мунго в борьбе за жизнь, которая всё равно оставила после себя последствия. Так что сегодня Гермиона ожидала увидеть перед собой жертву войны. Человека, чья кожа сама рассказывает историю боли и насилия.              Но ничего подобного не было.              Лаванда оказалась даже красивее, чем Гермиона помнила её по школьным годам. Её тёмно-русые волосы больше не спадали тяжёлой волной до талии, а были подстрижены в пикси — и эта стрижка удивительно шла к её лицу в форме сердца. Одна длинная толстая полоска шрама тянулась от левой брови до правой стороны подбородка, но этот след не уродовал её и не выглядел страшно — наоборот, он делал Лаванду яркой и сильной. А завершала всё широкая улыбка, которая превращала её из эффектной просто в совершенно чудесную.              Гермиона моргнула, на секунду буквально онемев от изумления, а в следующую уже поднялась на ноги.              — Лаванда.              Они без колебаний крепко обняли друг друга — и пятнадцать лет между ними просто исчезли.              — Я так рада, что мы всё-таки это делаем, — сказала Лаванда, когда они уселись друг напротив друга.              — Я тоже. Жаль, что не написала тебе гораздо раньше.              — А я жалею, что не написала первой.              Они рассмеялись, и обеим сразу стали легче, свободнее.              Лаванда быстро огляделась по сторонам.              — Ты выбрала такое хорошее место. Надеюсь, я не заставила тебя долго ждать.              Гермиона качнула головой.              — Совсем нет. Я сидела тут от силы минут пять, когда ты пришла. И спасибо, — она тоже улыбнулась и бросила взгляд вокруг. — Мне здесь тоже очень нравится. Я вообще нашла это кафе пару месяцев назад, причём совершенно случайно. Так что, когда ты предложила встретиться за кофе, это было первое, что пришло мне в голову. Но вообще, это просто безумие, как…              Её перебила та самая приветливая официантка, подошедшая принять заказ. Женщина всё сделала быстро и удалилась, а когда они снова остались одни, Гермиона вернулась к своей мысли:              — Так странно и так здорово видеть тебя спустя столько лет, Лаванда. Я до сих пор не могу поверить, что мы с тобой не пересекались со времён Хогвартса. Даже случайно, где-нибудь в магическом Лондоне. Как это вообще возможно?              Блондинка тихо рассмеялась.              — Не думаю, что мы вращаемся в одних и тех же кругах, чтобы такое случилось.              — Да, наверное. А жаль, если честно. Но расскажи, как ты? Как вообще жила всё это время?              Гермионе показалось, что улыбка Лаванды чуть-чуть погасла.              — Я в порядке. Ну, знаешь, как оно бывает. Всё время просто плывёшь дальше, да?              — Да, — понимающе кивнула Гермиона. — Ещё бы. Жизнь иногда такая сука, правда? Никогда не идёт так, как нам хочется.              — Угу, это уж точно. Но знаешь, что ещё правда? Очень часто именно так всё и должно быть. Даже если от этого паршиво, — она складывает руки на столе и смотрит на Гермиону своими ясными голубыми глазами так, будто видит её насквозь. — А тебе я скажу вот что: и хорошо, что всё так вышло. Без него тебе только лучше.              В этот момент официантка приносит их капучино, и это настоящее спасение: от неожиданных слов Лаванды у Гермионы тут же перехватывает горло, а глаза наполняются слезами. При том что все вокруг и так знают, что произошло, — коллеги в Министерстве, прочие знакомые, бывшие друзья — никто не осмеливается заговорить с ней об этом прямо. Никто не решается назвать всё своими именами, даже если она знает, что все они читали об этом в газете. Она видит это по лицам: жалость, неловкость от необходимости иметь дело с человеком, которого так публично выбросили из жизни. Но до сих пор никто, кроме Забини в тот вечер, не затрагивал эту тяжелую тему. И тогда это было так бесцеремонно, так мучительно для Гермионы, что теперь, когда кто-то снова делает это — но на этот раз так точно и так по-доброму, — её это трогает.              Когда официантка наконец отходит, Гермиона уже успевает провести тыльной стороной запястья по лицу, несколько раз глубоко вдохнуть и выдохнуть, чтобы снова взять себя в руки. Она берёт горячую чашку, делает глоток и смотрит на Лаванду.              — Спасибо. Я всем сердцем с тобой согласна.              Они обмениваются улыбками и ненадолго замолкают, спокойно потягивая кофе. Хотя Лаванда не сводит с неё взгляда, Гермиона не чувствует себя ни под оценкой, ни под осуждением; не так, как чувствовала себя в пабе с Невиллом, слизеринцами и Сьюзен. Здесь она чувствует только одно: Лаванда действительно её видит.              И Гермиона тоже видит её. Поэтому замечает и то, с какой осторожностью Лаванда держится, и ту едва уловимую гримасу, которую она сделала, садясь.              — Как у тебя со здоровьем?              Та пожимает плечами.              — Да… примерно так же, как и последние пятнадцать лет. Ничего не изменилось. Я всё ещё хожу в Мунго три раза в неделю на лечение.              — На лечение?              — Из-за последствий нападения.              — Ого. До сих пор? И сколько тебе ещё придётся это делать?              — Всю жизнь.              Гермиона медленно выпускает воздух сквозь губы, даже представить не в силах, насколько страшной должна быть такая перспектива.              — Господи. А как вообще с качеством жизни? Это лечение позволяет тебе жить как обычному человеку?              — Ну… в теории да. Но у меня много боли, и я очень быстро устаю. Поэтому кое-чего я избегаю, например, тяжёлых нагрузок или поздних вечеров. Мне правда нужно много отдыхать.              — А как с работой?              Лаванда улыбается, и в этой улыбке есть что-то грустное.              — Сейчас я не работаю. Раньше работала в косметическом бутике в Чадли, но длинные смены меня в итоге добили. Мне очень тяжело долго стоять на ногах или, если уж честно, вообще просто куда-то выбираться, независимо от того, стою я там или сижу. Это всё равно меня выматывает: если я нахожусь вне дома дольше пары часов. Так что да. В последнее время я почти ничего не делаю, в основном просто живу на поддержке родителей, — она пожимает плечами так, будто это сущая мелочь. — Ты же знаешь, я никогда не была особенно прилежной ученицей. Если бы была больше похожа на тебя и стала какой-нибудь учёной, то, может быть, всё ещё смогла бы найти работу, на которой можно сидеть дома и оставаться полезной, даже в моём положении.              Последнее она говорит с нарочитой шутливостью, явно стараясь облегчить собственные обстоятельства. Гермиона улыбается в ответ, но сердце ноет.              — Это очень тяжело звучит. Мне так жаль, что с тобой это случилось, Лаванда.              — Мне тоже жаль, что это со мной случилось. Грёбаный оборотень.              Обе не выдерживают и смеются с ощутимым облегчением оттого, что могут говорить о своих трагедиях и при этом не захлебнуться жалостью к себе. Это даже немного лечит, и Гермиона так рада, что всё-таки написала ей.              Правда, стоило сделать это гораздо раньше.              — А у тебя как работа? — Лаванда сама меняет тему. — Ты всё ещё аврор в ДМП?              — Да, — отвечает Гермиона, откусывая печенье, поданное к капучино. — А ты откуда знаешь?              Лаванда игриво закатывает глаза.              — Как будто «Ежедневный пророк» хоть на секунду мог заткнуться, когда Золотое Трио решило пойти по программе авроров в Министерстве.              Гермиона усмехается.              — А, ну да. Этот чёртов «Ежедневный пророк». Но да, я всё ещё в ДМП. Теперь старший аврор, а последние несколько лет в основном работаю следователем, так что бумажной работы у меня куда больше, чем полевой.              — Это же хорошо, да? Это ведь больше в твоём духе?              — Да, определённо. Мне правда нравится моя работа, даже сейчас, когда… Эм. В общем, всё нормально. Я довольна своей работой.              Лаванда делает глоток кофе, чуть прищуривается с понимающим видом.              — Даже сейчас, когда что?              Гермиона улыбается и качает головой. Такое чувство, будто они дружат всю жизнь. Даже Джинни не умела так ловить её недосказанности или эту её осторожность вокруг чего-то относительно чувствительного. Гермиона не помнит Лаванду настолько проницательной в Хогвартсе, когда та, казалось, была куда больше занята тем, чтобы просто веселиться и проживать свои подростковые годы как положено. Видимо, жизнь не оставила ей другого выбора, кроме как стать острее.              И от этого Гермионе вдруг становится достаточно спокойно, чтобы рассказать ей что угодно.              — У меня новый напарник.              — Да? И он неприятный?              — Это Драко Малфой.              У Лаванды приоткрывается рот, складываясь в милое «о», пока она переваривает услышанное. Потом она морщится.              — Ой. Это, должно быть, то ещё удовольствие.              Наконец-то хоть кто-то оценил масштаб её бедствия. Гермиона уже начала думать, что сходит с ума, раз считает своё положение, мягко говоря, сложным, учитывая всю их с Малфоем историю и старую вражду. Спасибо Цирцее, она не одна видит, насколько всё это запутано.              — Так и есть. Но мы работаем над нашим партнёрством. Пытаемся сделать его более… гладким.              Лаванда понимающе мычит.              — И какой он сейчас? Если задуматься, я уже много лет не слышала имени Драко Малфоя. Я вообще даже не знала, что он аврор.              — Нормальный, — Гермиона не врёт. Последние несколько недель показали ей, что, несмотря на свой очень специфический характер, Малфой не так уж невыносим, как ей раньше казалось. Особенно после их… ну, не совсем разговора по душам, потому что говорила в основном Гермиона, а он просто позволил ей это, — но после того их более личного разговора в переговорной накануне Нового года между ними что-то всё-таки сдвинулось. Его преданность покойной жене даже спустя столько лет рассказала Гермионе о человеке, который умеет любить глубоко и остаётся рядом со своим супругом до самого конца. Это сказало ей, что, каким бы огромным мудаком Малфой ни был с людьми, к которым равнодушен, тем, кто ему дорог, он верен. А это, в свою очередь, подсказало Гермионе, что, возможно, они не так уж сильно отличаются друг от друга. Она может это признать. И ещё — её напарник сдержал слово: больше не делал ничего у неё за спиной и не позволял себе обращаться с ней так, будто она для него никто. И это очень сильно изменило их рабочие отношения. — Он очень хорош в своём деле. Но он… такой одиночка. Всегда работал один, поэтому ему часто тяжело даётся партнёрство с кем-то ещё.              Занижение века, но ладно. Сегодня Гермиона пытается быть позитивной.              — Первые пару месяцев это был ад. Мы ругались каждый день. Но сейчас… сейчас уже лучше.              Лаванда фыркает.              — Охотно верю. Мерлин, да Малфой в школе был просто худшим. А после всего, что он сделал тебе, после всего, что сделала его семья! — она пожимает плечом, допивает кофе и ставит чашку обратно на блюдце. — Я понимаю, что те времена были безумными и, наверное, не стоит судить людей только по ошибкам, которые они совершили тогда. Но мне очень трудно прощать тех, кто сражался против нас. Какими бы ни были у них причины. Я тоже не хотела воевать, но у меня, вообще-то, выбора не было, так? А смотреть, как многие из них просто уходят безнаказанными, как получают возможность начать всё заново, будто ничего и не случилось, будто они не сделали неправильный выбор, в то время как я должна до конца жизни носить цену своего выбора буквально на коже… Ну, это просто не кажется мне справедливым.              И это действительно несправедливо. Вообще ни капли.              Гермиона протягивает руку и кладёт её поверх руки Лаванды на столе.              — Ты никому не обязана ничего прощать. Тебе не обязательно быть сострадательной или… или великодушной. Да к чёрту это всё. Только ты знаешь, что для тебя значила война. Только ты знаешь, чего она тебе стоила. И никто не имеет права требовать от тебя чего-то ещё.              Блондинка серьёзно кивает.              — То же самое относится и к тебе, Гермиона. Тогда как ты вообще можешь с ним работать? Ты его простила?              — Простила. Давно. Но это не значит, что я забыла, — она слегка сжимает ладонь под своей. — Мне не обязательно любить Малфоя или быть с ним милой, чтобы делать свою работу. Это то, чему я научилась за последние месяцы и что всё время повторяю себе, когда между нами становится совсем тяжело. Но кроме этого… — Гермиона запинается, взгляд уходит куда-то мимо плеча Лаванды, расфокусируется, пока она машинально следит за размеренным движением внутри кафе. Она думает о Малфое и обо всём, что узнала о нём за последнее время. Потом снова смотрит на Лаванду. — Малфой не ушёл от всего этого без последствий, не начал новую жизнь так, будто ничего не было. Он заплатил свою цену, Лаванда. И до сих пор платит. Его жизнь была совсем не лёгкой. И, наверное… в конце концов это делает меня чуть более склонной ему сочувствовать.              Лаванда недовольно поджимает губы.              — Что ж, тогда я рада, что его жизнь теперь тяжёлая. Слишком долго ему всё сходило с рук; давно пора было пожать то, что сам посеял.              Она говорит это с твёрдым, решительным лицом, с острым блеском в глазах, и Гермиона вдруг понимает: той лёгкой, звонкой девочки, которая когда-то половину времени в Хогвартсе флиртовала с однокурсниками, а вторую половину хихикала по всему замку, больше нет. Лаванда Браун пережила куда больше, чем должна была пережить одна женщина, и теперь на её месте сидит человек, которого жизнь закалила в сталь.              

***

             Надзиратель безбожно опаздывает, и Гермиона никак не может перестать раздражённо отбивать правой ногой по полу. Рядом с ней Малфой сидит неподвижно, как ледяная статуя: царственное лицо обращено вперёд, на нём ни тени эмоций. Ей бы очень хотелось быть такой же собранной, как он, но это задача из разряда невыполнимых. Ещё немного — и она просто полезет на стену от злости.              Где, чёрт возьми, этого человека носит? Он должен был быть здесь ещё полчаса назад. Изолятор Визенгамота разрешил вывести заключённого из-под стражи всего на два часа, а это само по себе уже до смешного мало. Каждая утекающая секунда — это их потерянное время; всё меньше шансов вытрясти из подозреваемого хоть что-то полезное.              Гермиона вздыхает и косится на Малфоя, пытаясь понять, что у него в голове. Опоздания он ненавидит не меньше неё и всё же выглядит так, будто его вообще ничего не волнует. Она уже почти решает просто спросить, но в этот момент металлическая дверь справа открывается, и появляется тот, кого они ждали.              — О, приветик. Ну, как вы тут? Я ведь не заставил вас долго ждать, а? — невысокий круглый мужчина ещё и подмигивает Гермионе, весело прислоняясь к приоткрытой двери.              Больше всего на свете Гермионе хочется шарахнуть ему по яйцам, но она берёт себя в руки.              — Добрый день. Насколько я понимаю, наша встреча была назначена на два часа, сэр. Но это неважно, — ей не хочется терять ни секунды драгоценного времени. — Вы можете провести нас к заключённому?              Нахальная ухмылка с его лица не сходит ни на мгновение.              — Прошу за мной, мисс.              Она бросает взгляд на Малфоя, пока идёт следом за волшебником, снова пытаясь уловить его реакцию. Всё то же самое: каменное лицо, идеально прямая спина, ледяная манера держаться. Но на одно короткое мгновение их взгляды всё же встречаются, и вот там-то она и видит его настоящую злость — горячую, острую. Гермиона опускает глаза, невольно усмехается и ускоряет шаг, нагоняя запоздавшего ублюдка.              Тот ведёт их по широкому коридору, из которого только что вышел, мимо нескольких комнат для допросов, пока не останавливается у одной из последних. Снимает с пояса связку ключей, которая всю дорогу звенела у него сбоку, перебирает их один за другим, пока не находит нужный. Вставляет ключ в замок, одновременно касается палочкой деревянной поверхности и шепчет себе под нос заклинание — дверь сама распахивается перед ними.              Он делает шаг назад и великодушно улыбается.              — Пожалуйста, мисс.              Гермиона отвечает улыбкой, хотя гораздо сильнее ей хочется дать ему по морде.              — Спасибо.              Она входит в комнату для допросов, где на скамье, весь сгорбившись, сидит знакомый высокий седовласый мужчина — само олицетворение безнадёжности. Она слышит, как Малфой заходит следом и закрывает дверь, и кладёт папку, которую принесла с собой, на стол между аврорами и заключённым.              — Добрый день, Джон. Как Вы сегодня себя чувствуете?              Он не отвечает, но она этого и не ждала. Из трёх волшебников, которых Малфой задержал вместе с Хадсон и Макфейденом в начале декабря, именно Джон Кэтролл сотрудничал с властями меньше всех. На двух предыдущих допросах он едва выдавил из себя больше пары фраз, категорически отказываясь давать ДМП хоть сколько-нибудь полезную информацию.              И всё же Гермиона не сдаётся. Она смотрит на магические часы на стене: у них ещё час и двадцать четыре минуты. Чёрта с два она не выжмет из этого максимум.              Она садится на один из металлических стульев перед столом и ждёт, пока Малфой опустится рядом, после чего зачаровывает Пишущее Перо, чтобы оно записывало текущий допрос.              Когда всё готово, она поворачивается к нему и видит, что он уже смотрит на неё. Гермиона жестом предлагает ему начать.              Малфой прочищает горло.              — Вы подумали над тем предложением, которое мы сделали в прошлый раз?              Кэтролл молчит.              — Это щедрое предложение, Кэтролл. И всё, что от Вас требуется, — назвать одно имя. Всего одно.              Ничего.              — Или место, — вмешивается Гермиона. — Назовите нам адрес ещё одного вашего объекта, и мы сочтём это достаточным сотрудничеством.              Мужчина по-прежнему смотрит вниз, тоскливо уставившись в плинтус у стены.              Малфой меняет позу на стуле.              — Вам стоит подойти к этому с умом, Кэтролл. Ваше положение сейчас выглядит крайне мрачно, — когда ответа снова не следует, он нажимает сильнее. — Вы ведь понимаете, что Вам светит от двадцати до двадцати пяти лет в Азкабане, если откажетесь сотрудничать, а Визенгамот влепит полный срок по всем обвинениям, верно?              На этих словах взгляд заключённого вдруг становится осмысленным. Гермиона замечает это только потому, что всё это время не сводит с него глаз, отслеживая каждое движение. Она же видит, как у него слегка шевелятся губы, будто он что-то бормочет себе под нос.              — Что? — спрашивает она, чуть подаваясь вперёд.              Он снова что-то невнятно бормочет, так и не подняв головы.              — Джон, вы можете сказать нам всё, что угодно. Мы здесь, чтобы Вам помочь. Просто дайте нам хоть что-нибудь, и мы будем ходатайствовать за Вас.              Ещё одно бормотание, но на этот раз Гермиона уже различает отдельные слова.              — …сказали нам. Посмотри на них…              — …как и ждали, ага, конечно, да…              — …мелкие и жалкие, всегда мелкие, но нет…              Гермиона переглядывается с Малфоем, и оба замолкают в надежде уловить ещё хоть что-то из его бормотания. Но после ещё нескольких совершенно неразборчивых фраз Кэтролл снова затихает.              — Не могли бы вы повторить чуть громче?              Попытка слабая, но Гермиона всё равно её делает. Когда волшебник опять только неподвижно смотрит вниз, она вздыхает и прибегает к тому, что они уже делали в прошлые два раза. Взмахивает палочкой — и на полу, прямо в той точке, куда уставился подозреваемый, появляются изображения. Люди и места. Подборка фотографий преступников, про которых они точно знают, что те связаны с эссекской бандой, и мест, которые уже подтверждены как часть их операций, вперемешку с теми, о которых у них пока только подозрения. Они надеются, что, заставив его смотреть на всё это, сумеют вызвать у него непроизвольную реакцию и наткнутся таким образом на новую зацепку.              Они проходят через этот процесс дважды, фиксируя каждое его движение. Ничего особенно полезного не получают, и тогда переходят к следующей тактике: начинают вслух пересыпать разговор фактами — и верными, и нарочно неверными, — в надежде, что он хоть на что-то среагирует.              Меньше чем за пять минут до конца их временного окна на допрос, когда всё остальное уже не срабатывает, Гермионе приходит в голову новая мысль. Она вспоминает, что именно они сказали раньше, после чего он начал бормотать.              — Мы здесь, чтобы помочь, Джон. Вы ведь это понимаете, да? Мы просто хотим разобраться, что происходит, и понять, как это остановить. Мы хотим только помочь людям, не дать им пострадать.              Снова ничего.              Она пробует зайти с другой стороны.              — Но для этого Вам нужно сотрудничать с нами. Мы уже в третий раз приходим поговорить, и в ответ получаем только молчание. Вы ведь понимаете, что должны тоже сделать свою часть, правда? Вы должны дать нам хоть что-то. Что угодно.              Он по-прежнему нем. Взгляд намертво приклеен к полу.              Часы тикают: осталась одна минута.              Гермиона делает последнюю попытку.              — Нас не интересуют обычные люди вроде Вас, Джон. Это не Вы наша цель. Наоборот, мы хотим, чтобы Вы получили минимальный срок и смогли вернуться к жизни, но уже по другую сторону, подальше от банды. Нам не нужно, чтобы Вы сидели дольше, чем это действительно необходимо. Всё, чего мы хотим, — остановить происходящее и защитить общество. Визенгамот готов смягчать приговоры заключённым, которые…              Тёмные карие глаза вдруг резко вскидываются, и слова у Гермионы застревают в горле.              Кэтролл впервые с того момента, как они вошли, смотрит прямо ей в глаза. А может, и вообще впервые с тех пор, как они начали допрашивать его ещё в декабре. Взгляд у него неподвижный и, что особенно странно, совершенно ясный.              — Да пошла ты нахуй, мадам. Вот и всё, что я тебе скажу.              Гермиона моргает.              И в этот момент дверь у неё за спиной распахивается: вернулся невысокий круглый надзиратель.              — Время вышло, ребятки. Очень жаль, но приказ есть приказ. Ну-ка, пошли, старик, — он обхватывает заключённого за предплечье, рывком поднимает его на ноги и тащит к выходу. — Хорошего вам дня, вам обоим, — бросает он аврорам, уводя Кэтролла прочь.              Когда они исчезают за дверью, Гермиона разворачивается на стуле к Малфою.              — Это что, во имя Годрика, сейчас было?              Её напарник качает головой; только усталый жест рукой, которой он проводит по светлым волосам, выдаёт всё его тщательно скрываемое раздражение.              — Понятия не имею. Я ожидал от сегодняшнего допроса чего угодно, но уж точно не того, что он скажет это именно тебе.              Гермиона вздыхает, отворачивается от него к стене напротив и хмурится, пытаясь восстановить в памяти каждое слово, которым они обменялись.              — Его задело что-то из того, что мы сказали. До этого он вообще никак не реагировал, пока… пока что-то не сработало. Что именно? Что мы такого сказали?              — Что поможем сократить ему срок?              — Нет, не думаю.              Она тихо мычит, прокручивая всё в голове. В своей последней тираде она сказала Кэтроллу несколько вещей, и почти всё прошло мимо него. Почти всё — кроме самого конца. Последней фразы о…              Она снова поворачивается к Малфою.              — Как думаешь, тут может быть что-то связано с Визенгамотом? Сейчас я вот думаю… Оба раза, когда мы его упоминали — сначала ты, потом я, — Кэтролл как-то на это реагировал.              Малфой сводит брови.              — Может быть. Хотя ничего удивительного в том, что заключённые не любят Визенгамот. Услышав о нём, они всегда напрягаются.              — Нет, тут не только это. Точнее, не просто это, — Гермиона опускает взгляд на папку на столе и машинально перелистывает страницы, пока пытается собрать мысль. — Его не просто задело упоминание институции. Одного названия хватило, чтобы буквально вывести его из оцепенения. Он ведь в итоге выругался именно на меня, да? Значит, дело было не только в том, что ему неприятно слышать о людях, которые будут выносить ему приговор.              — Тогда что, Грейнджер? О чём ты думаешь?              — Не знаю. Ничего не сходится, — она снова вздыхает и с лёгким раздражением захлопывает папку. — Это дело сводит меня с ума. В нём вообще ничего не имеет смысла.              На это Малфой закатывает глаза. Поднимается, явно собираясь уходить.              — Давай не будем слишком вчитываться в странное поведение старого неуравновешенного преступника, ладно? На наше дело это никак не влияет. Мы всё ещё знаем, что делаем и что ищем.              Собирая вещи, Гермиона молча следует за напарником из комнаты для допросов, по широкому коридору и обратно на их уровень. С каждым днём внутри у неё всё больше раздрая; ей по-прежнему кажется, что с делом что-то не так, что-то не так и с уликами, которые будто сами падают им в руки, но поделиться этими сомнениями с Малфоем ей всё ещё некомфортно. Стоит ей только заикнуться о своих подозрениях, как сейчас — о том, что реакция заключённого может значить что-то важное, — он тут же её обрывает.              Он слишком зациклился на своей версии, и до него уже не достучаться. Было бы у неё хоть что-то более осязаемое, чем одно только внутреннее чувство… Он, наверное, просто рассмеялся бы ей в лицо, если бы она сказала, что всё это расследование движется вперёд как-то слишком уж подозрительно гладко. Скорее всего, он бы даже не дал ей договорить.              Вернувшись в штаб авроров, они останавливаются у его стола.              Сев в кресло, Малфой тут же берётся за расшифровку допроса. Перо яростно скользит по пергаменту, фиксируя по памяти всё, что только что произошло. Гермиона тихо кладёт лист с записью Пишущего Пера на край его стола, стараясь не мешать. Она уже усвоила: в таком режиме его лучше не трогать. Хотя у них и так уже есть полноценная стенограмма сеанса, Малфой предпочитает делать свою собственную версию, добавляя к диалогам наблюдения и пометки.              Она остаётся стоять, прислонившись к его столу, скрестив руки на груди и уставившись в стену перед собой, пока он заканчивает. Мысли снова, как всегда, уносятся куда-то в сторону, безуспешно пытаясь соединить точки, до которых ей не дотянуться.              — Готово.              Через несколько минут Малфой возвращает её внимание к реальности, помахав листом у неё перед глазами. Гермиона моргает, выныривая из своих мыслей, и берёт у него расшифровку.              Быстро пробегает её глазами.              — Хорошо, — она возвращает лист ему, и он подшивает его к последней странице дела, рядом с версией, составленной Пишущим Пером.              — О чём думаешь? — спрашивает он, когда Гермиона снова замолкает.              — Ни о чём, — она пожимает плечами. — Просто о том, насколько всё это было странно.              — Ты ведь не переживаешь из-за того, что Кэтролл тебя послал?              Гермиона фыркает и косится на него.              — Господи. Как будто это первый раз, когда мне на работе говорят пойти нахуй.              Он выглядит совершенно не впечатлённым.              — И всё же. С твоей одержимостью тем, чтобы всем вокруг всё время было комфортно, я бы не удивился, если бы ты реально переживала из-за того, что какому-то подозреваемому ты не понравилась.              — Прошу прощения? — Гермиона даже отшатывается, поворачиваясь к нему всем корпусом. — Я одержима тем, чтобы всем было комфортно?              — Именно, Грейнджер.              — У меня буквально нет друзей, потому что я всем высказала, что думаю об их дерьме.              Малфой закатывает глаза.              — Ты понимаешь, что я не об этом. Я говорю о том, что ты самый упрямый и нетерпеливый человек из всех, кого я знаю, и при этом на работе ты вся из себя улыбочки и любезности для всех вокруг — королева фальшивой вежливости, — он делает паузу, замечая её оскорблённое лицо. — Без обид.              — Ну, уж нет, с обидами. Во-первых, я не самый упрямый и нетерпеливый человек из всех, кого ты знаешь, — Гермиона прищуривается. — Мы оба прекрасно знаем, что это ты. Во-вторых, фальшивая вежливость — это не то же самое, что стремление всем угодить. Я пытаюсь выстраивать контакт с важными людьми, с теми, кто нужен нам, чтобы нормально делать свою работу. Я не собираюсь ходить с кислой рожей все шестьдесят с лишним рабочих часов в неделю, спасибо большое.              — Чушь, — говорит Малфой, но на этот раз без яда. — Не было никакой нужды улыбаться и болтать с этим идиотским надзирателем, который сегодня сорвал нам допрос. Он опоздал без всяких оправданий, а ты всё равно была с ним мила. Зачем? Он вообще никак не влияет на нашу работу. Тогда зачем ты натянула улыбку и сделала вид, будто всё в порядке?              — Потому что какая нам была бы польза от того, что я нагрублю ему? Что сделано, то сделано. Если бы я начала его отчитывать, мы бы только дольше проторчали рядом с ним и потеряли ещё больше времени. Я не пыталась сделать так, чтобы ему было комфортно. Я буквально просто хотела сэкономить время и свалить от него как можно быстрее.              Малфой издаёт короткое недовольное мычание.              — Всё равно не думаю, что это было нужно. Ты могла бы просто…              — Смотреть волком и задирать нос? — подсказывает она с ухмылкой. — Ну, и как, скажи, это пока работает на тебя? Быть мрачным придурком, который даже коллегам улыбнуться не может, очень помогает твоей карьере?              Вопрос риторический, так что ответа она не ждёт. Качает головой и выпрямляется, отталкиваясь от его стола. Хотя это самая длинная их перепалка за последние недели после вполне похвальной серии попыток поддерживать мир ощущается она иначе. Они не просто бросаются друг в друга оскорблениями и не пытаются довести второго до срыва. Несмотря на резкость слов, это ощущается именно как разговор, а не как ссора. Наверное, именно поэтому Гермиона позволяет себе сказать чуть больше, чем обычно.              — В умении притворяться нет ничего плохого, Малфой. Я не просто фальшивлю — я веду себя профессионально. Ты правда думаешь, что я дошла бы туда, где сейчас нахожусь, если бы не умела обаять нужных людей по дороге? Думаешь, я стала бы, как ты выразился, всеобщей любимицей, если бы не умела держать себя в руках и не позволять личным симпатиям и антипатиям рулить моим поведением? Да ладно я — возьми Маккензи. Ты же знаешь, насколько она гладкая. Насколько хорошо умеет играть в политику. И ты бы назвал её фальшивкой только потому, что она умеет правильно разыгрывать свои карты? Да это вообще одна из причин, по которой она заместитель главы. Это не фальшь и не желание, чтобы всем было хорошо, — это ум. Она всё равно умеет обозначать границы и не позволяет людям садиться себе на шею. Как и я, — Гермиона вздыхает. — Может, не так изящно, как она, но всё же. Я хочу сказать вот что: быть вежливой с людьми выгодно. Помогая им, мы помогаем себе. Ты понимаешь, о чём я?              Малфой смотрит на неё очень внимательно, буквально не мигая, пока она говорит. Когда она заканчивает, Гермиона выдерживает его взгляд, выжидая, но не имея ни малейшего понятия, как он на это отреагирует.              После долгой паузы он отводит глаза.              — Я никогда не говорил, что ты фальшивка.              Гермиона фыркает.              — Серьёзно? Это всё, что ты мо…              — Я понимаю, о чём ты, — он перебивает её, не поднимая глаз, и пожимает плечами. — Просто это… дезориентирует. Видеть в тебе столько разных сторон сразу. Иногда мне кажется, что я вообще тебя не понимаю.              — О.              Эта реплика настолько странная, что Гермиона на секунду теряет дар речи. Она судорожно пытается придумать, что бы на это ответить, но для начала ей нужно хотя бы понять, как вообще это интерпретировать.              Не выходит ни то ни другое.              — Эм… прости?              Этого оказывается достаточно, чтобы напряжение схлынуло. Малфой закатывает глаза и тут же возвращается к своему привычному отстранённому виду.              — Господи, Грейнджер. Просто иди к себе за стол. Нам надо работать.              Гермионе не остаётся ничего, кроме как послушаться.              

***

             В последнюю неделю января Гермиона решает завести себе новое хобби в соответствии с одним из многочисленных новогодних обещаний самой себе. Она как раз вернулась с долгой прогулки по собачьему парку недалеко от дома, где заметила нескольких людей, растягивающихся и медитирующих на особенно уединённой поляне, и потому, едва оказавшись дома, торжественно обещает себе: каждое воскресенье на закате заниматься пилатесом, чтобы проветривать мозги и разминать заржавевшие мышцы. Ей бы ещё не помешал тот самый покой, который, похоже, накрывает людей, когда они просто сидят среди природы и позволяют телу и голове перезагрузиться без спешки.              Уже в первую неделю февраля Гермиона устраивается на той самой тихой поляне, расстилает на траве покрывало и усаживается в позу лотоса. За последние несколько дней она специально выучила пару упражнений для этой цели и тут же к ним приступает, старательно пытаясь опустошить голову и заставить тело плавно проходить через разные позы.              Но уже через пять минут Гермиона полностью забрасывает эту затею, потому что вместо внутреннего покоя успевает составить у себя в голове подробнейший список дел на ближайшие дни.              Не успев даже остановить себя, она уже наколдовала — предварительно убедившись, что поблизости и правда нет магглов, — удобный свитер, пергамент, перо и чернильницу. Если совсем честно, пилатес, похоже, просто не для неё. Ей бы лучше ограничиться энергичными прогулками каждый раз, когда в теле накапливается лишнее напряжение или когда ей просто хочется почувствовать движение. Сидеть в тишине и медленно складывать себя туда-сюда — это вообще не про неё; почти сразу мысли разбегаются, а следом подкрадывается скука. Гермионе, наверное, стоит наконец признать: она не создана быть спокойной, умиротворённой женщиной.              Ей куда ближе оставаться практичной.              И продуктивной. Дел на ближайшие две недели у неё предостаточно.              Во-первых, нужно закончить листовки. Несмотря на поразительную халатность Казальвары по отношению к этой инициативе, Гермиона всё равно серьёзно относится к поручению разработать индивидуальные буклеты; кампания «В безопасности дома и за его пределами» — действительно важная вещь, учитывая, насколько неуверенно в последнее время чувствуют себя жители Лондона. Когда её выбрали руководить этим проектом, она была в полном восторге, но из-за всех перипетий дела Зимкука в последние недели Гермиона запустила не только его, но и остальные свои задания.              «Больше этого не будет», — решает она, прислоняясь спиной к толстому стволу дерева и составляя список дел.              Первым пунктом на следующую неделю она вписывает: закончить эскизы и отнести их главе Патруля магического правопорядка не позднее пятницы. Следующим делом идёт ответ на приглашение на день рождения одного из коллег из ДМП — с вежливым отказом, потому что тащиться через две недели в чёртову Шотландию на попойку с людьми, с которыми она предпочитает сохранять сугубо профессиональные отношения, она совершенно не собирается. Третий пункт — сходить за продуктами; шкафы у неё до смешного пусты, и нельзя же заказывать еду навынос каждый божий вечер. Банковский счёт уже страдает от этого. Ах, да, банк. Она вовремя вспоминает, что нужно ещё и заглянуть в Гринготтс, и тоже записывает это.              И наконец, остаются два письма, которые нужно написать. Ну, не то чтобы нужно, но было бы неплохо.              Первое — Лаванде. После их встречи за кофе прошло уже пару недель, и Гермиона не хочет позволить их мгновенно вспыхнувшей связи остыть. Да и просто хочет увидеться с ней снова — всё очень просто. Им было так хорошо вместе в том кафе, что Гермиона с радостью повторила бы это ещё раз. После долгих раздумий она решает пригласить Лаванду помочь ей найти красивое, но официальное вечернее платье. Десятого марта, как и каждый год, в Министерстве состоится Гала-вечер, и присутствие Гермионы там обязательно. За тринадцать лет ей удалось пропустить его только однажды — и то лишь потому, что она лежала дома с маггловским гриппом. Вряд ли в этом году ей так повезёт, так что разумнее уже сейчас подготовиться к этому кошмарному мероприятию, особенно учитывая, что впервые в жизни она пойдёт туда одна. Поэтому ей хотя бы хочется хорошо выглядеть. Она не собирается снова вытаскивать какое-нибудь латанное, уже ношеное платье из глубин шкафа, как делала в прошлые годы. На этот раз она постарается — хотя бы ради того, чтобы самой себе стало чуть легче.              И кто может подойти для этого лучше, чем новая подруга, которая когда-то работала в косметическом бутике и очевидно разбирается в стиле куда лучше Гермионы?              Да, письмо Лаванде она напишет сразу же, как только вернётся домой. А второе адресует Невиллу.              С тех пор как они возобновили дружбу, виделись они всего дважды — и оба раза в пабе, в компании всех тех людей, которых Гермиона уж точно не ожидала там встретить. И хотя она понимает, что её скованность рядом со слизеринцами куда больше связана с её собственными неразрешёнными проблемами, чем с ними самими, ей всё равно жаль, что так и не удалось по-настоящему провести время с Невиллом — так, как она и хотела тогда, когда после стольких лет всё-таки собралась с духом и написала ему.              Даже если со временем ей и станет проще проводить вечера в «Фарфоровой фее» с этой большой компанией, Гермионе всё равно не хватает возможности просто сесть и нормально поговорить с ним — только с ним.              И, возможно, с Паркинсон тоже.              В конце концов, она ведь не может рассчитывать сблизиться с Невиллом, если даже не попытается поладить с его невестой.              Поэтому, не давая себе времени передумать — боясь, что иначе снова струсит, — Гермиона тут же наколдовывает ещё один лист пергамента и начинает сразу же вычёркивать последний пункт из списка дел.              Дорогой Невилл,              Как ты? Я уже давно хотела позвать тебя куда-нибудь, но работа совсем меня засосала. Мне бы очень хотелось встретиться только с тобой, чтобы мы наконец нормально поговорили обо всех тех годах, что провели вдали друг от друга. И, конечно, Пэнси тоже очень даже приветствуется. Я была бы рада узнать её получше.              Так что как насчёт того, чтобы в следующую субботу сходить поужинать? Ты когда-нибудь был в «Иве»? Это филиал замечательного ресторана, в который я однажды заходила в Хогсмиде, но у них есть место и в Сохо. Как тебе идея? Если в тот вечер вы заняты, я с удовольствием подстроюсь под другую дату, которая подойдёт вам обоим. Напиши мне, как вам удобнее!              Твоя,       Гермиона              Во вторую неделю февраля, получив положительный ответ на оба письма, Гермиона решает окончательно махнуть рукой на весь этот фиаско с пилатесом и ограничиться своим, похоже, новым любимым хобби: раз за разом вытаскивать себя в люди к почти незнакомцам в слабой, но упорной надежде всё-таки завести нового друга.