Never leave you behind | Никогда не оставлю тебя позади

      Этот ужасный день всё-таки настал.              Гермиона стоит перед круглым зеркалом в прихожей своей квартиры и почти надеется, что храбрость каким-то чудом материализуется из воздуха сама собой, чтобы ей осталось только наконец с этим покончить. Она дышит размеренно: вдох — выдох, вдох — выдох, вдох — выдох, — всматриваясь в своё отражение и проверяя каждый участок кожи, который только может увидеть, будто ищет хоть что-нибудь не так. Часы на стене тикают медленно, она тянет время, дожидаясь нужного момента, и всё это время изучает своё лицо, но не находит ничего особенно ужасного.              Когда стрелки показывают пять, она всё-таки не отступает, хотя смелости так и не прибавилось. Ей просто хочется поскорее с этим закончить. Она берёт с полки над камином горсть летучего пороха, бросает его в огонь, делает шаг в пламя и громко произносит адрес.              Приземляется она прямо посреди дома Поттеров.              Она не была здесь почти год, и гостиная выглядит как-то… не так. Вроде всё то же самое, но куда более хаотичное, чужое. Вокруг пестреют яркие украшения, по комнате плавают подносы с едой, людей собралось куда больше, чем она ожидала увидеть в такой поздний час, но хотя бы Рональда и его новую жену среди них нет. Здесь Джордж, Анджелина, Билл, Флёр, Перси, Одри, Джинни и Гарри. Ещё несколько коллег из ДМП и пара бывших напарниц Джинни по «Холихедским гарпиям», которых Гермиона смутно припоминает с давних времён.              Стоит ей выйти из камина, как все разом поворачиваются к ней, и за этим тут же следует россыпь радостных возгласов.              — Гермиона!              — Вот и она!              — А я уже думал, ты вообще не придёшь.              Это Джордж — он первым оказывается рядом и сгребает её в медвежьи объятия.              — Как же я рад тебя видеть, Миона. Сто лет прошло.              — Привет, — неловко отвечает она, но времени растеряться толком не остаётся. Следом к ней выстраивается целая процессия Уизли и их вторых половин, и каждый считает своим долгом сжать её в объятиях и сказать что-нибудь ласковое. Гермиона не знает, что на это отвечать, поэтому просто молча обнимает их в ответ.              Последней подходит Джинни. Она сияет и сжимает предплечья Гермионы чуть сильнее, чем нужно.              — Я так рада, что ты пришла. Джеймс будет просто на седьмом небе!              — Эм… а где он, кстати?              Вообще-то мальчик — единственная причина, по которой Гермиона заставила себя снова переступить порог этого дома. Сегодня ему исполняется девять, и примерно две недели назад она получила от него написанное от руки приглашение. Сразу же отправила Джинни сову с извинениями и объяснением, что прийти не сможет, предложив вместо этого сводить её сына куда-нибудь в другой день и отпраздновать отдельно. Но Джинни ответила уже через час: прийти Гермиона просто обязана, потому что Джеймс специально попросил маму убедиться, что его крёстная точно будет. А потом ещё и принялась убеждать её прийти ближе к вечеру, когда одна определённая парочка уже наверняка уйдёт. Гермиона не хотела приходить. Но она помнила своё обещание не бросать детей. И то, как давно уже их не видела.              Так что она стиснула зубы и шагнула в львиное логово — или, по крайней мере, именно так ощущалось возвращение к людям, которые давно привыкли воспринимать её как нечто само собой разумеющееся.              — Они во дворе с остальными детьми. Пойдём.              Джинни тянет её за руку и не отпускает, держит крепко, будто пытается вернуть между ними прежнюю близость, словно вообще ничего не изменилось. Гермиону это раздражает, но прежде чем она успевает высвободиться, краем глаза замечает Гарри в углу комнат с бутылкой пива в руке и хмурым взглядом, направленным прямо на неё. Она понимает, что он был единственным, кто даже не подошёл поздороваться. И отворачивается.              Они проходят через высокий арочный проём с красной плиткой и выходят на задний двор. Здесь детей всех возрастов ещё больше, и беспорядок даже сильнее, чем в доме. Помимо троих детей Джинни здесь бегают две дочери и сын Билла, дочери Перси, сын и дочь Джорджа, и ещё куча мальчишек и девчонок, которых Гермиона не узнаёт: видимо, дети коллег или бывших товарищей Джинни по команде. Они носятся, визжат, перебивают друг друга, и в эти несколько секунд, пока Гермиона наблюдает за ними, как минимум трое успевают споткнуться в попытке продолжать веселиться без остановки.              Она впервые улыбается с тех пор, как вошла в дом.              А когда её замечают её маленькие ангелы, улыбка становится ещё шире.              — Тётя Миона!              Первым её видит Альбус, но от его крика и Джеймс, и Лили тут же бросают всё и мчатся к ней. Все трое крепко её обнимают, и это единственные объятия за весь вечер, которые Гермиона принимает всем сердцем.              — Привет, мои хорошие. Ох, посмотрите на себя. Лили, да ты совсем большая!              И это правда. За прошедший год девочка вытянулась как минимум на несколько дюймов. Она почти догнала Альбуса, и по тому, как она выпячивает грудь и вытягивается во весь рост, прекрасно видно, что сама она это тоже знает. Её полубеззубая довольная улыбка окончательно всё подтверждает.              — Я тоже большой, — громко заявляет Джеймс, отпихивая брата и сестру точным толчком бедра, чтобы стоять перед Гермионой одному.              — Ещё какой. Вы все выросли! И стали ещё красивее, чем в прошлый раз, когда я вас видела.              Все трое тут же охотно соглашаются и наперебой принимаются рассказывать ей в мельчайших подробностях о том, как сильно выросли, чему научились за те восемь месяцев, что они не виделись, и что ели сегодня и вчера. Гермиона слушает добросовестно, хоть и слегка теряется, когда они начинают говорить все одновременно, а случается это почти постоянно. Но её это не раздражает; наоборот, ей гораздо приятнее оставаться здесь, с ними, чем возвращаться внутрь, к взрослым. Джинни задержалась рядом только на первые несколько минут, а потом ушла обратно в дом принести Гермионе что-нибудь выпить. Гермиона принимает напиток исключительно из вежливости, уже зная: как только сделает пару глотков, её здесь больше не будет.              — Крёстная, а где мой подарок?              Она смеётся от такой прямолинейности Джеймса и качает головой.              — Ты невозможен, Джеймс. А с чего ты вообще взял, что у меня для тебя есть подарок?              Он смотрит на неё так, будто она задала самый глупый вопрос на свете.              — У меня день рождения. Подарки обязательны.              — Да неужели? — Гермиона нарочно делает вид, что задумалась, и Джеймс тут же обиженно надувается. Она смеётся и щиплет его за живот. — Да шучу я. Конечно, у меня для тебя кое-что есть. Вот.              Она роется в своей сумочке с расширенным пространством, достаёт обёрнутую квадратную коробку и протягивает ему.              — С днём рождения, мой хороший.              Джеймс восторженно визжит, быстро расцеловывает её в щёки одну за другой, а потом срывает упаковку. Внутри — зачарованная миниатюрная фигурка Кассильды Лиллипут, звёздного ловца «Чадли Каннонс» и на данный момент лучшего игрока в квиддич в мире. Визг Джеймса подскакивает ещё на пару октав, и он буквально подпрыгивает на месте от счастья.              — Спасибо тебе огромное, крёстная!              — Пожалуйста, Джеймс.              Через десять минут Гермиона уже снова в гостиной. Взрослые родственники набрасываются на неё, как только видят, что она вошла, но на этот раз она готова. Улыбается механически, успокаивающе, понемногу смещаясь всё ближе к камину, пока поддерживает пустую светскую беседу и ловко уходит от их бесконечных вопросов.              Повода для бегства она не ждёт, иначе не выберется никогда.              — Гермиона, ты что…              — Мне пора, Джинни. Я просто хотела быстро увидеть детей и поздравить Джеймса с днём рождения.              — Уже? Нет, ты должна…              — Спасибо, что пригласили. Берегите себя, все.              Она совершенно бессовестно поворачивается к ним спиной, зачерпывает летучий порох и отправляется обратно — в безопасность своей пустой, холодной квартиры.              И всю оставшуюся ночь плачет.              

***

             До Гермионы наконец дошло, что так дальше продолжаться не может. Сначала она была слишком глубоко во всём этом, чтобы вообще признать, насколько всё плохо. Весь первый год её на плаву держала праведная ярость — тащила вперёд из чистого упрямства и злости. Но в последнее время она чувствует, как эта ярость медленно покрывается коркой льда, а на её месте поселяется горечь, гниющая внутри, как давно запущенная рана.              Ей нужно двигаться дальше.              Она уже вычеркнула из своей жизни почти всех. Сменила напарника, полностью перекроила свой распорядок до почти неузнаваемого состояния. Менять направление больше уже нечего. Её новая жизнь сложилась — теперь осталось только заставить её работать.              Но пока не получается. Она почти не спит, а приступы слёз случаются всё чаще, чем ей было бы комфортно признать. На работе продуктивнее она не стала — уж точно не теперь, когда её напарник Малфой, — и никакого удовлетворения от того, что оттолкнула от себя всех подряд, тоже не чувствует. Она просто одинока. Пустая. Брошенная. И так дальше нельзя. Она обещала себе, что начнёт заново, — значит, начнёт.              После нескольких ночей тяжёлых размышлений — ночей, в которые она выпивала вина едва ли не с собственный вес и просыпалась с тем же отвратительным ощущением, что и в любой другой день, — Гермиона приходит к выводу, что ей нужно завести новых друзей. Она не остров. Ей нужны люди.              На работе это практически невозможно. На очень короткое время, как раз когда она только решилась попросить Маккензи разорвать её партнёрство с Гарри, Гермиона успела подумать о том, что её могут поставить в пару с кем-то из недавних новичков — двумя молодыми, энергичными аврорами. С учётом того, что дружба с женщинами никогда не давалась ей особенно легко, Гермиона втайне надеялась, что теперь, когда она стала старше и научилась лучше понимать свой пол, у неё появится шанс попробовать ещё раз. Но вместо этого начальница назначила ей Малфоя, и вместе с этим в трубу вылетели все её надежды. Подружиться с ним у неё не выйдет никогда. Даже близко.              После их последней ссоры, пару недель назад, Гермиона пришла в штаб авроров на следующий день с твёрдым намерением перед ним извиниться. Всю ночь и всё утро она себя на это настраивала. Даже отрепетировала правильные слова, чтобы снова не ляпнуть чего-нибудь ещё более оскорбительного. И всё зря.              Малфой едва дал ей открыть рот. Когда она признала, что её замечание про его нежелание засиживаться на работе было бестактным и что она жалеет, что сказала это, он только посмотрел на неё холодно и велел избавить его от этих искусственных любезностей, потому что слушать он их не собирается.              Само собой, Гермиона тогда чуть не подавилась собственным негодованием и моментально забыла о своих попытках сгладить между ними отношения. Вместо этого только фыркнула и развернулась к своему столу. С тех пор их партнёрство представляет собой идеальный баланс ледяных гляделок и язвительных перепалок. Весь отдел уже в курсе их взаимной неприязни и с тех пор предпочитает держаться подальше, чтобы случайно не попасть под перекрёстный огонь.              Так что да, шансы завести новых друзей на работе у Гермионы, мягко говоря, невелики.              А учитывая, что вне работы она нигде не бывает и никакими интересными хобби не занимается, выбор у неё удручающе скромный. Всё, что она делает, — это просыпается поздно, в спешке собирается, приходит в Министерство уже уставшая и взвинченная, пашет там двенадцать часов подряд, а потом возвращается домой, чтобы съесть какую-нибудь безвкусную еду, слепленную наспех, и дальше вариться в собственном несчастье.              Как она вообще сюда докатилась? Почти невозможно осознать, что кто-то вроде неё мог закончить именно так. Честно говоря, она вообще не думала, что такое с ней когда-нибудь случится. Но, впрочем, сейчас это уже неважно. У неё пока нет ни времени, ни сил разбираться, как именно всё это произошло. Ей нужны перемены. Ей нужно, блять, взять себя в руки. И снова начать бороться за себя.              Именно поэтому одним неожиданно тёплым вечером в конце ноября Гермиона садится в своём домашнем кабинете и пишет три письма.              Первое адресовано Невиллу Лонгботтому. Когда-то — близкому другу по Гриффиндору, с которым она не разговаривала уже несколько лет. Последний раз они, скорее всего, виделись вскоре после рождения Лили, больше пяти лет назад, когда Гарри и Джинни пригласили его и его маггловскую девушку на вечеринку по случаю рождения ребёнка. С тех пор Гермиона ни разу не попыталась с ним связаться, и, поскольку в одних кругах они больше не вращались, их дружба попросту умерла сама собой.              Проглотив своё неудобное эго, Гермиона пишет:              Дорогой Невилл,              Прошло слишком много времени с тех пор, как я в последний раз что-то о тебе слышала. Знаю, что во многом это моя вина, и могу уверить тебя — мне за это стыдно. Жизнь оказалась достаточно «добра», чтобы показать мне все ошибки, которые допустила, и понимаю, что одной из них было то, что я так и не вложилась по-настоящему в нашу дружбу. Сейчас мне хотелось бы это исправить, если ты, конечно, захочешь.              Как ты? Чем занимаешься? Может быть, ты бы захотел как-нибудь встретиться и наверстать упущенное?              Надеюсь, всё ещё твоя,       Гермиона              Следующее письмо — Луне Лавгуд. Несмотря на старые сомнения Гермионы по поводу этой девушки и её своеобразного характера, у неё сохранились хорошие воспоминания о том времени, что они провели вместе в Хогвартсе. Лучшими подругами они никогда не были, но у Луны доброе сердце и железный характер — именно они помогли ей стоять рядом с ними и сражаться до последнего в самой кровавой из войн. Гермиона ценит это гораздо сильнее, чем может выразить, и потому вместо всего этого пишет ей куда более общие слова:              Дорогая Луна,              Как ты? В последнее время я часто думаю о наших школьных днях и скучаю по той простоте, которая тогда ещё существовала. Прошло очень много времени, и мне правда интересно, как у тебя складывается жизнь. Поэтому хотела спросить: может быть, ты бы захотела как-нибудь встретиться и поговорить?              Напиши, как у тебя дела!              Твоя,       Гермиона              А вот над последним письмом она замирает.              Вообще-то именно это письмо писать вовсе не обязательно. Ответов от Невилла и Луны было бы вполне достаточно, чтобы хотя бы начать возвращать себе старые дружбы. И всё же что-то толкает её дальше — возможно, самое искреннее чувство, которое она испытала с тех пор, как села делать то, чего никогда не думала, что однажды всё-таки сделает.              Она пишет Лаванде Браун.              Лаванда,              Понимаю, что это давно пора было сделать — честно говоря, даже слишком давно, — но, видимо, только сейчас я до этого действительно дошла.              Я должна извиниться перед тобой за то, как обращалась с тобой в Хогвартсе все наши шесть лет там, но особенно в последний год. Я осуждала тебя и вела себя как ревнивая стерва, хотя ты на самом деле никогда не заслуживала моей злости. В последнее время пытаюсь разобраться со своими социальными ограничениями и с тем, как быстро начинаю критиковать других, особенно женщин. Сейчас я как будто провожу полную инвентаризацию своей жизни. Перебираю всё, что пошло не так, и пытаюсь хоть что-то исправить. И в процессе всё чаще думаю о том, как сильно жалею почти обо всех наших школьных столкновениях и о том, какой шанс на искреннюю дружбу мы тогда потеряли.              Считай это не только извинением, но и протянутой оливковой ветвью.              Пожалуйста, напиши, если ты когда-нибудь захочешь попробовать снова.              Гермиона              Три письма. Трое старых друзей. Три новых попытки завести дружбу.              Но когда всё наконец готово, Гермиона вдруг даёт заднюю. Конверты подписаны и запечатаны, сова сидит на подоконнике и ждёт её команды, а она всё равно медлит.              Хотя почти всё, что она написала, было искренним, Гермиона всё равно чувствует себя фальшивкой. Как какой-то жалкой манипуляторшей, которая годами игнорировала людей, а теперь вдруг лезет к ним с извинениями и объяснениями, безнадёжно запоздалыми только потому, что ей одиноко. Только потому, что у неё больше никого нет. Если бы Рональд её не бросил, подумала бы она вообще когда-нибудь о том, чтобы снова начать общаться хоть с кем-то из них? Ответ она знает и так: нет. В своей прежней, нормальной жизни она ведь почти не вспоминала о них. Да и вообще почти ни о ком из тех, с кем когда-то училась в Хогвартсе. Пока всё шло хорошо, она не думала о них ни разу: не скучала, не интересовалась, не вспоминала. А теперь, когда Уизли и Поттеры выкинули её из своей жизни и она осталась одна, ей вдруг захотелось снова протянуть руку тем, кого она сама давно оставила в прошлом?              До чего же это мерзко.              Как ей вообще хватает наглости писать им и ожидать, что они вот так запросто примут её пустые слова? Как она может быть настолько смелой, чтобы соваться с этими искусственными любезностями — если воспользоваться точными, хоть и ядовитыми словами Малфоя, — спустя столько нелепо долгого времени?              Правильнее всего было бы вообще не отправлять письма. Или переписать их так, чтобы в них остались только извинения и ничего больше. Никаких предложений встретиться. Никаких попыток вернуть дружбу. Она ведь не может быть настолько расчётливой. Она же не слизеринка.              По крайней мере, так когда-то решил Распределяющая шляпа.              Сейчас Гермиона уже не так уверена.              Потому что в итоге она всё же подзывает Альбу и привязывает три письма к её лапке, шепча адреса и поглаживая сову по перьям. Да, письма она всё-таки отправляет. А потом чувствует себя ещё более одинокой, пустой и потерянной.              

***

             Чай оказался слишком горячим, и Гермиона поставила кружку на стол — пусть немного остынет. А потом, разумеется, забыла про неё, потому что с головой ушла в бумаги перед собой, и напиток окончательно застоялся. Вздохнув, Гермиона поднимается со стула. Тёплые напитки её не смущают; в крайнем случае можно всегда наложить подогревающее заклинание. Но застоявшийся чай — это худшее, что вообще существует на свете. Никакая магия уже не сделает его свежим снова.              По дороге на кухню для сотрудников она выливает остывший чай. Оказавшись там, тут же призывает новый пакетик заварки и ставит чайник кипятить воду. Пока травы настаиваются, она достаёт с верхней полки печенье, откусывает кусок и как раз в тот момент, когда разворачивается, нос к носу сталкивается с растрёпанным Малфоем. От его внезапного появления она вздрагивает, слишком поспешно глотает крошки и тут же заходится жутким кашлем. Прикрывает рот кулаком, чуть сгибается в коленях, потому что от силы кашля её буквально качает.              Малфой косится на неё, проходя мимо к кухонной стойке.              — Только не умри, Грейнджер. Ты ещё не закончила отчёт по фестралам. Он мне нужен к пятнице, так что свою безвременную кончину можешь отложить на потом.              Если бы она не кашляла так, будто сейчас действительно задохнётся, то точно показала бы ему средний палец, но пока всё, что она может, — это постараться не подавиться ещё сильнее. Когда приступ наконец проходит, ей приходится двумя пальцами стереть дорожки слёз из-под глаз — так её скрутило за последнюю минуту. Она глубоко вдыхает, прочищая дыхание, и решает больше не рисковать с печеньем, отправляя его остатки в мусорку. Прижимая к груди теперь уже горячую кружку, она поворачивается к Малфою.              Выглядит он так, будто только что отыграл особенно кровавый матч по квиддичу. Обычно аккуратно уложенные волосы торчат во все стороны, мантия грязная и слегка порвана по подолу. И ещё от него ощутимо тянет чем-то горелым.              — Что с тобой случилось? — спрашивает она, потому что просто не может задавить своё любопытство, хоть и предпочла бы дальше делать вид, будто его не существует. Впрочем, можно снова начать его игнорировать уже после того, как он скажет, поймал ли свой золотой снитч.              На её вопрос он даже не оборачивается, занятый собственной кружкой.              — Столкнулся с одной объявленной вне закона вейлой. Всё очень быстро пошло по пизде.              Гермиона хмурится.              — С вейлой вне закона? Это как произошло?              Малфой отмахивается, явно не собираясь вдаваться в подробности.              — Тебя это не касается. Это не дело.              Закончив с чаем, он направляется к двери, совершенно не смущаясь тем, что оставляет Гермиону посреди разговора. Она закатывает глаза, делает ещё один глубокий вдох — на этот раз уже ради терпения — и идёт за ним.              Они возвращаются к своим рабочим местам, и к тому моменту, как доходят, Малфой уже успевает избавиться от измятой мантии и пригладить волосы. Они садятся друг напротив друга и принимаются за работу, не удостаивая друг друга ни словом, как уже вошло у них в привычку.              И, наверное, так даже лучше. Гермионе есть о чём подумать.              Незаметно вытащив из кармана два пергамента, она перечитывает ответы Невилла и Лаванды.              Дорогая Гермиона,              Как же приятно было получить от тебя весточку спустя столько времени! Забавно, что твоё письмо пришло именно сегодня, потому что буквально на выходных я как раз вспоминал о тебе: о том дне, когда мы ходили в Кью-Гарденс и никак не могли перестать смеяться в Теплом павильоне, помнишь? А теперь ты вдруг сама берёшь и пишешь мне из ниоткуда — вот ведь совпадение! Просто чудесно! И встретиться снова — отличная идея. Как насчёт того, чтобы зайти в пятницу в «Фарфоровую фею» на Брик-лейн? Мы обычно зависаем там после работы, так что если заглянешь около девяти, точно сможем нормально поговорить.              Я очень рад снова тебя увидеть. И правда по тебе скучал.              Разумеется, всё ещё твой,       Невилл              Дорогая Гермиона,              Спасибо тебе за письмо. Это был очень приятный сюрприз.              Я ценю твоё извинение, но позволь и мне попросить прощения: мне жаль, что я сама никогда не пыталась сильнее стать тебе подругой в школе. Наверное, мы обе тогда так и не нашли времени по-настоящему узнать друг друга и не приложили усилий, чтобы поладить за те годы, что провели рядом. Мы были молодые и глупые, думаю, и просто упустили этот шанс. Но, как ты и сказала, мы вполне можем попробовать ещё раз. Я бы с огромным удовольствием встретилась с тобой, наверстала всё и посмотрела, получится ли у нас начать заново. Как здорово было бы снова наладить связь!              Напиши, когда у тебя будет время и когда тебе удобно будет где-нибудь встретиться. Обычно я свободна по вторникам вечером, по пятницам утром и в большинство выходных.              Лаванда              Гермиона и сама не знает, чего ожидала, но точно не этого: такой искренности и такой скорости, с которой они оба ответили ей. Она снова пробегает глазами по письмам, впитывая добрые слова на бумаге и едва веря, насколько охотно и Невилл, и Лаванда, похоже, готовы принять её извинения и почти сразу снова запрыгнуть в этот поезд под названием «дружба». Это неожиданно, но очень кстати. Единственное — именно это заставляет её ещё острее почувствовать, что от Луны ответа так и не пришло.              Прошла всего неделя, но Гермиона почему-то надеялась, что именно Луна меньше всех увидит в её просьбе возобновить дружбу какой-то расчётливый и эгоистичный жест. Луна всегда была немного воздушной, никогда не цеплялась за скрытые подтексты и слишком уж добра, чтобы тыкать человека в его мотивы, даже если бы что-то и поняла. Невилл был таким же добрым, но не из тех, кто позволит безнаказанно обойтись с собой плохо. А про Лаванду Гермиона вообще не знает, что думать. Ей кажется, что она никогда и не знала, какая та на самом деле.              То, что Луна не ответила, немного разочаровывает, и почему-то Гермиона чувствует: если письма до сих пор нет, то уже и не будет. Она старается прогнать эту неприятную мысль и сосредоточиться на тех, кто всё же протянул руку в ответ на её оливковую ветвь.              Она правда рада, что они ответили. Всё прошло куда лучше, чем она смела ожидать. Так что ей бы стоило быть благодарной. И, может быть, даже счастливой от того, что у неё появился ещё один шанс, пусть она и не уверена, что заслужила его. Но пока она осторожно дует на кружку с чаем, а взгляд начинает расплываться от того, как мысли уносятся всё дальше, она вдруг чувствует то, чего не чувствовала уже много лет.              Гермиона нервничает.              Нервничает из-за того, что снова увидится с ними. Что ей придётся прийти в какой-то незнакомый паб и сесть за стол к Невиллу и его друзьям — именно так она поняла его письмо: что он всё равно будет где-то с людьми, а ей просто предлагают присоединиться. Что ей предстоит встретиться с Лавандой — с человеком, с которым она никогда прежде по собственной воле не проводила даже десяти минут в вежливой беседе, и сидеть где-нибудь в лондонском кафе, обсуждая жизнь. Это глупо, она и сама понимает, но Гермиона чувствует себя почти как на первом курсе Хогвартса, когда у неё ещё не было друзей, и она пыталась сесть за гриффиндорским столом рядом с кем-нибудь, кто выглядел хотя бы немного дружелюбно, надеясь, что с ней заговорят и они тут же станут приятелями. Разумеется, ничего подобного не происходило; чтобы в итоге подружиться с Гарри и Рональдом, понадобился тролль, который ворвался в замок.              Так что Гермиона первая признает: она не умеет в непринуждённость. Не умеет поддерживать редкий, необязательный контакт, не умеет ходить на спонтанные встречи и делать вид, будто всё это даётся ей естественно. Она вообще не умеет не вкладываться во что-то целиком и без остатка — будь то работа, парень, друзья или семья. Она всегда была человеком формата «либо всё, либо ничего», и ещё совсем недавно ей казалось, что на этом этапе жизни волноваться об этом ей уже не придётся. Её жизнь устоялась, думала она не так давно, рядом были все, кто ей когда-либо был нужен. Не было ни малейшей причины заставлять себя снова выходить в мир и переучиваться взаимодействовать с людьми.              Но теперь, разумеется, причина появилась. Среди всего хаоса последних месяцев Гермиона вынуждена была столкнуться ещё и с тем, насколько плохо она вообще умеет обращаться с людьми, к которым не привязана всей душой. С теми, кто не означает для неё целый мир и ещё немного сверху. С теми, кто не умирал рядом с ней и не был частью каждого дня её жизни на протяжении многих лет.              И потому Гермиона понятия не имеет, как вообще вот так просто встретиться с кем-то за напитками и поговорить о жизни.              От одних только картинок, которые рисует ей собственное воображение, она внутренне сжимается и делает глоток всё ещё слишком горячего чая просто для того, чтобы занять чем-то руки и рот. От тревоги у неё неприятно сводит живот, и тот позорно урчит.              Ужас.              Она ненавидит это. Ненавидит снова чувствовать себя той самой первокурсницей — неуверенной, тревожащейся, как её воспринимают окружающие, и отчаянно надеющейся, что им не покажется слишком тяжёлым её напористый характер. Ей казалось, что она уже давно всё это пережила. Что давно смирилась со всеми своими сильными и слабыми сторонами и больше не должна волноваться о том, какое впечатление производит на кого-то вне своего ближнего круга.              Проблема в том, что ближнего круга у неё больше нет. Теперь есть только она сама — и попытка снова дотянуться хоть до кого-нибудь.              А значит, ей снова придётся выходить из своей скорлупы, так? У неё нет выбора, кроме как посмотреть в лицо своим тревогам и вполне реальной возможности быть неправильно понятой или осуждённой за собственное упрямство и не самые привлекательные черты. Это пугает — не смертельно, но всё же ощутимо — и оставшуюся часть смены Гермиона тратит на то, чтобы убеждать себя: она сможет.              В пятницу короткая дорога от точки аппарации до паба кажется Гермионе не легче, чем когда-то подготовка к ЖАБА. Ей требуется целых десять минут снаружи, чтобы хоть немного прийти в себя. Она всё время смотрит на своё отражение в витринных стёклах, уже, наверное, в десятый раз приглаживая кудри. Вытирает вспотевшие ладони о джинсы — специально выбрала их для встречи с Невиллом и его друзьями — и раз за разом хрустит пальцами. Снова и снова делает укрепляющие вдохи.              Только когда она заглядывает внутрь паба и видит, насколько расслабленно выглядят все остальные, до неё доходит, насколько нелепо она себя ведёт. Она качает головой и на себя, и на всю эту ситуацию и заставляет себя войти, пока ещё не успела передумать.              Внутри битком: все столики заняты, везде сидят самые разные посетители. Гермиона отпускает дверь за спиной и замирает на секунду, привыкая к новой обстановке. В пабе полутемно, довольно громкая музыка перебивает остальные ощущения. Она моргает, озираясь в поисках Невилла. Сама того не замечая, уже идёт вперёд, медленно пробираясь вглубь зала, вдыхая смесь алкоголя и запаха дешёвой жареной еды. Она уже почти доходит до середины помещения, когда на краю зрения кто-то встаёт. Она поворачивает голову и видит Невилла, который машет ей рукой в нескольких шагах от неё.              Она улыбается мгновенно — так же мгновенно внутри разливается тёплое чувство. Они не виделись вечность, и всё же он выглядит точно так же: высокий, широкоплечий, чуть нескладный, но до невозможности добрый. Подойдя, он без колебаний обнимает её.              — Гермиона! Я так рад, что ты всё-таки пришла.              Она ведь даже не написала ему, что точно будет. Где-то в глубине души Гермиона подозревала, что в какой-то момент нервы всё-таки возьмут верх и она даст заднюю, придумав какую-нибудь отговорку, лишь бы не появляться. Поэтому решила ничего не обещать, чтобы потом не подвести его. А если всё-таки придёт — ну, значит, он приятно удивится и не будет злиться, если она отменит всё в последний момент.              И всё же сказать ему стоило. Поэтому она извиняется:              — Прости. Сама ещё полчаса назад не была уверена, что дойду.              Что, вообще-то, не такая уж и ложь. Окончательно набраться храбрости ей удалось только после того, как она целый час просидела дома, заигрывая с мыслью никуда не идти, и уговаривала себя хотя бы, блять, принять душ и надеть что-нибудь приличное. Но сейчас она рада, что всё-таки заставила себя. Она крепче обнимает Невилла и целует его в щёку.              — Очень рада тебя снова видеть, Невилл.              Они отстраняются и улыбаются друг другу.              — Взаимно. Правда, очень здорово. Пойдём, — он жестом зовёт её за собой. — Познакомлю тебя с остальными.              Гермиона улыбается и идёт следом. На ходу привычным движением убирает с лица выбившиеся пряди, а когда снова поднимает взгляд вперёд — резко замирает на месте.              За столом прямо перед ними, к которому как раз направляется Невилл, сидят Пэнси Паркинсон и Драко Малфой.              Её взгляд сталкивается со взглядом Малфоя, и от шока она разворачивается так резко, будто её развернуло на полном ходу. Схватив Невилла за предплечье, она тянет его к себе.              — Что здесь делает Драко Малфой? — почти шипит она.              Невилл моргает, застигнутый врасплох её внезапной сменой настроения.              — Эм… Пэнси его пригласила.              — Пэнси Паркинсон? Невилл, какого хрена здесь делает Пэнси Паркинсон?              Лицо Невилла вытягивается в недоумении.              — А почему бы ей здесь не быть? Она моя невеста.              — Она кто?              Гермиону просто ведёт. Какого чёрта вообще?              — Ты не знала? — спрашивает Невилл и тут же тихо смеётся. — Судя по твоему лицу, точно не знала. Гермиона, у тебя такой вид, будто я только что сказал, что сбегаю жениться на одном из драконов Чарли Уизли.              Ну, по ощущениям почти одно и то же.              Гермиона прочищает горло и неохотно отпускает его руку.              — Невилл, я понятия не имела. Даже не знала, что ты с кем-то встречаешься, не говоря уже о помолвке, — она качает головой, пытаясь заново собрать себя в кучу. — Как это вообще случилось?              Как милый, добрый, гриффиндорский Невилл вообще оказался с надменной, колючей слизеринкой Пэнси Паркинсон? Для Гермионы это звучит абсолютно немыслимо.              Невилл пожимает плечами так, будто это самое естественное развитие событий на свете.              — Мы просто случайно столкнулись на одной вечеринке года четыре назад. Разговорились, а к концу вечера я пригласил её на свидание. Она согласилась, а дальше всё как-то само пошло. Летом сделал ей предложение.              — Ого.              Это всё, на что Гермионы хватает. Кажется, в своей жизни она ещё никогда не была настолько ошарашена каким-либо поворотом событий, а ведь вообще-то её работа — расследовать преступления для Министерства магии. Ни одно загадочное убийство ещё не поражало её до такой степени. Она в буквальном смысле лишилась дара речи.              Невилл улавливает её замешательство.              — Она совсем не такая, как в школе. Как и Драко, кстати. Ты же должна это видеть — вы ведь теперь напарники, да?              Он говорит это с широкой улыбкой, бодро и легко, а Гермиона только кривится.              — Не знаю насчёт этого. Для меня Малфой ровно такой же, каким был всегда. Ну, если не считать, что идеи чистоты крови он, видимо, всё-таки оставил. Но в остальном он обращается со мной точно так же, как в Хогвартсе. Если честно, между нами вообще ничего не изменилось.              Улыбка Невилла слегка меркнет.              — О. Серьёзно? Как странно. А мне он кажется вполне славным парнем. Он вообще-то лучший друг Пэнси, так что мы довольно часто пересекаемся. И со мной он всегда нормально себя ведёт, — Невилл запинается, и лицо его становится серьёзнее. — Я думал, вы с ним ладите. Ну, раз вы теперь напарники и всё такое. Поэтому и позвал тебя сегодня, не думал, что тебя смутит его присутствие. Прости, Миона.              У Гермионы неприятно сжимается сердце из-за этого доброго, милого парня.              — Конечно нет, Невилл, тебе не за что извиняться. Всё в полном порядке. Меня это вообще не смущает.              Враньё. Ещё как смущает. Меньше всего на свете ей хочется в свободное время терпеть Драко, мать его, Малфоя и весь его невыносимый характер. Её цель на этот вечер была предельно проста: увидеться со старым другом, с которым она не разговаривала годами, и в каком-то героическом порыве попробовать заново собрать себя как человека. Сделать это она не сможет, если прямо напротив неё будет сидеть худший напарник в истории ДМП.              Но расстраивать Невилла ей тоже не хочется, так что она собирает лицо в храбрую маску и разворачивается, чтобы всё-таки дойти до стола, за которым терпеливо ждут два слизеринца.              Белёсые брови Малфоя тут же ползут вверх, стоит ей подойти.              — Наконец-то. Я уже начал думать, что ты проведёшь весь вечер на ногах, донимая Лонгботтома.              Вдох. Выдох. Не реагируй, Гермиона.              Она дарит ему механическую улыбку.              — Малфой. Какое счастье видеть тебя вне работы.              Он ухмыляется, явно наслаждаясь её тоном, и у Гермионы не хватает сил смотреть на его идиотское лицо ещё хотя бы секунду. Она поворачивается к женщине рядом с ним.              — Паркинсон.              Подобно Невиллу, ледяная принцесса Слизерина выглядит почти точно так же, как и в Хогвартсе: светлая кожа, стройная фигура, огромные тёмные глаза и короткое гладкое каре. Она всё так же красива, и Гермиона без труда может представить, как Невилл однажды на какой-нибудь вечеринке внезапно почувствовал к ней приступ влечения. Но как, чёрт возьми, они умудрились продержаться вместе целых четыре года, у неё в голове не укладывается. Впрочем, решает она, лучше дождаться, пока Паркинсон заговорит, прежде чем делать окончательные выводы.              Гермиона ведь теперь старается быть менее осуждающей по отношению к женщинам, так?              Паркинсон чуть улыбается — самую малость — и говорит:              — Грейнджер. Милый жест с твоей стороны — присоединиться к нам.              Голос у неё спокойный, выверенный, речь безупречно чёткая. Она сидит прямо, плечи расправлены, тонкие руки сложены на коленях с почти врождённой грацией. Идеальная чистокровная леди.              Полная противоположность Гермионе.              И всё же она пытается ответить ей такой же вежливостью.              — Спасибо за приглашение.              — Это вообще-то заслуга Невилла.              А, ну да. По крайней мере, она честная.              Господи, этот вечер обещает быть просто восхитительным. Гермиона уже почти видит, как прекрасно всё сейчас пойдёт. И всё равно садится за стол, занимая место справа от Невилла.              — Ну, рассказывай всё, Гермиона, — говорит он. — Как ты вообще? Я так обрадовался твоему письму, правда же, Пэнс?              — Ещё как.              Гермиона улыбается другу.              — Я рада. И прости, что мне понадобилось столько времени, чтобы тебе написать.              — Да брось, это уже неважно. Главное, что ты здесь. Но расскажи, как у тебя дела?              Она уверена, что он не пытается нарочно развести драму. И уж точно не собирается вытаскивать из неё признание о Рональде и всём том дерьме, что между ними произошло. Невилл не такой человек. Вполне возможно, он вообще не читает светские сплетни в газетах и даже не знает, что её с грандиозным позором бросил парень, с которым она прожила четырнадцать лет. Вопрос у него, скорее всего, самый что ни на есть невинный.              И всё же у неё такое чувство, будто кто-то медленно проворачивает нож у неё внутри. И становится только хуже от тяжёлого ощущения взгляда Малфоя на себе.              Она опускает глаза.              — Эм… всё нормально. Ну, как обычно, завал на работе. — Она прочищает горло и заставляет себя снова посмотреть на Невилла. — А ты? Ты всё ещё работаешь в «Песьем корне и Смертецвете»?              — Да. Меня, кстати, в прошлом году повысили до управляющего.              — О, это же замечательно! Поздравляю, Невилл.              — Спасибо. Я, честно говоря, был просто ужасно рад. Прибавка к зарплате пришлась как нельзя кстати, правда? — на этих словах он косится на Паркинсон; очевидно, имеет в виду, что дополнительные деньги очень пригодились им как помолвленной паре, которая теперь готовится к свадьбе.              Паркинсон отвечает ему мягкой, плавной улыбкой и возвращает взгляд, и Гермиона тут же подхватывает тему.              — Ах, да, кстати, поздравляю с помолвкой. Как идут приготовления к свадьбе?              — Нормально. Большую часть хлопот, как и велит традиция, взяла на себя мама.              — А, — Гермиона понятия не имеет, что на это вообще сказать. Мозг судорожно ищет хоть что-нибудь, но находит только пустую, насквозь искусственную банальность. — Это… мило.              Следом повисает тишина, и Гермиона мысленно корчится от неловкости. Она уже не знает, куда девать глаза и что делать руками, так что почти с облегчением вздыхает, когда Малфой вдруг поднимается из-за стола.              — Очередь за мной. Пэнси, ещё один огневиски?              Женщина кивает, потом он переводит взгляд на Невилла.              — «Горную воду»?              Тот тоже подтверждает, и Малфой обходит стол, направляясь к бару. Но перед этим на секунду задерживается рядом с Гермионой.              — Грейнджер?              Это немного выбивает её из колеи, хотя не должно бы. Разумеется, он не станет демонстративно исключать её из общего круга напитков. Как и любой другой чистокровный, да и просто хоть сколько-нибудь воспитанный человек, он обладает безупречными манерами за столом.              — Эм, мне просто пиво. Спасибо.              Он уходит, и Гермиона снова поворачивается к Невиллу. Тот улыбается и уже открывает рот, явно собираясь что-то сказать, но его перебивает невеста:              — Оставлю вас двоих наверстывать упущенное. Мне всё равно нужно в туалет.              Это просто бальзам на душу. Без двух слизеринцев рядом Гермиона мгновенно чувствует себя спокойнее.              — Ты в порядке, Миона?              — Да. Конечно. Просто… Это же ужасно похоже на двойное свидание, тебе не кажется? Нас всего четверо: ты и твоя невеста, а потом я и Малфой. Не знаю. Может, я просто странно реагирую на то, что мне приходится проводить с ним время вне работы. Точно не так представляла себе этот вечер.              — Да, ещё раз прости за это. Я правда не знал, что у вас настолько плохие отношения.              Может, дело в самой Гермионе и в её глубоко укоренившемся, неподвижном взгляде на вещи, но ей почти смешно слышать такое. Будто для кого-то вообще может быть неожиданностью, что маглорождённая Гермиона Грейнджер не ладит с чистокровным бывшим пожирателем смерти Драко Малфоем. Она действительно не держит против него его прошлое и те решения, к которым его принудили в шестнадцать лет, но всё же… Люди что, совсем забыли, кто они такие и через что прошли? Как Невиллу может казаться странным, что они не ладят, сколько бы лет ни прошло? Неужели его невероятные отношения с бывшей королевой змей настолько его смягчили, что он больше не может даже представить, что некоторые вещи нельзя просто взять и оставить в прошлом?              Или это Гермиона здесь странная?              Она пожимает плечами, не желая сейчас углубляться в эту тему.              — Как я уже сказала, всё нормально, Невилл. Правда, никаких проблем.              Он, похоже, не очень ей верит, но всё равно идёт дальше.              — Ну, да. Зато тебе хотя бы недолго придётся переживать, что это выглядит как свидание. Ребята вот-вот подойдут, думаю, так что скоро нас будет уже не четверо.              — Ребята?              О, пожалуйста, пусть он имеет в виду гриффиндорских ребят. Гермиона бы с удовольствием снова увидела Дина или даже Симуса…              — Блейз и Тео.              О, нет.              — То есть Блейз Забини и Теодор Нотт?              — Да! И Блейз ещё приведёт с собой Сьюзен, так что это будет не чисто мужская компания.              — Сьюзен?              — Боунс.              Гермиона просто обязана спросить:              — И он приведёт её, потому что…              — Ну, потому что они женаты, конечно.              Всё. На этом всё.              Гермиона официально потеряла нить реальности.              Что, блять, здесь вообще происходит? Она случайно не шагнула в какую-то альтернативную вселенную, где все эти люди внезапно друг другу нравятся и проводят время вместе так, будто факультетская вражда и их тёмное, запутанное прошлое вообще ничего не значили? Как они вообще сошлись? Невилл и Паркинсон, Блейз Забини и Сьюзен Боунс?              Как? Когда? Почему?              Вопросов у Гермионы столько, что мозг мечется сразу в пяти направлениях, пытаясь осмыслить всё, что ей только что сказал Невилл, и в итоге она просто молчит. Она даже не знает, с чего начинать. И больше всего не знает, не очередной ли это случай, когда она сама оказывается абсолютно слепой и запертой внутри своего маленького изолированного мирка, куда не проникает никто, кого она туда не впустила.              С ней это уже бывало: из-за своей природы «всё или ничего» Гермиона обычно гиперфиксируется на том, что важно лично ей, и начисто игнорирует всё, что не имеет для неё значения. Из-за этого уже не раз случалось так, что она просто не замечала происходящего вокруг или замечала, но не придавала значения, потому что ей было всё равно. Пока её жизнь вращалась вокруг Поттеров и Уизли, она почти ни с кем за пределами этого круга не общалась — разве что с коллегами и начальством в Министерстве, да и то довольно поверхностно. Она никогда не следила за слухами о том, кто с кем встречается, кто кого ненавидит, кто с кем работает.              Возможно, именно поэтому она понятия не имела, что слизеринец женился на девушке с Пуффендуя, а её дорогой старый гриффиндорец Невилл помолвлен с самой злобной девчонкой из всех, кого Гермиона помнит со школьных времён. И, что ещё важнее, что все они теперь дружат, регулярно встречаются по пятницам в пабах и вместе пьют. Неужели Гермиона и правда пропустила тот момент, когда магическое общество наконец отложило старую вражду и накопившуюся годами обиду ради какого-то межфакультетского товарищества? Когда это случилось, и как она умудрилась так безнадёжно этого не заметить?              Это действительно поражает. И Гермиона снова чувствует себя так, будто её оставили позади.              И на этот раз — уже точно по её собственной вине.              — О, а вот и они. Тео, Блейз, сюда!              Она так глубоко ушла в собственный мысленный хаос, что даже не заметила, как Паркинсон и Малфой вернулись, а новоприбывшие подошли к столу. Она поднимает голову как раз вовремя, чтобы увидеть, как два слизеринца и Сьюзен Боунс добираются до них.              Они тепло обнимаются с Невиллом и бывшими однокурсниками, и Гермиона может только смотреть на всё это в абсолютном ступоре.              — Чтоб я сдох. Это что, Гермиона Грейнджер?              Из задумчивого оцепенения её вырывает громкий, явно развеселённый голос. Она вскидывает взгляд и видит, как Блейз Забини окидывает её с головы до ног так, будто это она здесь самая странная.              Что, если честно, вполне может быть правдой.              — Единственная и неповторимая, — отвечает за неё Малфой, и когда Гермиона бросает на него взгляд, видит, что его невыносимая ухмылка уже расползлась на всё лицо. Он, похоже, получает искреннее удовольствие от её растерянности, и этого оказывается достаточно, чтобы Гермиона наконец вернулась на землю.              Она качает головой, встаёт и из вежливости протягивает руку.              — Привет. Забини. Нотт, — и, заканчивая на пуффендуйке, добавляет уже с лёгкой улыбкой: — Привет, Сьюзен. Рада тебя видеть.              — Гермиона, как же здорово тебя видеть! — восклицает девушка и, шагнув вперёд, неожиданно крепко её обнимает. — Я и понятия не имела, что ты сегодня будешь с нами.              — Если честно, я тоже, — отвечает Гермиона, на секунду отвечая на объятие, а потом делает шаг назад.              — Что ж, раз уж ты и правда здесь, может, присядешь и побудешь с нами ещё немного? — плавно вставляет Забини. Он выдвигает для неё стул, который она только что оставила, и придерживает его, одаривая её ослепительной улыбкой.              Она благодарно склоняет голову и садится. Устроившись между Невиллом и Сьюзен, Гермиона наконец поднимает взгляд и обнаруживает, что четыре слизеринца напротив смотрят на неё остро, почти хищно, как ястребы.              Гермиона сглатывает.              О, господи. Во что она вообще вляпалась?