Never leave you behind | Никогда не оставлю тебя позади

      Как самый пунктуальный человек из всех, кого она знает, Гермиона особенно ценит тех, кто уважает её время. Ей нравится не ждать по полчаса людей, которые сами же заранее назначили встречу. А больше всего она ценит тех, кто приходит вовремя и подготовленным, — особенно на работе.              Драко Малфоя она не ценит.              И уж тем более, когда в среду на следующей неделе он встречает её в Управлении по обнаружению и конфискации поддельных защитных чар и охранных артефактов за пять минут до назначенного времени, с двумя толстыми папками, в которых собраны все подробности развития дела. Одну из них он молча протягивает ей.              Это заботливо и эффективно, и Гермиону это бесит. Точнее, бесит его компетентность.              Оставшиеся минуты до назначенной встречи они проводят в молчании, уткнувшись в документы, которые принёс Малфой. Потом, всё так же молча, идут за сотрудником, который выходит за ними в приёмную. Тот ведёт их через настоящий лабиринт лабораторий и испытательных помещений к рабочему кабинету Вуда. Элиас Вуд — старший аналитик, отвечающий за проверку тёмных артефактов, связанных с делом Зимкука. Едва Гермиона и Малфой переступают порог, он тут же разворачивается к ним.              — Аврор Малфой, — говорит он. И это едва ли можно назвать вежливым приветствием. Его губы недовольно поджимаются при одной необходимости обращаться к белобрысому уроду.              — Вуд, — спокойно отвечает её напарник, будто даже не замечая, или ему просто плевать на полное отсутствие энтузиазма у собеседника. — Грейнджер Вы знаете.              Гермиону слегка удивляет уже то, что он вообще её упомянул, но виду она не подаёт.              — Элиас, — она протягивает руку для приветствия. — Спасибо, что нашли для нас время.              — Разумеется, — Вуд улыбается ей, пожимая ладонь с заметным воодушевлением, в то время как Малфой едва сдерживает закатывание глаз.              Вот одна из причин, почему в Министерстве его никто не выносит: он никогда не тратит время на любезности, сразу лезет к сути и совершенно не пытается выстраивать нормальные отношения с коллегами. Хотя бы вот так: просто признав, что человек вообще-то готов потратить время и обсудить с ними результаты. Гермиона, при всём своём прямолинейном характере, прекрасно понимает, насколько важны связи. Она знает, что иногда приходится изображать вежливость, чтобы выстроить рабочий контакт с теми, с кем это действительно стоит делать. Например, сделать вид, будто аналитик и правда имел выбор — принимать их сегодня или нет, чтобы отдать отчёт. Внимание к таким вещам имеет значение.              Так всё и работает в их мире, особенно в их сфере, и Малфою давно пора было это усвоить. Его же потеря.              С его умом и работоспособностью он мог бы продвинуться куда дальше, если бы хоть иногда вылезал из своей раковины и просто, чёрт возьми, улыбался людям. Никто не заставляет его со всеми дружить — элементарной вежливости было бы вполне достаточно.              Но он есть он: чистокровный аристократ с носом, задранным к потолку до самого конца.              И снова: его, блять, потеря.              — Вы успели закончить все проверки? — спрашивает Гермиона, улыбаясь в ответ и с ожиданием глядя на Вуда. Игра, конечно, но вполне полезная.              Вуд ожидаемо кивает, магией открывает первый ящик бюро слева от себя и левитирует оттуда папку. Следом направляет её Гермионе.              — Вот полный отчёт, аврор Грейнджер.              Она тут же ловит папку и открывает её.              — О, замечательно. Спасибо.              Краем глаза она замечает, что Малфой с каждой секундой раздражается всё сильнее. Его бесит не только её эта слащавая игра в любезность, но и то, что именно она первой получает доступ к результатам лабораторной проверки артефактов, которые он конфисковал во время рейда на прошлой неделе, хотя ведущий офицер по делу — он, а не она. И то, как сильно это его задевает, неожиданно её забавляет; она не может удержаться от усмешки, уткнувшись в папку.              Усмешка тут же гаснет, когда Малфой делает два шага вперёд и буквально приклеивается к ней сбоку, нависая через плечо.              — Ты что делаешь? — резко бросает она, разворачиваясь корпусом в сторону, чтобы увеличить дистанцию между ними.              — Я тоже хочу прочитать отчёт, Грейнджер. Мы же теперь напарники, разве нет? Всё должны делать вместе, если верить тебе.              Дружелюбие и искусство нравиться людям Малфою явно даются плохо, зато сарказмом он владеет в совершенстве — Гермиона успела в этом убедиться за последние десять дней их новоиспечённого партнёрства. Её ужасно раздражает, с какой сладкой ухмылкой он умеет разворачивать её же собственные слова против неё.              Она старается не дать этому себя задеть.              — Ну, так подожди своей очереди.              — Нет, спасибо.              Он снова вторгается в её пространство, и у Гермионы тут же каменеет спина от этой вынужденной близости.              — Прекрасно. На, читай, — она сдаётся с раздражённым выдохом и практически швыряет папку ему в руки, отходя подальше от этого кретина. — Я почитаю, когда ты закончишь.              Она даже не оборачивается, чтобы увидеть его самодовольную ухмылку. Вместо этого поворачивается к Вуду, заставляя лицо снова смягчиться.              — Во время проверки Вы столкнулись с каким-нибудь сопротивлением, Элиас?              — Ни малейшего, аврор Грейнджер. На артефактах не было никакого слоя защитных проклятий. Мы смогли проанализировать их стандартными протокольными заклинаниями.              — Мг, это хорошо. А какие именно заклинания использовала Ваша команда?              — Эм… ну, как обычно, мы начали с базовых, верно? Specialis Revelio, Aparecium, Finite Incantatem, Appare Vestigium, Surgito. Потом уже пошли более специфические — Tenebris Modus, Sanguis Pudicitiae…              — Полный список заклинаний есть в отчёте, Грейнджер. Вуду не обязательно зачитывать их тебе по одному, — перебивает Малфой, даже не поднимая головы от папки, в которую уткнулся.              — Но ты ведь не против, правда, Элиас? — Гермиона дарит аналитику ещё одну улыбку — уже третью за те пять минут, что они знакомы. Даже для неё это почти рекорд. Интересно, думает она, не делает ли её в целом чуть лучше тот факт, что ей так приятно бесить Малфоя.              — Нисколько, мэм.              — Великолепно. И что именно показали следственные заклинания, которые Вы использовали?              — Э-э… ну, конечно, тут всегда есть пространство для толкования, и я, безусловно, не самый компетентный человек, чтобы интерпретировать результаты. Уверен, Вы с Вашим напарником сможете гораздо точнее понять, что…              — Я доверяю вашему суждению, Элиас. Просто скажите, что нашли.              — Эм… то, что мы нашли… в общем, всё довольно сложно. Результаты оказались не до конца однозначными.              — Вот как?              — Артефакты не создавали никаких препятствий для чтения, но их происхождение и история использования не всегда были ясны. Например, Чёрное Перо совершенно точно применяли исключительно с целью вынудить человека к участию и/или выбить из него признание. То есть, если мои расчёты верны, по крайней мере в последние три месяца оно определённо использовалось как орудие пытки. А вот Окровавленные колоды карт, с другой стороны…              — Они точно подтверждены как официально Окровавленные?              — Да, мэм, я установил, что…              — Ты получишь ответы на все свои вопросы, если просто подождёшь и сама прочитаешь чёртов отчёт.              На этот раз Малфой уже не просто перебивает — он буквально рычит, вклиниваясь в обмен репликами между Гермионой и старшим аналитиком. Выглядит он особенно раздражённым; папка с результатами лаборатории бессильно свисает у него в правой руке, почти выскальзывая из пальцев. Читать он, похоже, уже давно перестал, решив вместо этого просто мрачно сверлить взглядом Гермиону.              — А я не хочу ждать, Малфой, и не обязана, раз у меня тут есть дорогой Элиас, которому несложно ввести меня в курс дела, пока ты там читаешь со скоростью улитки.              Малфой презрительно кривится.              — Для человека, у которого всегда был напарник, ты просто поразительно отвратительна в командной работе. Хотя, если честно, чего ещё ждать, если ты работала с Поттером, который вообще худший командный игрок из всех, кого я видел, с его безрассудством и нетерпели…              — Кажется, ты перепутал меня с кем-то, кого волнует твоё мнение. Продолжай читать и перестань мешать.              Гермиона снова поворачивается к Вуду. Тот — само воплощение неловкости: взгляд мечется между ней и Малфоем, пока они грызутся у него перед носом. Он явно не знает, что делать. Гермиона облегчает ему задачу.              — Итак, Элиас. Вы говорили?              — Эм…              — Да ради Мерлина!              С последним раздражённым выдохом Малфой достаёт палочку и резким взмахом создаёт вторую папку — копию оригинального отчёта. Впихивает её Гермионе в руки.              — Вот. Держи, Грейнджер. Теперь довольна?              Она улыбается, ничуть не смутившись.              — Спасибо, — и снова поворачивается к Вуду. — Так на чём Вы остановились, Элиас?              Лица Малфоя она уже не видит — только слышит звук его разворота, быстрые шаги и затем хлопок двери, с которой он выходит из лаборатории. Никак не реагируя на столь эффектное исчезновение напарника, Гермиона вопросительно приподнимает бровь.              Вуд распахивает глаза, явно сконфуженный той детской сценой, которую они с её напарником только что разыграли у него на глазах, но всё же наконец отвечает:              — Э-э… я установил, что эти колоды действительно официально являются Окровавленными. Заклинание, которое я использовал, — Sanguis Residua Revelare, — как Вы, наверное, знаете, показывает схему всей тёмной магии, основанной на крови, которая когда-либо применялась к конкретному предмету.              Несмотря на его уверенность, Гермиона понятия не имеет, что это за заклинание, но всё равно кивает так, будто отлично в курсе, и этим подталкивает его продолжать.              — Оно подтвердило, что карты были созданы с применением кровавой тёмной магии. Скорее всего, одним из представителей Священных Двадцати Восьми.              — Но как? Мы уничтожили все кровавые чаши после прошлой войны. У чистокровных семей не осталось ни одного артефакта кровавой магии — Министерство позаботилось об этом.              — Да, я это понимаю, аврор Грейнджер. Поэтому поднял весь каталог и дважды перепроверил происхождение артефакта.              — И?              — Это определённо Окровавленный артефакт. И я почти уверен, что его создал кто-то из Священных Двадцати Восьми. Но… — Вуд запинается, двумя короткими пальцами нервно потирая подбородок. — Судя по тому, что мне удалось выяснить, тёмная магия в этом артефакте довольно свежая. Она не выглядит наследием времён Второй магической войны.              — Что? Как это возможно? Кровавые чаши вымерли. Без них невозможно создавать новые артефакты тёмной магии, основанные на крови.              — Так нам казалось, мэм.              — Что Вы хотите этим сказать, Элиас? Вы говорите, что кровавые чаши всё ещё существуют?              Он пожимает плечами.              — Или существуют другие способы создавать артефакты тёмной магии на крови, о которых мы просто не знаем.              У Гермионы внутри всё неприятно дёргается.              Это плохие новости. Очень плохие. Гермиона не эксперт по тёмной магии или кровавым проклятиям, но она знает: у таких вещей должны быть правила. Ограничения. За свою жизнь она перечитала достаточно академических книг о Тёмных искусствах и во время бегства с Гарри и Рональдом в период краткого возвращения Волдеморта в прошлом веке, и позже, когда приходилось готовиться к очередному делу. По натуре она человек подозрительный, а после всего пережитого иногда и вовсе доходила до паранойи. Каждый раз, когда появлялось странное дело, хоть немного более зловещее, чем обычно, Гермиона первым делом бросалась проверять, не связано ли оно с идеологией чистоты крови. И в процессе выучила об этом очень много. Не настолько, чтобы стать мастером по разбору всех внутренних механизмов Тёмных искусств, но достаточно, чтобы понимать: такая магия требует дисциплины. Требует точности и тщательно выбранных средств. Нельзя просто взять и создать тёмный артефакт с нуля без нужных инструментов и без должной мотивации. Схемы здесь конкретные, и предметы, которые это позволяют, тоже конкретные. Как, например, кровавые чаши для создания Окровавленных артефактов.              То, что в том, что должно было быть жёстким и архаичным, вдруг появляется какая-то новизна, тревожит не на шутку. С Тёмными искусствами не должны ассоциироваться ни гибкость, ни оригинальность.              Ей нужно понять об этом больше.              — Но Вы сказали, что результаты всё же были не до конца определёнными?              — Да, мэм. Эм… как я уже говорил, колоды действительно Окровавленные, а Чёрное Перо совершенно точно использовали в целях тёмной магии. Это было ясно с самого начала. И стандартные протокольные заклинания это легко подтвердили. Но, э-э, опять же, как я уже сказал, я хотел удостовериться, что всё понял правильно, поэтому дважды перепроверил схемы и происхождение артефактов с помощью более специфических исследовательских чар. И вот тогда всё стало немного запутаннее.              — В каком смысле?              — Ну, во-первых, я понял, что процесс Окровавливания не уходит корнями в прошлые века, как должен был бы. Магическая сигнатура оказалась куда более свежей — без всяких сомнений, это последние десять лет или около того. Точно уже двадцать первый век, а это само по себе очень странно. Уже одно это открытие заставило меня насторожиться, потому что такого быть было не должно. А потом, на следующий день, один из моих младших аналитиков принёс мне ещё одну улику, — Вуд взмахивает палочкой, и из ящика его бюро вылетает вторая папка — пергамент на одну страницу. Он хмуро пробегает по нему глазами, продолжая объяснять Гермионе: — Одно из наших стандартных заклинаний выявило на колодах странную надпись. Оно показало, что процесс Окровавливания не только произошёл в последние несколько лет, но и сильно отклонялся от ортодоксального ритуала. Вот, смотрите, — он поднимает лист на уровень её глаз. — Видите эту сигнатуру? Она означает, что ядро предмета было изменено, но не обязательно обычным способом, которым должна быть обработка через кровавые чаши.              Гермиона вчитывается в строку рун, на которую указывает Вуд.              — Тогда как это было сделано?              — Вот в этом и проблема, мэм. Диагностика не дала чёткого ответа. На этом этапе результаты оказались неубедительными.              Она поднимает на него взгляд, нахмурившись.              — Вы пробовали другие исследовательские заклинания, помимо стандартных протокольных?              — Пробовали, мэм. Мы использовали весь спектр исследовательских и аналитических чар, разрешённых в рамках Департамента. Но по какой-то причине установить происхождение Окровавленных карт оказалось невозможно; мы смогли определить только то, что они официально Окровавленные, но созданы не через кровавые чаши, и что сам процесс произошёл где-то в пределах последнего десятилетия, — Вуд пожимает плечами и виновато кривит губы. — Мы понятия не имеем, почему не смогли считать всё до конца. На артефактах не было защитных проклятий, так что ничто не должно было мешать завершить проверку. Но мы просто… не смогли. И у меня нет внятного объяснения почему.              Информация озадачивает, и Гермиона понимает: ей понадобится время, чтобы всё это переварить. Нужно будет в тишине внимательно пройтись по полному отчёту, прежде чем она действительно сможет понять, что всё это значит.              И всё же, просто на всякий случай, она спрашивает:              — Вы хотя бы можете подтвердить, что артефакты относятся именно к тёмной магии чистоты крови?              Вуд качает головой.              — Простите, аврор Грейнджер. И на это я тоже не могу дать ответ.              Она вздыхает, но всё равно благодарит его. Уходит из его кабинета, пообещав написать ему или назначить ещё одну встречу, если у неё появятся дополнительные вопросы. Обратно в штаб авроров она возвращается с двумя папками в руках: не только с официальным полным отчётом и досье по делу Малфоя, а ещё с копией листа с рунами, который Вуд любезно разрешил ей снять.              Когда Гермиона подходит к своему рабочему месту, первым делом замечает мрачного Малфоя. Его стол переставили так, чтобы он стоял напротив её собственного ради удобства их нового партнёрства или чего-то в этом роде. Она пока не уверена, что её устраивает именно такое решение.              Они смотрят друг на друга с кислыми лицами — ещё один из тех тупиков, которые между ними уже начинают становиться почти привычными.              Первой не выдерживает Гермиона и фыркает:              — Как по-взрослому с твоей стороны — вылететь из кабинета Вуда посреди нашей встречи.              Её напарник даже глазом не ведёт.              — А с твоей стороны как по-взрослому — устроить громкий разговор, пока я пытаюсь читать лабораторный отчёт.              Она снова фыркает.              — Что, ты не можешь сосредоточиться, если вокруг шумно? Ты кто вообще, театрал?              — Кто?              Она никак не реагирует на его растерянность из-за маггловской отсылки.              — Малфой, вообще-то так и работает партнёрство. Двое людей должны выжимать максимум из ограниченного времени и ресурсов. Пока один читает, пишет или, не знаю, что-то проверяет, второй делает что-то другое: разговаривает с людьми или ведёт другую часть расследования. Тебе придётся привыкнуть к тому, что вокруг не всегда будет идеальная обстановка. Никто не станет сидеть и ждать, пока ты наконец соизволишь продолжить.              — Я прекрасно знаю, как выглядит следственная работа, Грейнджер, большое спасибо, — он бросает на неё холодный, совершенно не впечатлённый взгляд. — Проблема не в этом. Проблема в том, что ты делала это специально. Тебя задело, что не ты первой прочитаешь результаты, хотя ведущий офицер по делу — я, а значит, это моя прерогатива, и ты решила меня обогнать.              — Ничего подобного я не делала.              — Нет, делала. Ты буквально выспрашивала у Вуда всё, что написано в отчёте, хотя могла бы просто сама прочитать его за пять минут. Более того, ты сама это сказала. Ты не хотела ждать, пока я закончу, раз у тебя под рукой был человек, который мог сразу скормить тебе нужную информацию.              — И в чём проблема?              Малфой шумно, раздражённо втягивает воздух.              — Проблема в том, что именно из-за тебя я вообще оказался втянут в это чёртово партнёрство, но при этом ты не хочешь быть моим напарником. Ты хочешь и дальше быть ведущим офицером по каждому делу, как это было у тебя с Поттером, вместо того чтобы реально со мной сотрудничать…              — Во-первых, это точно не я просила назначить меня в пару с тобой. Поверь мне, это было вообще не по моей воле, — его рот недовольно сжимается, будто он и так уже это знал. Гермиона почти уверена, что начальница рассказала ему всю ситуацию. Не может быть, чтобы он всерьёз думал, будто она сама этого захотела. Но на всякий случай… — Ты же знаешь, что это Эмили всё устроила. У меня не было выбора. Как и у тебя, если уж на то пошло. Я не говорю, что это твоя вина.              — Тогда что ты говоришь?              — Что мы оба, к сожалению, застряли в этом. И никто из нас от этого не в восторге — думаю, это видно всем. Но, в отличие от тебя, я была настроена заставить это работать.              — Ах вот как? Правда, что ли?              Его издевательский тон только сильнее её заводит.              — Да, правда, идиот ты несчастный. На прошлой неделе я вела себя просто образцово и продолжала бы так дальше, если бы ты не набросился на меня буквально на ровном месте…              — Набросился? Серьёзно, Грейнджер? Тебе самой не кажется, что ты драматизируешь?              Она снова чувствует, как кожу начинает покалывать — рядом с ним это уже становится новой нормой. Не желая рисковать, она выхватывает палочку и накладывает вокруг их двух рабочих мест заглушающий купол, уже заранее готовясь к совершенно несоразмерной ссоре, которая сейчас неизбежно разгорится.              — Именно это ты и сделал, Малфой. В ту же секунду, как я начала тебе возражать, ты тут же скатился к личным оскорблениям: назвал меня помешанной золотой девочкой и заявил, что меня волнует только бюрократия, — врать она не собирается: то, что он тогда бросил ей в лицо, задело. Немного потому, что он был не совсем неправ, но в основном потому, что это мгновенно отбросило её обратно в школьные годы, когда он был злым, жестоким и издевался над ней, а ей до ужаса не хотелось снова чувствовать себя рядом с ним так же, как тогда. — Это ты решил начать меня травить и сорвать это партнёрство с самого начала, а не наоборот.              Чем дольше они спорят, тем жёстче становится его лицо.              — Я оскорбил тебя только после того, как ты заговорила о моём эго. Всё, чего я хотел, — делать свою работу и вести дело, пока ты не начала влезать и не стала принижать мой процесс принятия решений. Как, по-твоему, я должен был на это реагировать?              — Я тебя не принижала. Господи, ну, до чего же ты обидчивый! Я всего лишь высказала мнение как твой напарник и как человек, которого вообще-то должны ставить в известность о развитии дела до того, как решишь использовать целую группу ударных магов, чтобы просто проломиться вперёд…              — Кажется, ты перепутала меня с кем-то, кого волнует твоё мнение.              Одно Гермиона может сказать о Малфое точно: память у него безупречная. То, как он умеет в нужный момент бросать ей в лицо её же собственные фразы — слово в слово, без единой запинки, — впечатляет. И бесит до невозможности. Однажды его сарказм её просто добьёт.              Она понимает, что они ведут себя по-детски. Сцена, которую они устроили при Вуде, была совершенно неприемлемой. Она слишком хорошо знает, что не должна скатываться в мелочные перепалки с коллегами, особенно когда у этого есть зрители. В конце концов, многому она научилась у Маккензи и у её умения быть политиком со всеми вокруг. Гермиона всегда считала, что с неудобствами и тяжёлыми людьми надо справляться с достоинством и тактом. И до сих пор, по крайней мере в Министерстве, у неё это неплохо получалось. В личной жизни за последний год всё пошло к чёрту, зато профессиональная всегда оставалась предметом гордости. Руководство ДМП и коллеги видели в ней уравновешенного, квалифицированного аврора с безупречной репутацией.              И всё же в Малфое есть что-то такое, что выбивает её из колеи, заставляет вести себя менее рационально, чем ей бы хотелось.              К сожалению, прямо сейчас она мало что может с этим поделать, кроме как с головой нырнуть в их бессмысленное противостояние. Возможно, её будущая версия окажется хоть немного мудрее.              — Прекрасно, Малфой. Просто образец зрелости.              — Сама не лучше.              Гермиона закатывает глаза, но отвечать не становится. Вместо этого садится в кресло, кладёт на стол папки, принесённые из Управления по обнаружению, и раскладывает их перед собой одну рядом с другой, собираясь снова вернуться к делу, игнорируя всё то напряжение, которое до сих пор искрит между ними с противоположной стороны.              Но далеко продвинуться не успевает. Через несколько секунд он снова у неё над душой.              — А это что? — спрашивает он, обходя свой стол и подходя к её кабинке.              — Что ещё?              — Вот это, — он тянется к одностраничному пергаменту, который Вуд дал ей в конце встречи. Реагируя автоматически, Гермиона тут же перехватывает его раньше. Он замирает и хмуро смотрит на неё сверху вниз. — Что это такое, Грейнджер?              Гермиона делает вдох и заставляет тело расслабиться, с опозданием понимая, что скрывать от него информацию вообще не имеет смысла.              — Это ещё один документ по делу. Вуд дал его мне уже после того, как ты ушёл.              Что, разумеется, тут же его задевает.              — И ты собиралась это от меня скрыть?              — Нет, конечно нет. Я не… я не хотела утаивать это от тебя, — прикладывая огромное усилие, чтобы вести себя как профессионал, которым она вообще-то и является, она протягивает ему пергамент. — Вот, извини. Это был просто рефлекс.              Малфой недоверчиво щурится, но всё-таки берёт лист, опуская взгляд на текст. Гермиона заставляет себя ровным голосом пересказать то, что узнала:              — После твоего ухода Вуд объяснил, что результаты оказались не до конца определёнными, потому что в его чтении происхождение и история артефактов не были полностью ясны. Он сказал, что колоды карт подтверждены как Окровавленные, вероятнее всего созданные кем-то из Священных Двадцати Восьми, но, по всей видимости, не через кровавые чаши.              Его взгляд тут же взлетает к её лицу.              — Что? Какого чёрта не через них?              — Он не смог мне этого объяснить, — она пожимает плечами точно так же, как это делал Вуд, скармливая ей ту же самую информацию. — Сказал, что артефакты в целом не особо сопротивлялись тестированию, но по какой-то причине он всё равно не смог считать всё полностью. Только то, что процесс Окровавливания произошёл где-то в пределах последнего десятилетия и что он был проведён каким-то иным способом, не через кровавые чаши.              Малфой выглядит таким же ошарашенным, какой, вероятно, была она сама в кабинете Вуда. Он снова опускает взгляд на пергамент, перечитывая руны, использованные в заклинании. Гермиона терпеливо ждёт целых четыре секунды, а потом разворачивается в кресле спиной к нему. Смотрит на две папки перед собой и решает начать всё-таки с лабораторного отчёта. Она успевает углубиться в чтение на несколько минут, когда Малфой снова подаёт голос.              — И почему именно ты получила доступ к этой информации, а не я?              Гермиона уже успела почти полностью нырнуть в то спокойное рабочее состояние, в котором обычно ведёт дела, но от его заряженного вопроса раздражение мгновенно возвращается. Как будто они вообще не переставали спорить.              — Потому что, Малфой, ты вылетел с нашей встречи через десять минут, как капризный ребёнок, только потому, что тебе не понравилось, что я делаю свою работу и задаю вопросы аналитику, у которого были все ответы по нашему делу. Чего ты ожидал? Что брошусь за тобой следом и буду умолять вернуться и закончить встречу? Или что откажусь продолжать без тебя? Разумеется, я осталась и выжала из него всю информацию, какую только могла…              — Я не вылетел как ребёнок, просто не хотел… Знаешь что? Не собираюсь снова в это с тобой влезать. Я имею в виду: почему Вуд не передал нам этот документ сразу вместе с официальным отчётом?              — Понятия не имею, дружок. Это тебе уже у него спрашивать.              Повисает короткая тишина, и Гермиона совершенно отчётливо понимает: Малфою очень не нравится, когда его называют дружок. Его квадратная челюсть сжимается так сильно, что, кажется, сейчас хрустнет, а смотрит он на неё так, будто больше всего на свете хотел бы оказаться с ней наедине в тёмном переулке, где никто не увидит, как он просто вытаскивает из неё всё дерьмо Авадой.              Забавно, что лет двадцать назад от такого взгляда у неё бы неприятно подгибались колени, и она бы всерьёз думала, что однажды он действительно поддастся своим навязчивым мыслям и зажмёт её где-нибудь в пустом коридоре Хогвартса вместе со своими слизеринскими дружками. Тогда она не слишком верила в свои шансы. Сейчас же Гермиона совершенно уверена: если он только попытается что-то выкинуть, она превратит его в кашу ещё до того, как он успеет поднять палочку. И всё же она знает, что он не посмеет. Они больше не подростки, как бы ни намекало на обратное их нынешнее поведение. Школа давно закончилась, и их статус крови уже ничего не значит. А вот их абсолютно несовместимые характеры, как оказалось, значат.              Посверлив её взглядом ровно столько, сколько, по его мнению, необходимо, Малфой сглатывает, скорее всего, собственную гордость и всё же спрашивает:              — Что ещё Вуд сказал тебе или показал, пока меня не было?              — По-моему, больше ничего. Он не любит слишком много додумывать за результаты, предпочитает оставлять это нам. Но не переживай, — с той же приторной ухмылкой, которой Малфой обычно поливает её саму, говорит Гермиона. — В отличие от некоторых, я вообще-то очень хороший напарник. Всё запишу, что сегодня узнала, и добавлю в материалы дела.              Это по-детски, очень по-детски, но язык у неё всё равно не поворачивается промолчать. Малфой только закатывает глаза.              — Как скажешь, Грейнджер. По крайней мере, теперь мы оба знаем, что с самого начала прав был я.              — Прошу прощения?              Его ухмылка наполовину скрыта тем, что он уже разворачивается обратно к своему столу.              — Я с самого начала говорил, что тут замешана тёмная магия чистоты крови. Теперь мы это точно знаем.              — Ничего мы точно не знаем, — тут же отрезает она, и он мгновенно замирает на месте. Медленно поворачивает голову в её сторону, пока Гермиона продолжает: — Вуд не подтвердил, что тут замешана именно тёмная магия чистоты крови. Я специально прямо спросила его об этом, и он сказал, что результаты не позволяют сделать такой вывод. Так что мы не знаем, был ты прав или нет. Пока ещё слишком рано.              — Да ты, должно быть, издеваешься, Грейнджер, — Малфой полностью разворачивается к ней обратно, и его лицо снова загорается раздражением. — Ты вообще хоть что-нибудь слышала? Ты только что сама, блять, сказала, что карты — Окровавленные и что здесь творится какая-то тёмная магия на крови. Как ты можешь быть настолько упрямой и отказываться признать, что…              — Я ни от чего не отказываюсь. Просто подхожу к делу тщательно. Это всего лишь первый этап нашего расследования. Нам ещё очень далеко идти.              Его смешок звучит совершенно неверяще.              — Я просто не могу в это поверить.              — Что ж, тебе придётся в это поверить. Я компетентный профессионал и дотошный аврор. Не делаю поспешных выводов. Трачу столько времени, сколько нужно, проверяю все улики и только потом принимаю решение, опираясь на них.              — И ты сейчас намекаешь, что я так не делаю?              Она пожимает плечами, отводя взгляд от его раздувающихся ноздрей и острых серебристых глаз.              — Можешь трактовать как хочешь. Я лишь говорю, что дело очень сложное, и я собираюсь делать свою работу. Свою тщательную работу. Я собираюсь заниматься им столько, сколько потребуется, и выкладываться по полной, несмотря ни на что, как всегда и делаю, — и, не в силах удержаться, напоследок всё-таки снова его поддевает: — А ты можешь, как обычно, спокойно уходить ровно в пять, как только часы пробьют. Если вдруг когда-нибудь тебе понадобится человек, которому не плевать на открытые дела ДМП, ты знаешь, где меня искать.              Не отрывая глаз от папки перед собой, Гермиона ждёт ответного удара. Проходит долгая секунда, прежде чем Малфой наконец заговаривает. Голос у него тихий, но ледяной.              — Да, спасибо тебе за то, что ты такой самоотверженный сотрудник, Грейнджер. Совершенно очевидно, что Министерство это ценит, раз ты у нас всеобщая любимица. К сожалению, не могу позволить себе торчать в офисе сутками, потому что дома меня ждёт восьмилетний ребёнок, которому нужен единственный родитель. И я не собираюсь извиняться за то, что не трудоголик, и чувствовать вину из-за того, что не могу сидеть на работе столько же часов, сколько сидишь ты, как бы ты ни пыталась меня за это пристыдить.              Где-то на середине его речи плечи Гермионы каменеют. В один миг весь её запал сходит на нет.              — Я не это имела в виду.              — Мы оба знаем, что именно это. Не надо теперь сдавать назад, Грейнджер, тебе это не идёт. Думаю, этот разговор закончен. Пришлёшь мне материалы дела, когда обновишь их.              Больше не говоря ни слова, Малфой разворачивается и уходит к своему столу. До самого конца смены он больше ни разу на неё не смотрит.              

***

             Тем вечером Гермиона почти сорок пять минут лежит в ванной, отмокая в мыльной воде, пока кончики пальцев не сморщиваются, а кожа не становится совсем мягкой. Выбирается она только тогда, когда начинает пробирать холод. Наскоро сушит волосы кое-как сделанным заклинанием, кутается в халат и, устало осев на диван, мрачно смотрит в стену.              Прошёл почти год с тех пор, как её жизнь окончательно изменилась. Год с тех пор, как Рональд ушёл, а она начала проводить вечера в полном одиночестве. Раньше тишина изоляции её никогда особенно не пугала. Книги были её лучшей компанией — так она всегда считала. Пока есть что читать, отсутствие людей вокруг её не смущает. Теперь же одиночество болит так, будто въелось в кости. Особенно после такого дня, когда в голове всё крутится и крутится без остановки.              Гермиона упряма. Иногда самоуверенна в своей правоте, всегда несгибаема. Гриффиндорка до мозга костей. Она этим гордится и давно научилась принимать эти черты в себе, как и все остальные свои достоинства и недостатки. Она давно приняла себя такой, какая есть, и научилась любить себя без условий. Школьные годы остались далеко позади, как и та неуверенная в себе заучка, которая стеснялась собственной внешности и терпела дерьмо от окружающих, особенно от близких друзей. А за последние двенадцать месяцев, с тех пор как она сама сожгла все мосты вокруг себя, именно на эту внутреннюю крепость ей всё чаще и чаще приходилось опираться, чтобы не развалиться. Единственное, что до сих пор помогало ей держаться посреди шторма, в который превратилась её жизнь, — это её несгибаемое упрямство.              На работе она сила, с которой приходится считаться. Она Гермиона Грейнджер: героиня войны, кавалер ордена Мерлина первой степени, старший аврор, Золотая девочка. Что бы ни творилось в её личной жизни, в Министерстве её уважают и восхищаются ею, а её мнение почти всегда перевешивает всё остальное. Раньше это её подпитывало, помогало удерживаться на ногах. Но после сегодняшнего дня никакого удовлетворения от собственной несгибаемости она не чувствует. Чувствует только вину за то, что так спровоцировала Малфоя. Ей жаль, что она ударила его так низко, просто чтобы не уступить в их детской перепалке.              Она знает, что Малфою в жизни пришлось тяжело. Сначала — подростком-пожирателем смерти, которого вынудили вступить во внутренний круг Волдеморта и доводить до конца самые мерзкие поручения. Его швырнули прямо в войну, а потом ещё и наказали за ту сторону, на которой он оказался. Позже, даже после полного оправдания на суде, он остался изгоем для магического общества вместе с жалкими остатками своей семьи. Годами ему закрывали путь к определённым должностям и держали подальше от большинства значимых магических мероприятий. Для горстки оставшихся консервативных чистокровных он был предателем, для всех остальных — неисправимым фанатиком. Открыто его почти нигде не хотели видеть. Ему пришлось буквально выцарапывать себе место в мире с тем же самым упрямством, которым так гордится сама Гермиона.              Но кроме всего этого, вдали от посторонних глаз, Гермиона знает и о его личных трагедиях. Женившись в двадцать три на представительнице единственной чистокровной семьи, не шарахнувшейся от фамилии Малфой, он наконец, похоже, нашёл какое-то утешение рядом с Асторией Гринграсс. О самих их отношениях Гермиона знает немного; до неё доходили лишь редкие пересуды, в основном от бывших слизеринцев, которым всё ещё было не всё равно до подобных вещей. Но по тому, что она слышала, Астория была хорошей женщиной, и вместе они были счастливы. Когда через два года после свадьбы у них родился здоровый сын, казалось, что удача наконец-то начала поворачиваться к Малфою лицом.              Не начала.              Четыре года назад Астория умерла от неизлечимого кровного проклятия, оставив после себя четырёхлетнего мальчика и двадцатидевятилетнего вдовца. С тех пор Малфою пришлось одновременно справляться с обязанностями отца-одиночки для ребёнка, который слишком рано потерял мать, с карьерой, которая только начала складываться в ДМП после того, как Маккензи наконец дала ему шанс показать, на что он способен, и с бесконечным остракизмом, которому магический мир подвергал его семью, теперь распространив его и на невиновного ребёнка. Гермиона не знает его сына и не общается ни с его матерью, ни с оставшимися Гринграссами, но понимает: это должно было быть тяжело. И ей кажется, что из всех выживших Малфою, возможно, досталась одна из самых тяжёлых судеб среди тех, кто пятнадцать лет назад оказался не на той стороне истории, потому что его расплата, похоже, всё никак не заканчивается.              Она всё это знает, хотя не сказать чтобы часто об этом вспоминает. Несмотря на то что Малфой работает аврором в том же отделе, что и она, раньше они пересекались не так уж часто. До недавнего времени их никогда не ставили в пару, а дела у них почти всегда были разными. В офисе они делили разве что редкие совещания между отделами да случайные министерские мероприятия. Поэтому за последние несколько лет она почти о нём не думала. Они вели себя друг с другом вежливо, но старались лишний раз не контактировать. Время прошло, но старая вражда так никуда и не делась. Теперь она может это признать.              Как и она сама, Малфой не растерял своих фирменных черт и слизеринской натуры.              Он всё такой же хитрый, язвительный и высокомерный. И по-прежнему никому не спускает ничего с рук. Именно поэтому за ним закрепилась репутация человека, с которым тяжело работать, — репутация, которой сама Гермиона так никогда и не обзавелась, хотя временами умеет быть совершенно невыносимой. О ней никто и не подумает плохо, а вот о Малфое… Да для этого никому даже повод не нужен, его не любят просто так, бесплатно.              Как и она.              Между ними, конечно, есть прошлое. Ей не обязательно его любить или получать удовольствие от работы с ним — никто бы и не подумал обвинять её в том, что она так и не смогла до конца отпустить всё, что было: издёвки, травлю, его снобизм и ненависть к маглорождённым. Прошло пятнадцать лет, но как это забыть? Особенно когда стоит им снова оказаться рядом, как он мгновенно становится таким же беспощадным, каким был всегда. И она, если уж честно, тоже не облегчает ситуацию — это она прекрасно понимает. Их характеры просто не сочетаются, и она уверена, что никогда не будут. Они полные противоположности, и ни один из них не готов уступить или отказаться от собственных убеждений. Самый настоящий тупик — и ей страшно, что ничего хорошего из этого никогда не выйдет.              И всё же…              Это не значит, что она имеет право стыдить его за то, что он хороший отец, особенно прекрасно зная, как всё у него сложилось в этой части жизни. Их школьная, до боли знакомая вражда не оправдывает её черствость по отношению к его мрачной семейной ситуации. То, что она не привыкла учитывать его чувства и его тяжёлое прошлое в своих с ним столкновениях, не делает её презрение менее мерзким, когда она начинает осуждать его за поведение, которое сама считает неподобающим для аврора. Более того, ей вообще не следовало бы судить коллег за то, что они уходят из офиса, когда заканчивается рабочий день только потому, что её саму дома никто не ждёт и потому она сливает всю свою энергию в единственное, что у неё осталось, — в работу. Нелепо вообще забираться на такую высокую лошадь, особенно когда речь идёт о Малфое — вдовце и, по сути, изгое.              Ей следовало бы знать лучше. Ей следовало бы вести себя лучше. Ей самой стоило бы быть лучше.              Гермиона чувствует, как чувство вины разъедает её изнутри. Она сжимается на диване в клубок, обнимает колени и почти хочет, чтобы телевизор, уставившийся на неё в ответ, вдруг взял и дал ей совет. Ей хочется не быть всё время одной. Хочется, чтобы рядом сейчас был хоть кто-нибудь — кто угодно, — кто сказал бы ей, что всё ещё можно исправить.              Потому что она исправит.              Больше никаких мелочных ссор. Никаких ненужных подколов. Никаких попыток швырять друг другу в лицо больные места. Пора наконец доказать, почему, несмотря на весь её тяжёлый характер, в ДМП её всё равно уважают и ценят.              А это, разумеется, значит, что ей придётся извиниться перед Драко, мать его, Малфоем.