Enlightened, but the impudence inside confused you

Он и сам толком не знает, как началось то, что между ними. Дэннис мог бы обманывать себя и утверждать, что началом был первый день – тот неловкий момент в приёмном отделении, когда от вида крови на Питтфесте Доктору Робби стало плохо и он рухнул на липкий линолеум. Возможно, просто повезло, что именно Дэннис нашёл его лежащим на полу, смятым, как листок бумаги на молодёжной встрече. Как только скомкаешь, он уже ни на что не годен, даже если попытаться его расправить. Посмотри. Посмотрим на все эти заломы. Он уже никогда не будет прежним листом бумаги. Ранее в тот день доктор Робби признался, что в его голове целое кладбище. Он так и не договорил, не довел мысль до конца: его то и дело вызывали на очередную срочную операцию, и он уходил с широко раскрытыми, полными слёз глазами, от чего у Денниса уже гудели не только мозг, но и руки. «У тебя всегда было плохое кровообращение», – сказала бы мать, растирая его тонкие запястья своими крепкими ладонями. Жизнь без дома не проходит бесследно: она делает тебя пугливым и недоверчивым. Дэннис бросил на пол колючее жёлтое одеяло и сел рядом с Робби, чувствуя, как холодный пол пробрал его до костей через тонкую ткань больничной одежды. Его и без того замёрзшее тело дрожало, охваченное хаосом кризиса, к которому он не был готов. Он не знал, что делать, кроме того, что раз уж он здесь, значит должен хоть что-то предпринять. Так устроен мир, думал он. Или, может, так говорил Бог... Он не знает, в этом и есть основная проблема. Вероятно, никогда и не знал. В этот момент Робби оттолкнул его, уперевшись кончиками пальцев, обтянутых перчаткой, в впалую грудь Дэнниса. Это не должно было ощущаться как отвержение. Он ведь готовился стать священником. Он знал достаточно: те, кому нужна помощь, не просят о ней и отталкивают тех, кто её предлагает. Вот почему церковь должна быть такой настойчивой, как говорила его мать. Раненые души не принимают помощь. Дэннис не понимал, отчего эти мысли по-прежнему так дороги его взволнованному сердцу. Он ведь не пытался обратить этого человека в свою веру, он был далёк от евангелизма, особенно учитывая его историю, полную угнетения и принуждения, что совсем не в духе учения Христа. Да и в собственных убеждениях Дэннис не был уверен. Он исправно ходил в епископальную церковь раз в месяц, но лишь потому, что нашёл то направление, в котором на самом деле никого не волнует, во что ты веришь. Дело было скорее в укладе, уюте и привычности церковной жизни, чем в самой вере. Это было слабое подобие дома в период, где своего угла у него не было. Он хотел бы думать, что всё началось в приёмном отделении, в тот ужасный день – это было бы логично. Тогда Бог указал бы ему, что это, так сказать, призвание. Мама бы так и сказала. И священник, наверное, тоже. Но это началось не тогда, что бы между ними ни было. Правда в том, что на самом деле Дэннис вышел из той комнаты, прижимая к себе колючую ткань, сразу направился к избитой Дане, чтобы помочь ей передать запасные одеяла пострадавшим пациентам, и тут же забыл об этом, пока запах железа въедался в складки кожи его рук. Кладбище, которое он наспех мысленно возводил между интубациями и реанимациями, вряд ли походило на то, что мог бы представить себе Робби: с бетонными крестами, статуями ангелов и деревянными чётками, забытыми в сереющей траве. Но Дэннис всегда искал кого-то или что-то, за кем можно следовать, что могло бы вести его и быть истиной. А когда ответов не было – был Робби. Значит, нельзя сказать, что всё случилось в приёмном отделении. Это протекало так незаметно, что он осознал происходящее между ними лишь тогда, когда это что-то уже длилось слишком долго, не позволяя определить начало. Словно они оба незаметно для себя оказались в этой ловушке – привычка, инстинкт, что-то ещё более опасное. Он лишь знает, что теперь он врач, с Питтфеста прошло десять месяцев, на часах только три дня, а лицо Робби пылает от напряжения или гнева. Дэннис не в курсе, что именно случилось, просто Робби весь день был не в себе, и Перла, на ходу поправляя свой окровавленный хиджаб и уже спеша к своему шкафчику за новым, предупредила его об этом. «Ты у нас теперь вроде как собака-терапевт босса», – усмехнулась Тринити, хотя ей явно было не по себе от этой мысли. Он понимает, что напряжение зашкаливает, а терпение Робби на исходе, когда тот срывается на Мел по совершенно глупому поводу. Он просит Тринити пойти поговорить с ней, напоминая не язвить. Мел с трудом осознаёт происходящее, хотя их КПТ с Лэнгдоном явно пошла ей на пользу. Дэннис кивает Дане, которая выглядит так, будто если он ничего не предпримет, то она возьмет все в свои руки. И хотя он способен справиться с этим без кровопролития, Дана, кажется, готова запустить в Робби красный проводной телефон, если тот не прекратит гневаться. Это её слова. Нет ничего страшнее ярости католика. — Доктор Робби, мне нужно ваше мнение. – Дэннис выглянул из пожелтвешей занавески, где Робби испепеляет Лэнгдона взглядом, пока тот накладывает простые швы пациенту. В такие моменты Робби всегда начинал контролировать Лэнгдона до мелочей. Что бы там ни творилось в больной голове главного врача, Дэннис мысленно закатывает глаза. Робби отмахивается, не сводя с работы пристального, колючего взгляда; по виску, усеянному веснушками, стекает капля пота. Синие перчатки на руках Лэнгдона, обычно такие уверенные, начинают дрожать всё заметнее с каждой секундой неуместного гнева Робби. — Пожалуйста, это срочно. – говорит Дэннис и чуть склоняет голову вниз. Он знает, что это, наверное, подлая манипуляция, но сейчас ему все равно. Мать пришла бы в ужас: он использует свою внешность. Робби фыркает, но кивает и отступает, скрестив долговязые руки. Дэннис молча уводит его прочь, и руки Лэнгдона в синих перчатках уже обретают былую твёрдость – давление исчезло. Держa широкий черный планшет, Дэннис направляется к лестнице, а не к центральному посту, Робби следует прямо за ним.   Он слышит, как за спиной ворчит Доктор Робби, сердитое бормотание под нос напоминает Дэннису ту самую собаку, охранявшую ферму у него дома в Небраске. Он называл её Шифра. Однажды она просто появилась и заслужила своё почётное место в семье. Отец звал её приемным сыном, по кличке отзывалась она только Дэннису. — Что за.. Дэннис молча протягивает ему выключенный планшет. Робби смотрит на него, пока Дэннис закрывает дверь в коридор, устало прислоняясь спиной к холодной стене. Робби снова фыркает, Деннис бы посмеялся с ним – вот же ребёнок, – если бы тот не срывался на всех остальных. — Он выключен. — Да Вы капитан очевидность. Деннис качает головой и, толкнув Робби в плечо, отводит его подальше от двери. — Передохните. Робби искоса посмотрел на него, планшет скользнул в его обмякших руках. — О... – бормочет Робби, будто только сейчас, в наступившей тишине, осознал, какой переполох он поднял. Дэннис смотрит прямо перед собой, на серую потрескавшуюся краску на стенах, на плакаты от благодарных пациентов. Детские каракули и кривые рисунки солнца по углам лишь подчёркивают унылую пустоту и гулкое эхо помещения. Ступени лестницы выкрашены в тошнотворно-жёлтый цвет в целях безопасности. Это было совсем не похоже на раскинувшиеся травы и поля с лиственной зелёной соей, готовой к сбору урожая, как в Небраске. Их бицепсы соприкасаются, Дэннис делает несколько глубоких вдохов, ощущая повисшее в воздухе напряжение Робби. Он слышит, как Робби судорожно сглатывает, и с трудом сдерживает дрожь. — Наверное, меня ждут... — Вы нужны мне здесь. – перебивает Дэннис и делает глубой вдох, который отзывается во всем его теле. – Мистер Элкайм может подождать. В этот момент он особенно остро ощущает разницу в их телосложении: лёгкие Дэнниса не способны вместить столько воздуха, сколько лёгкие Робби. Он не знает, почему это имеет значение. Дэннис снова касается его руки, но уже сильнее, и наконец слышит глубокий вдох Робби. Он помогает ему сделать ещё несколько, Робби подстраивается под Дэнниса, пока не начинает дышать так часто, что Дэннис не успевает за ним. Он рискует, позволяя им отдышаться несколько мгновений, которых, вероятно, быть не должно. Он ощущает, как потный висок Робби прижимается к макушке Денниса, и слышит прерывистое дыхание. — Ладно. Пошли, – говорит Робби, возвращая планшет и открывая дверь. Дэннис не знает, как началось то, что между ними. Он не знает, что это такое, как это назвать и какие чувства вызывают мысли об этом. Будучи верующим, назвал бы это Богом. Сантос назвала бы это кадровым кризисом, даже если рабочие границы ещё не были разрушены. По сути, в этом нет ничего особенного, хотя ощущается как нечто важное. Но, возможно, это лишь кажется. Робби открывает дверь, и Деннис влетает внутрь, прижимая руку к груди, чтобы удержать стетоскоп. Этот стетоскоп – подарок, доставшийся ему от профессора Оконкво в первый год учёбы. Она скончалась всего через несколько месяцев после этого. Она часто молилась за него. Робби открыл дверь 12 палаты. — Хорошо, Шира, ваши анализы крови готовы.   И пока Дэннис объяснял новую схему лечения мистеру Элкайму, он слышал спокойный голос Робби за стенкой – тот уже помогал Сантос с какой-то процедурой без следа утренней злости. Возможно, это и есть тот самый хрупкий баланс, который им обоим едва удаётся удержать. Что бы это ни было.