Грехи Медельина.

Чонгук вошёл в офис легко, буквально влетел. На улице шёл затяжной, серый дождь несколько дней подряд, а он выглядел так, будто там жаркое полуденное солнце, и он только с пляжа. В расстёгнутом настежь пиджаке, с влажными прядями, прилипшими к вискам, он выглядел моложе, беззаботнее. Его бодрость и чрезмерная позитивность выглядели странно. Почти подозрительно. — Ты, кажется, забыл, в какой организации работаешь, — раздался из глубины кабинета голос Мин Юнги. Ровный, прокуренный, насмешливый. Чонгук только усмехнулся, снимая пиджак и кидая его на спинку кресла. — Даже ты не сможешь мне испортить настроение, Юнги. Не сегодня. Мин Юнги сидел, развалившись в его кожаном кресле, закинув ногу на ногу. Планшет в его руках светился бледно-голубым. Сигарета тлела в пальцах, пепел небрежно падал на дорогой ковёр. — Скажи, это из-за сына Морено? — прищурился он, следя за Чоном. — Что, если да? — Чонгук подошёл к бару, достал бутылку. Остановился. Передумал. Захлопнул дверцу. — Он интересный. — Интересный, — повторил Юнги с усталой иронией, отложив планшет и затянувшись. — Ты улыбаешься, Чонгук. Почти светишься. Ты, блять, счастлив. Я видел тебя после допросов, после крови, после побед. Ты не светился, — он затушил сигарету и поднялся. — Не путай азарт с увлечением. А увлечение с уязвимостью. Чонгук посмотрел на него с лёгкой насмешкой. — Ты был бы рад, если бы я остался мёртвым внутри. — Я был бы рад, если бы ты остался живым, — Юнги подошёл ближе. — Значит, ты решил всё-таки использовать его? — Это не использование. Это расчёт. Он может быть полезен. — Полезен? — Юнги смотрит со скептицизмом. — Сын Густаво Морено? Ты серьезно? Ты собираешься втереться к нему в доверие, подчинить, возможно, трахнуть, если заиграешься, а ты можешь. А потом что? Чонгук поворачивает голову. Взгляд из игривого и расслабленно мгновенно стал стальным. — Он не ребёнок. У него есть своя мотивация. Он явно ненавидит отца. — А ты готов подлить в эту ненависть бензина, пока он не вспыхнет, да? — Юнги щурится. — Ты хочешь, чтобы он стал частью нашего мира? Ты собираешься втащить его в эту грязь, как втащили когда-то тебя. Чонгук стискивает челюсть. — Он и так по уши в ней. Он родился в этом мире. Просто не осознаёт. — А может, наоборот, — Юнги щурится, сложив руки на груди. — Может, это единственный человек, в котором ещё что-то живое осталось. Ты хочешь это сломать? Ради своей выгоды. Мы не трогаем невинных, Гук. Чонгук на мгновение замирает. Юнги делает шаг ближе и его голос звучит тише, но жестче: — Не лги мне, Чон. Я тебя знаю. Ты хочешь использовать его, ладно, пусть так. Но с каждым днём ты будешь всё ближе к краю. И пока ты гладишь взглядом щенка, отец которого в любую минуту отдаст приказ тебя расчленить, я не рад. Ни капли. Тишина повисла между ними, глухая, будто в комнате резко исчезли все звуки. Чонгук развернулся к окну. Город за ним был мокрый, холодный, злой. — Ты зря переживаешь. — А ты зря не переживаешь, — вздохнул Юнги. — Ты забываешь, что люди вроде нас не имеют права на привязанности. Дождь стучит в оконное стекло, будто предупреждает, что за ним тьма. Не просто отсутствие солнечного света, а настоящая, жестокая, грязная тьма. — Я держу себя в руках, — выдыхает он. — У меня всё под контролем. Юнги смотрит на него с печальной усталостью. — Именно так ты всегда и говорил. Перед тем, как всё рушилось. Чонгук отходит к карте, где флажками отмечены маршруты поставок и зоны их влияния. Затем он выпрямляется в спине и вздыхает. Его взгляд остается холодным и глубоко задумчивым. Он быстро приводит себя в порядок и решает перевести разговор на более важные темы. — Всё в порядке, Юнги, — его голос ровный, но в нем есть что-то с отголоском жестокости. — Ты всё прекрасно знаешь. Это не первое дело, в которое я ввязываюсь. Просто… это будет более интересным. Юнги смотрит на него в ответ с тревогой в глазах, но ничего не говорит. Он не верит, но, как всегда, ему ничего не остается, кроме как смириться с решением главаря. Чонгук же продолжает говорить, полностью закрываясь от поднятой темы: — У нас есть работа. Проблемы с поставками, на которые нужно обратить внимание. Всё остальное это пустяки. Юнги, наконец, решает доложить о текущих делах. — С поставками на 13-й всё в порядке, всё идёт по плану. Но есть одна проблема, которую я должен тебе озвучить, — он делает паузу, позволяя себе взглянуть на Чонгука, будто пытаясь понять, как тот отреагирует. — Появилась крыса. Кто-то из наших, из нижнего звена. Пытается слить информацию. Слово «крыса» повисает в воздухе. Чонгук, как по команде, сжимает кулаки. Он уже чувствует запах крови в воздухе, точно так же, как всегда чувствовал это, когда приближался момент расплаты. Легкий всплеск злости, и он уже готов выхватить пистолет. Его глаза сверкают, когда он подходит к столу, где Юнги разложил бумаги. На его лице появляется что-то хищное, холодное. Его голос становится низким, почти угрожающим. — Кто? — спрашивает он, не нуждаясь в лишних пояснениях. Юнги чувствует, как напряжение усиливается. Он осторожно поднимает взгляд, зная, что Чонгук это не тот, кто когда-либо прощает предательства, особенно если речь идет о слитых данных. — Мы всё выясним, — отвечает Юнги, — возьмем его тёпленьким. Будем действовать быстро. Он слишком много знает. Чонгук обрывает разговор, голос его становится строгим. — Значит, надо убрать его как можно быстрее. Юнги кивает. Он чувствует, как всё вокруг начинает сжиматься, а сам Чонгук погружается в мысли. Это не просто задание, это личная месть. — Найди его, Юнги, — холодно добавляет он. — И больше никаких ошибок. Нам нужно, чтобы эта крыса исчезла, как и все, кто решает продать нас. — Понял, — отвечает Юнги. Когда дело касалось доверия и чести в структуре картеля Чонгук всегда был на грани. Это основополагающее звено, чтобы бизнес и твое имя продолжали жить и иметь хорошую репутацию. И если что-то шло не так, Чонгук пресекал это самым жестоким способом. Это выглядело как кровавый след, который они оставят за собой. Чонгук делает шаг к двери. — Не подведи, Юнги. Мин кивнул. Чонгук почти вышел, когда его шаги замедлились, а потом он остановился, взявшись за ручку. Гук не обернулся, но в его голосе скользнула усталость. Юнги стоял у стола, не отрывая взгляда от монитора. — Ким Тэхен. Найди мне его номер. Юнги вздохнул, качая головой. Он знал, к чему это приведёт, но когда Чонгук был настроен на что-то, то вряд ли кто-то мог ему помешать. Он был упрямый, а мнение, которое шло вразрез с его, просто отметалось. — Ты серьёзно? — спросил Юнги, закатив глаза. Он уже чувствовал, как внутренний дискомфорт нарастает. — Да, — Чонгук произнёс это сухо, без малейшего колебания. Юнги на мгновение замолчал. — Не делай глупостей. Ты знаешь, чем это может закончиться, если что-то пойдет не по плану, — его голос стал серьёзным, но в нем не было осуждения, только беспокойство. Чонгук лишь чуть заметно дернул плечом, оборачиваясь, отреагировав на его слова как всегда равнодушно. Он лишь слегка усмехнулся, как будто ничего особенного не произошло. — Я справлюсь, — ответил он. — Ты просто найди номер. Юнги долго смотрел на него, понимая, что спорить бесполезно. Чонгук просто молча вышел. Но тревога внутри нарастала. Чонгук снова начинал играть с огнём, и, судя по всему, он был готов сгореть вместе с ним.

°. ⋆༺♱༻⋆. °

Огни особняка Морено дрожали в отражении хрусталя, как будто даже они не могли оставаться равнодушными к тому, что происходило внутри. Тэхён стоял в тени у лестницы, спрятавшись за выступ колонны, где приглушённые голоса из кабинета отца звучали достаточно чётко, чтобы слышать каждое слово. Время было уже далеко за полночь, и гости, оставшиеся после ужина, перешли от вежливых разговоров к реальным делам. — Этот маленький ублюдок из Боготы, — голос Сото, партнёра отца, звучал так противно, как будто наждачка по стеклу. — Думает, что его холодные глазки и пара жестов могут держать весь юг в страхе. Смешно. Он не Бог. Он просто пёс, которого нужно будет пристрелить, когда начнёт лаять на хозяев. — Вы про Чонгука? — лениво уточнил отец Тэхёна. — Нет, он не пёс. Он… как бы вам сказать… инструмент. Живой скальпель. Его не надо любить. Его надо держать под рукой и знать, куда вонзить. Пока он полезен, он с нами. Когда перестанет, всё просто, его надо убрать. — Он пугает даже своих, — вставил кто-то третий. — Люди говорят, он сдирает кожу не потому, что надо, а потому что интересно, как реагирует тело. — Ха. «Жестокий азиатский выродок», так его называют? Мальчишка без прошлого, без будущего. Только кровь и расчёт. Пустая оболочка агрессии. — Пуста ли? — Морено прищурился. — Он прибрал к рукам юг за три месяца. А у нас на это уходили годы. Проблема не в его методах. Проблема в том, что он слишком быстро стал независимым и сильным. Тэхён слушал, не шевелясь. Его пальцы сжались на перилах, суставы побелели. При упоминании имени Чона он видел перед собой не образ палача. Он помнил его рукопожатие. Сильная, тёплая ладонь, сжавшая его руку у могилы матери. «Примите мои искренние соболезнования, господин Ким», — мягкий голос, не громкий, но пробирающий. Спокойные глаза, в которых не было жалости, но было признание его боли. Без наигранного сочувствия. Искренне? Они называли его выродком. А Тэхён думал о том, как дрогнул, когда встретился взглядом с ним. Как в этом взгляде было нечто, что он не мог объяснить, но что внутри откликалось. И это был не страх. Он помнил, как было тепло в салоне его автомобиля, но не от климата, а от него самого. От спокойного, чуть хриплого голоса, вкрадчиво задававшего вопросы. От взгляда, в котором не было угрозы, только усталость и как будто искренний интерес. Тэхен вспоминал, как он улыбался. Словно человек, который слишком много видел, но слишком мало чувствовал. И почему-то это было… трогательно. Это подкупало. Разве мог он быть тем, кем называли его партеры отца? Сердце под ребрами будто споткнулось, дрогнуло, и тут же бешено забилось. Тэхен прижал ладонь к груди, сжав в кулаке ткань футболки, словно мог унять этот рваный ритм. Нет. Нельзя. Не сейчас. Не с ним. Он стоял в темноте и слушал, как взрослые мужчины, погрязшие в крови не меньше Чонгука, насмехаются и фыркают. Сами не лучше. Даже хуже, по крайне мере потому что лицемерны. А потом отец произнёс: — Мы дадим ему то, чего он хочет. Пока. Но когда наступит время, пусть режет чужие глотки, не наши. А если ошибётся, тогда сам станет безымянным трупом на обочине. Все мы знаем, как заканчивают такие «инструменты». Тэхён больше не мог слушать. Он отошёл от стены, медленно поднялся к себе, и сердце его билось так, будто он сам перестал чувствовать себя в безопасности в собственном доме. А перед глазами всё так же ещё стояли: тёплая рука, черная рубашка и взгляд, в котором, впервые за долгое время, не было фальши.

__________

Ночь над Медельином стояла тёплая, липкая. Воздух был густым, словно его можно было резать ножом, и откуда-то с окраины города тянуло гарью и пылью. Дом, что стоял отдельно от других, с зарешеченными окнами и тонированными стёклами, не выделялся ничем. Слишком обыденный, чтобы наводить подозрения. Слишком тихий, чтобы быть безопасным. Внизу, в подвале — сырость, запах крови, ржавчины и страха. Освещением служила одна единственная лампа, качающаяся на длинном шнуре. Её тусклый свет дробил тени на лице Чонгука, стоящего неподвижно, в идеально выглаженной чёрной рубашке, расстёгнутой на одну пуговицу. Рядом, на полу, лежал человек, связанный и едва живой. Тело в кровоподтёках, губы разбиты, дыхание еле прослушивалось. Чонгук стоял перед ним, руки в карманах, спокойный, безмятежный, как будто наблюдал за течением воды. Ни ярости, ни удовольствия, ни даже усталости. Только тишина. В ней было страшнее, чем в любых криках. — Ты солгал, — произнёс он наконец, голос его был мягкий, почти вкрадчивый. — Деньги ушли, произошла утечка информации. Кто-то же должен заплатить. Верно я говорю? Мужчина попытался что-то сказать, но изо рта лишь вырвался хрип. Чонгук склонил голову набок, как будто изучал реакцию. Его пальцы аккуратно достали из кармана нож. Тонкий, хирургический, похожий на скальпель. — Я бы мог просто убить тебя. Но это было бы… — он чуть улыбнулся, — неправильно. Он подошёл ближе, опустился на корточки, подставил нож к щеке пленного и провёл тупой стороной лезвия, легко, не оставляя ран. Просто чтобы тот почувствовал, как остро. — Ты знаешь, почему они называют меня азиатским выродком, да? — прошептал он. Его губы сложились в меланхоличной улыбке. — Не из-за акцента. Не из-за разреза глаз. А потому что, в отличие от них, колумбийцев, я не злюсь. Я не кричу. Я не разрушаю в порыве эмоций, — Чон наклонился ближе, лезвие скользнуло по ключице. — Я рассчитываю. Холодный расчет, понимаешь, да? Методично. Я делаю больно и наблюдаю. Я изучаю, как ты ломаешься. Как человек превращается в зверя, в мясо. Это как, — он пощёлкал пальцами в воздухе, — математика. Будешь моим уравнением на сегодня. И потом пошло настоящее наказание: пальцы, аккуратно сломанные один за другим с хрустом, со громкими стонами адской боли, которые Чонгук не перебивал. Только смотрел. Он работал как ремесленник: точечно, аккуратно, не давая телу умереть слишком быстро. Не давая разуму отключиться. Мужчина вскоре начал молить, но Чонгук лишь покачал головой. — Умоляешь? Молись. Но не Богу. Сегодня я твой Всевышний. Когда всё закончилось, тело на бетонном полу так и осталось лежать неподвижным, но не мёртвым. Он не убил. Убийство — это всегда выход. А Чонгук любил оставлять след. Каждый должен был знать, на что он способен. Нельзя подставить Призрака и остаться безнаказанным. Чонгук поднялся, отряхнул брюки, убрал нож в кобуру на пояснице и кивнул стоящему у двери Намджуну, принимая от того платок, которым он принялся вытирать руки. — Выброси в фавелы. Пусть гниёт среди тех, кому он нас продал. — Есть, хённим, — ответил Намджун, бросив лишь мимолётный взгляд на то, что осталось от человека. Когда они вышли на улицу, ночь пахла чем-то сладким, и ветер был чуть прохладнее. Чонгук шел, не оглядываясь. Восхождение Чонгука в картеле «Ла Сангре» было стремительным и беспощадным. С самого начала он показал себя как необычный подросток. Когда ему исполнилось 15, его привлекли к картелю как мальчика на побегушках, задача которого была простая, но крайне опасная: доставлять сообщения, передавать деньги, толкать наркотики в фавелах и заниматься грязной работой, которая оставалась в тени. Однако Чонгук отличался от большинства таких подростков. Он не боялся ни грязи, ни крови. Для него не существовало барьеров, которые бы остановили других. Перерезать глотки, устрашать жертв, совершать убийства — всё это стало для него не просто частью работы, а естественным состоянием. Типичный вторник. Когда большинство мальчишек его возраста боялись смотреть в глаза умершим, Чонгук уже ни раз видел, как жизни гаснут на его глазах. Когда он впервые убил, это было быстро и чисто. Не было страха, не было сожалений, не было ни одного лишнего движения. Чонгук относился к этому как к просто работе. Это не было жестокостью ради жестокости. Это было делом. Он не жалел своих жертв, не думал о них. Они не имели значения. У него было задание — он его исполнял. Он был хорош в том, что делал. Быстро схватывал. Выучил испанский, потому что он знал, что для того, чтобы выжить в этом мире, надо понимать язык своих братьев по оружию. Оружие стало его союзником. Он научился стрелять так, что его выстрелы всегда поражали точно в цель. Быстро, чисто, метко. Чонгук научился психологии страха. Он умел смотреть в глаза своих жертв и понимать, когда тот последний взгляд будет полон ужаса. Он знал, когда надо прибавить давления, а когда просто отпустить. Он стал тем, кто решал, кто будет живым, а кому предстоит отправиться на тот свет. К 17 годам Чонгук уже командовал бригадой «очистителей». Это была самая жестокая и смертоносная часть картеля, занимающаяся устранением предателей, конкурентов, тех, кто оказывал угрозу. Эти парни делали свою работу быстро и без следа. Призрак, который появляется и исчезает, не оставляя свидетелей. Его так и прозвали «El Fantasma» — Призрак, потому что его просто не было видно, а когда он появлялся, было уже поздно и все знали, что не останется ни одного живого, кто мог бы дать показания. Чонгук не был как остальные. Он не употреблял наркотики, не развлекался с девушками на показ, как другие «пацаны» из картеля. Он не тратил время на бесполезные удовольствия, что делало его еще более странным и опасным. А даже если у него и были связи, о них никто не знал. Для него связь — это был всегда уязвимое место. Чувства были под запретом. Он не был человеком, с которым можно было бы посидеть за столом и просто поболтать. Он был тем, от чьего взгляда становилось не по себе, и ни о каких разговорах по душам не шло и речи. Чонгук никогда не делал ничего зря, а каждый его шаг был выверен и расчетлив. Его цели были ясны: власть и контроль. К 1998 году, в возрасте 25 лет, Чонгук был уже легендой. Он стал самым молодым главой района, контролируя одну из самых опасных территорий в Медельине. Коммуна 13 — место, где гремели выстрелы, постоянно случались вооруженные стычки и царила полная анархия. С приходом ко власти Чона, это место стало его королевство. Здесь он был богом и дьяволом одновременно. Никто не смел идти против него, потому что все знали: если Чонгук решит, что кто-то должен исчезнуть, так и будет. Это место стало символом его силы и влияния. Под его контролем Коммуна 13 превратилась в непреодолимый бастион картеля «Ла Сангре», где ни один из врагов не мог пройти незамеченным, а жертвы исчезали бесследно. Но даже в его мире, полном смерти и страха, Чонгук продолжал стремиться к одному: всё больше власти, больше влияния. Это было его единственное стремление, потому что только в мире, полном разрухи и опасности, именно власть означала жизнь. Несмотря на всю свою жестокость, суровость и хладнокровность, Чонгук не был одиночкой. За его спиной, словно тень, стояла семья. Люди, которым он мог бы доверить жизнь, которым доверял её неоднократно. Они были способных на все, и без них Чон мог бы сдохнуть намного раньше. Знакомство Чонгука и Мин Юнги произошло в тот момент, когда даже Призраку пришлось признать: не всё можно решить силой. Это было в Кали, в начале 1993-го, когда Чонгуку поручили устранить старого перебежчика, который прятался под защитой другого картеля. Работа должна была быть быстрой. Ничего сложного. Имя, фотография, координаты. Все было до банального просто. Но это дело обернулось катастрофой: информация оказалась ложной, объект давно исчез, а вместо него Чонгук оказался в засаде. Из трёх его людей выжил только он. Снайпер картеля, на территории которого они оказались, снял его соучастников как щенков. Сам Чонгук получил пулю в плечо и с трудом выбрался из района. Кровь текла по его руке, а сама конечность пульсировала огненной болью. Когда он постучал в дверь заброшенного склада на краю города, координаты, которого дал ему один из «бывших» употребляющих и когда-то спасённых Чонгуком, именно там он впервые увидел Мин Юнги. Юнги был не из мира картеля. Его сила была в мозге, а не в кулаках и оружии, хотя и этим он неплохо владел. Мин занимался логистикой, финансами, планированием операций, и делал всё это в тени. По слухам, он учился экономике в Сеуле, но сбежал из страны после того, как оказался замешан в крупном скандале: то ли кинул деньги, то ли на него точили зуб. В Колумбии он был «невидимкой» и мозгом для тех, кто хорошо платил. Как только его пустили в убежище, Чонгук рухнул на пол склада, теряя сознание от болевого шока и оставляя за собой след из крови. Юнги подошёл к нему с безмятежным лицом, закуривая сигарету и глядя на него довольно брезгливо сверху-вниз. — Ты выглядишь как клише, — сказал он. — Ненавижу клише. — Тогда подлатай меня, и не буду больше раздражать, — прохрипел Чонгук. Юнги присел на корточки перед ним, выдыхая сизый дым. — Сначала скажи, кто тебя так плохо инструктировал. Где проверка информации, оценка рисков, где подготовка? Или ты и правда думаешь, что бессмертен? — Ты, блять, серьезно собрался читать мне мораль? Я отключусь сейчас. И после своих слов Чонгук успел только закатить глаза, цокнуть и потерял сознание. Юнги шил его сам. Дымил сигаретой, зажимая её зубами, и накладывал довольно сносные швы. Благо пуля прошла по касательной, хоть и прилично распорола мягкие ткани. Потом он остался рядом, и после они об этом инциденте больше не разговаривали. Юнги никогда не просился е нему в окружение, не собирался быть доверенным лицом, он никогда не выслуживался перед ним. Просто однажды, когда Чонгук вернулся в Медельин к работе, он уже был рядом. Чонгук предложил присоединиться, и Юнги, по какой-то, до сих пор ему неведомой причине, согласился. Его анализ ни раз спасал жизни многих из людей Коммуны. Его расчётливость уравновешивала кровожадность Чонгука. Он был тем, кто говорил: нет, когда все согласно кивали. Тем, кто умел выдать в лицо неприятную правду и не дрогнуть. — Ты ведёшь себя, как разъярённый пёс, — сказал он однажды Чонгуку после очередной показательной казни. — Я буду здесь, чтобы не дать тебе сожрать собственный хвост. — Ты не боишься меня? — хмыкнул Чон, отмывая руки от крови. — Бояться глупо. Я просто знаю, на что ты способен. А ещё, на что не способен. Ты хочешь контролировать всё вокруг, но ты всё ещё пацан. С тех пор Мин Юнги стал его голосом разума. Его тенью, аналитиком, внутренним тормозом. Не другом, не сразу. Сначала просто нужной частью картеля, важным звеном, тылом. А потом кем-то, кого Чонгук по-настоящему боялся потерять. Чего он, конечно, никогда Юнги не скажет. Пак Чимин появился в жизни Чонгука в Боготе, когда тому было около тринадцати — четырнадцати лет. В то время, когда он ещё не стал тем хладнокровным зверем, но уже забыл, как быть ребёнком. Они встретились в убогом приюте для «никем не востребованных» — так называли детей, чьи родители либо умерли, либо продали их, либо просто исчезли. Приют был тесным, вонючим, и держался на страхе. Там выживали сильнейшие, а слабые становились игрушками и никто за них не заступался. Чонгук быстро понял правила. Он стал сильным, стал опасным, стал таким, чтобы не дать никому причинить себе боль. А Чимин наоборот. Он не умел притворяться жестоким. Его сердце всё ещё верило в добро, его руки дрожали, когда его били, и он плакал, когда терял очередного «друга», проданного взрослым. Чонгук сначала сторонился его, потому что мягкость в таком месте — это смертельная слабость. Но однажды ночью охранник приюта провел незнакомого человека и увёл Чимина в подвал. Они вернулись спустя некоторое время без Чимина, оба в поту и с кривой ухмылкой, пиджаки расстегнуты, а рубашки небрежно торчали из-за пояса. И тогда, когда всё стихло и прошло больше получаса, а Чимин так и не возвращался, Чонгук пошёл туда сам. Он нашёл Чимина в крови, истерзанного, с выжженными следами от сигарет на спине. Тот даже не плакал, просто смотрел стеклянным взглядом в пустоту. И тогда, впервые, в груди Чонгука что-то сдвинулось. Не жалость. Не сострадание. Но что-то другое, как шрам, который внезапно начал болеть. Он не планировал быть жестоким. Окружавшие люди сделали его таким. Он ждал неделю. Следил, подмечал. И когда сутенёр, тот, что «арендовал» детей у приюта, пришёл за Чимином снова, то Чонгук встретил его первым. Он подошёл к нему, когда тот курил в ожидании надзирателя, воткнул заточку ему в печень, а потом перерезал его горло — точно, кривовато, но эффективно. А потом Чонгук ушёл вместе с Чимином, закутав того в свою единственную куртку, и сказал только одно: — Здесь тебе больше не место. Через пару месяцев постоянной работы на картель, на вырученные деньги от сделки с оружием Чонгук купил два билета на Кубу — остров, где Ла Сангре держала «чистую» зону, вдали от борьбы за Медельин. Там дети картеля могли исчезать с радаров, если были нужны живыми. Чимин не спрашивал, почему. Он просто поехал с ним. И в ту первую ночь на Кубе, когда они лежали в крохотной комнате с трещинами на потолке, Чонгук сказал: — Я не знаю, как быть братом. Но если ты хочешь, можешь считать меня им. С тех пор Чимин стал единственным, кто мог касаться Чонгука без страха. Он был его мягким сердцем, спрятанным под бронёй. Он смеялся, и Чонгук молчаливо улыбался. И если Чимин просил, Чонгук слушал. Только один человек в этом мире знал, что у Чонгука есть душа. И знал, насколько она ранена. И этим человеком был Пак Чимин. Ким Намджун впоследствии станет тем, кем не решался быть никто из них — совестью. Он не такой как Юнги — аналитик и циник. И он не был таким, как Чимин — светлая душа, наивная, ранимая, но умеющая любить. Намджун был больше похож на идеалиста, чьи устои и правда пошатнулись. Он верил в справедливость, пока она не предала его. Он пришёл в картель не по нужде, а скорее по выбору. Его старший брат был полицейским. Его убили за отказ брать взятки. После этого Намджун перестал верить в «закон» и стал искать правду там, где её искажали больше всего. Он стал бойцом картеля, потом телохранителем, а затем оказался рядом с Чонгуком. Тот заметил его за хладнокровие, за ум, но главное — за стойкость. Намджун был одним из немногих, кто не поддавался страху. Но в отличие от остальных, он не потерял остатки морали. Он не спорил с Чонгуком, но он задавал вопросы. Он не жалел его. Он не позволял себе чувствовать, но остался человеком. И именно это делало его страшнее любого убийцы. Потому что он помнил, что правильно, а что — нет. Именно он однажды скажет Чонгуку: — Ты можешь править, убивать, держать этот город в страхе. Но если ты потеряешь себя, кто останется? Кого ты защищаешь, если ты сам стал тем, от кого всех надо спасать? Намджун верил в него. Верил в то, что даже самый жестокий человек может выбрать иной путь. И он был точно уверен, что станет последним, кто отвернётся, если этот путь будет окончательно утрачен. Дом Чонгука стоял высоко, отрезанный от города, как башня одиночки. Широкие окна, панорамные виды, мраморные полы, дорогая мебель, картины, купленные на аукционах. Всё кричало о деньгах и власти. Но внутри была пустота. И чаще всего тишина. Огромная, холодная, как бетонные стены его особняка. Он сидел в гостиной, погружённый в полумрак. Из динамиков глухо играл джаз, медленный, вязкий, как кровь, которую он смывал с рук всего пару часов назад. В одной руке тлела сигара, в другой — бокал с янтарным виски, в котором бликовали отблески лампы и позвякивали кубики льда. Дым стелился медленно, обволакивая его лицо. Он смотрел на свои ладони, на пальцы, которыми недавно пытал, причиняя боль. Это была его рутина, но сейчас изнутри поднималась, словно накатывая, тошнота. Чонгук внезапно вспомнил, как Тэхен смотрел на него. Настороженно, но с интересом. С тем искренним удивлением, которого он не видел давно. И этот взгляд прочно засел у него в голове. Смотрел бы он так же, если бы знал, каким Чонгук был на самом деле большую часть своей жизни? Телефон завибрировал на столе. Экран засветился сообщением. От Юнги. «+57… — его номер. Надеюсь, ты знаешь, что делаешь». Чон не пошевелился. Только всмотрелся в цифры, как в нечто сокровенное. Он мог удалить это. Остановиться. Еще есть шанс повернуть назад. Но разве Чон Чонгук поворачивает назад? Он затянулся глубже, будто дым мог прожечь дыру в его груди и выпустить наружу то, что сидело внутри. Тишина стала ощутимой. Он был один. В огромном доме. С этим номером. С этим выбором.