365 дней весны

      - Ой, слушай, я до сих пор на эмоциях! Вчера была выставка в арт-студии, где Рэйчел занимается. Тема была — натюрморты, но такие… аутентичные, понимаешь? Не просто яблоко на тарелке, а прям целая эстетика. Она так впала в перфекционизм, это что-то! В свои двенадцать лет — ночные бдения, слёзы из-за одного штриха, я уже бояться начала, что это всё на её психическом здоровье скажется. Мне буквально приходилось отбирать кисти и выпроваживать её гулять с друзьями! Рэйчел! Которая домой с улицы возвращается в десятом часу ночи! Я в шоке просто — откуда в ней эта целеустремлённость? В общем, там был серьёзный конкурс, участвовали ребята из других студий, всё очень официально. И… не поверишь! Моя малышка взяла Гран-при! Её выделил лично директор — а он, между прочим, художник с именем, его работы в самых известных галереях висят! Когда он сказал про «несомненный талант», у меня просто… всё внутри взорвалось от гордости. Я стою, снимаю всё на айфон, а у самой слёзы в глазах. Теперь я уверена, что у неё будет великое будущее! Это же потрясающе, правда? Я наснимала кучу сториз и всем подружкам и родственникам отправила, не помню, отправляла ли тебе? До сих пор не отпускает!       Феликс в пол уха слушал эмоциональное щебетание матери в динамике смартфона, поддакивая и угукая в нужные моменты. Опять одна и та же тема – Рейчел, Рейчел, Рейчел. Талант Рейчел, успехи Рейчел, новые работы Рейчел, новые выставки Рейчел, проданные картины Рейчел. Невероятная успешная Рейчел.       Не то что её «сводный» брат.       - Ну а ты там как? – мама наконец вспоминает о своём сыне и как обычно, в заученном порядке задаёт стандартные вопросы. «Да, мам, всё хорошо, в школе без проблем». «Нет, я хорошо кушаю, не переживай. Папа готовит каждый вечер и оставляет мне деньги на перекусы в школе». «Нет, спасибо, мне не нужны карманные».       - Даже не верится, что этот мужчина помнит о существовании родного сына и его потребностей.       «Этот мужчина». Мама называет отца только так уже долгие годы. Будто у него нет имени, нет личности, и у них нет ничего общего, помимо их сына. Она так и не простила и не простит уже никогда.       С мамой так хотелось поговорить подольше – с отцом не поговоришь о личном, а мама хотя бы может выслушать. Глубоко вдохнув и зажмурившись, Феликс наконец решился:       - Мам, я хотел… мне, наверно, нужен совет… есть один мальчик в школе…       - Да, дорогой, я слушаю. Ой, подожди минутку. Какой кошмар, я слишком заболталась. Мы с Рейчел и Джоном сегодня идём в театр, мне срочно нужно бежать готовиться. Совсем упустила время, как же так. Я перезвоню тебе потом, хорошо?       - Да, конечно. Люблю тебя.       - Я тоже тебя люблю. Давай, пока.       Перезвонит потом. Не когда вспомнит о нём, а когда захочется в очередной раз похвастаться успехами Рейчел лишним свободным ушам. Феликсу неинтересно, он и без того с трудом смирился с существованием чужой девочки, ставшей ему неродной сестрой, но приходилось слушать. Потому что только так можно услышать счастливый мамин голос, только так мама будет вспоминать о нём. Только так у него будет хоть какая-то иллюзия семьи.       В глазах щиплет, и Феликс хватается за пакет из Макдональдса с остывшим бургером и картошкой. Разогревать нет сил. Всё равно он не почувствует вкус еды, только её сухость и как очередной кусок встанет комом в горле, который всё равно надо проглотить. Из еды дома больше ничего нет, а есть надо, чтобы не стало совсем плохо.       Взгляд упирается в пошарпанную столешницу белого кухонного стола. Феликс не знает, что делать дальше - поесть было единственной задачей на день. Бесцветная пустота за окном проникает внутрь комнаты, заливая всё тусклым серым фильтром. Феликс специально никогда не включает свет на кухне, даже в пасмурные дни. Свет напоминает о тех уютных вечерах из детства, когда он был не один, а каждый приём пищи превращался в маленький семейный праздник.       Нужно вернуться в комнату, зажечь гирлянду с крупными звёздами. Нужно что-то сделать с этой давящей серой пустотой окружающего пространства, пока она не проникла внутрь, сделав тело чужим и неподъёмным. Уже не маленький, он может позаботиться о себе. Но продолжает сидеть, считая секунды, которые не меняют ничего. Время остановилось, жизнь за окном тоже – ни звука, ни движения, ни птицы, лишь плоское тяжёлое небо цвета промокшей ваты. Дыхание становится поверхностным. Он тоже лишь одна из теней, занимающих пространство.       В понедельник алгебра. Нужно дорешать ту задачу с графиком, чтобы в школе обсудить с Чанбином.       Чанбин.       Сердцебиение, отдающееся глухим тяжёлым толчком где-то в горле, поменяло ритм на быстрый и лёгкий. В животе потеплело от одного только имени. Феликс сминает бумажный воняющий кетчупом и пережаренным маслом пакет, создавая хоть какой-то звук, чтобы напомнить себе, что его тело всё ещё существует в пространстве. Не давая больше себе времени на раздумья, сразу же вскакивает с табуретки, несётся в свою комнату, зажигает свет, гирлянду, ночник с девочкой из K-on!, стаскивает со стула плед и заворачивается в его мягкость и тепло. Сначала лучше что-нибудь посмотреть – что-то яркое, красочное, абсолютно противоположное реальности. Именно так он и подсел на аниме, глотая один тайтл за другим, лишь бы отвлечься. Проблема только в том, что ничего из списка отложенных не цепляет. Потому что когда настроение никакое, ему не интересно ничего. Может почистить галерею в телефоне? Рутинное бессмысленное действие спасёт ещё несколько минут его жизни. Главное в очередной раз не удалить случайно что-нибудь из фотографий шпаргалок Чанбина.       Пальцы замирают на одной из фотографий в папке загрузок. Изображение увеличивается, а дыхание замирает. Одна из фотографий с пляжа санатория на летнем выезде этого года. Чанбина хорошо видно. Много обнажённой кожи – вкусной, медовой, покрытой мелкими каплями, стекающими с волос и с плеч на грудь. Феликс сжимается, чувствуя тепло внизу живота, ложится на бок и сворачивается калачиком. Щёки пылают, взволнованное сердце оживает. Из головы никак не уходят фантазии о том, как он прикасается к этой сладкой коже, охлаждённой недавним купанием, ведёт ладонями по всему телу, размазывая капли, а затем приникает ртом, слизывает оставшиеся, все до последней. Берёт губами твёрдые соски, посасывая мягко, чтобы Чанбину не было больно. Прижимается твёрдым членом к бедру, ожидая разрешения.       Плед падает на пол, пальцы проникают за резинку штанов и белья, касаются разгорячённой плоти. Феликс трётся щекой о подушку, бредя мечтами о соприкосновении с той самой кожей, с тем худым, но крепким телом. Дыхание сбивается, жар охватывает всё тело. Феликс кусает зубами подушку, глуша свои громкие стоны. Он может дрочить на что угодно – одноклассницы, порно-звёзды, хентайные девочки, но только с мыслями о Чанбине получается добиться самого мощного ответа от всего тела: до поджимающихся пальцев ног и сумасшедшего пульса.       Стыд накрывает очень быстро. Феликс падает лицом в подушку, стискивая её изо всех сил, до боли в пальцах, и снова подтягивает колени к груди, стараясь занять как можно меньше пространства. Под ресницами собираются слёзы, и Феликс всхлипывает, дрожа всем телом в попытке сдержать рыдания. Если бы Чанбин узнал о том, что он делает, как думает о нём, о чём мечтает – он бы в ужасе отшатнулся, а может быть и ударил бы. Феликс задыхался от одной только мысли, что Чанбин может узнать об этой самой грязной и мерзкой его стороне – если подобное однажды случится, останется только вскрыть вены.       Перед глазами сияют пятна от недостатка кислорода, и Феликс ногтями впивается в своё запястье, пытаясь продержаться ещё немного. Повернувшись набок, судорожно глотает воздух и пытается разлепить склеившиеся ресницы. От слёз всё расплывается, и Феликс закрывает глаза обратно, не желая вновь видеть свою комнату, где он лежит один на кровати, прибитый унижением, виной и страхом. Где он опять один.       Если в какой-то из вселенных возможен вариант, где Чанбин примет его, где ему не будет противно и где чувства будут взаимны, Феликс сделал бы что угодно, чтобы оказаться там. У Чанбина вряд ли есть хоть какой-то опыт близости, он очень застенчив и скован – поэтому на первых порах Феликс не позволял бы себе ничего, кроме объятий и нежных поцелуев куда-нибудь в щёку и в плечо сквозь одежду. Да даже не нужно ничего больше – только бы Чанбин позволил обнимать себя. Так хотелось сидеть с ним на полу на мягком пушистом ковре и обнимать со спины, прижавшись щекой к тёплой шее. Только это, больше ничего не нужно. Не нужно ответных объятий, поцелуев и секса – лишь бы сидеть так часами, днями напролёт, чувствуя тепло и опору любимого тела, осознавая, что у него есть человек, который никогда не оттолкнёт. Феликс знал, что этого будет достаточно для счастья – ни плоская серость окружающего мира, ни давящая пустота в голове и апатия, забирающая желание двигаться и существовать, больше не будут так страшны. Вершина всех мечтаний – если они с Чанбином будут жить вместе или хотя бы Чанбин почаще будет приходить к нему домой. Смотреть с ним сериалы, ютуб и аниме, играть в настолки, ходить вместе в магазины и вместе готовить, валяться на ковре обсуждая невероятно глубокое и серьёзное, или планы и мечты, или же какую-нибудь глупую хрень, да хоть мемы из тик-тока – делить всю эту рутину, которая позволяет лучше узнать любимого человека, сблизиться с ним, построив настоящие крепкие отношения. Жизнь перестанет быть однотипными днями на календаре, появится объём, вкус и цвет.       У Феликса этого никогда не будет. Даже если в последние дни удалось наладить с Чанбином более-менее хорошее общение, пусть и всего лишь в рамках математики – нет и шанса, что это куда-нибудь приведёт. Они даже не станут друзьями – слишком много всего произошло, чтобы Чанбин мог подпустить к себе настолько близко.       Когда-то у Феликса был шанс - были крохотные моменты, когда всё было хорошо. Но всё так быстро начало портиться – и Феликс уверен, что только по его вине: из-за его гадких, неправильных и отталкивающих чувств. Он всё испортил, потому что влюбился. Он всё испортил, потому что страх быть отвергнутым вскрывал самое худшее, что в нём есть, заставлял действовать нелогично, говорить мерзкие вещи и раз за разом делать больно. Феликс не мог остановиться, не мог контролировать себя, и продолжал плыть по течению, скрываясь за маской конченной мрази. В какой-то момент он настолько сросся с этой личиной, что забыл возможно ли вообще отцепить её от себя.       Если бы можно было вернуться в прошлое, чтобы всё исправить, пришлось бы отматывать на долгие годы назад – до пятого класса и дурацкого проекта по астрономии. Феликс тогда впервые обратил внимание на Чанбина – потому что его защита и заботливое отношение были очень непривычными и в тот момент очень нужными и желанными. Рядом с Чанбином, лёжа на его плече, Феликс вдруг почувствовал спокойствие – не равнодушное и пустое, а уютное, расслабляющее и обволакивающее всё тело согревающим теплом. Он тогда мало что понял – маленький был и не умел рефлексировать. Но именно с того дня зародившееся в сердце зёрнышко начало разрастаться, сначала превращаясь в огромный и нежный цветок, а затем мутируя в жуткого монстра, шипами и ловушками защищающего задыхающееся, молящее о свободе соцветие.       Феликс начал замечать, что с ним что-то происходит, только в шестом классе. Чанбин появлялся в мыслях слишком часто, хотя они даже не общались толком. Если он попадал в поле зрения, непременно хотелось что-нибудь сделать – что-нибудь сказать, как-нибудь задеть, толкнуть в плечо. Что угодно, лишь бы обратить на себя внимание.       Четырнадцатое февраля в шестом классе выдалось особо удачным – четыре шоколадки, шесть киндеров и куча анонимных или подписанных записок и открыток. Вывалив всё своё добро на парту, Феликс ещё раз принялся всё пересчитывать.       - Так, киндеров вообще-то было шесть.       Чанбин, сидящий за партой рядом, никак не отреагировал – слишком был увлечён раскрашиванием какой-то нарисованной кошки в своём скетчбуке.       - Эй, - Феликс дёрнул его за рукав пиджака. – Куда ты дел мой киндер?       Чанбин огрел его своим фирменным мрачным взглядом.       - Не трогал я твои киндеры.       - У меня было шесть, один пропал. И пропал именно когда я сюда сел!       - Сдались мне твои киндеры, не трогал я.       - Тогда подари мне один.       - Это с какого перепугу?       - Просто, - Феликс моргнул и отвёл взгляд. – Ну, для чётного количества. Иначе я нажалуюсь учительнице, что ты воруешь.       - Ты офигел?!       Феликс дёрнул уголком губ, любуясь взрывной реакцией. Хотелось ещё как-нибудь поддеть, придумать что-нибудь ещё лучше, чтобы Чанбин сдался. Но прозвенел звонок на урок и Чанбин заторопился, сгребая карандаши в пенал и запихивая всё в рюкзак. Феликс схватил его за край пиджака.       - Помоги собрать, иначе я опоздаю из-за тебя.       - Просто выкинь это всё.       - Ещё чего! Меньше завидуй.       - Я не завидую!       - А кричишь и бесишься так, будто завидуешь, - Феликс растянул губы в довольной улыбке.       - Это ты меня провоцируешь!       - Так ты не провоцируйся. Просто честно признай, что из-за зависти украл у меня один киндер и будешь всем говорить, что его тебе кто-то подарил.       - Иди знаешь куда!       - Знаю, на ритмику. Только из-за тебя мы на неё опаздываем.       Прорычав, Чанбин схватил пакет Феликса и начал туда скидывать всё, что лежало на парте.       - Эй, поаккуратней. А то будешь покупать шесть киндеров вместо одного, если все пять разбитыми окажутся.       Чанбин проигнорировал, стиснув зубы, подхватил свой рюкзак и бегом помчался на пятый этаж в актовый зал. Все головы повернулись к ним двоим, когда дверь открылась.       - Опоздавшие становятся друг с другом, девочки у нас закончились, - не отвлекаясь от процесса крикнула учительница.       - В смысле закончились? – Феликс завертел головой, будто бы девочки могли куда-то спрятаться. – У нас в классе их больше!       - Это всё ты виноват! – Чанбин толкнул его кулаком в плечо. – Считал свои яйца!       - И сколько насчитал? – ржёт Хёнджин, стоявший в паре с Джию. – Если больше двух, это надо ко врачу.       Чанбин намерился пойти к рядам стульев по бокам зала, но Феликс схватил его за руку и потянул на себя. Не теряя время, положил свою руку Чанбину на лопатки, а его левую руку вытянул, обхватив ладонь.       - Какого хрена ты в ведущей позиции? – Чанбин попытался побороться, но Феликс держал крепко.       - Потому что я быстрее тебя запоминаю движения.       Вовремя подплыла учительница по ритмике, поправила позу, напомнила об осанке, и Чанбин уязвленно замолчал, удерживая ладонь на предплечье Феликса. Феликс еле сдерживал внутреннее ликование, с удовольствием рассматривая смущённое лицо с красными ушами, находящееся в такой близости.       Они разучивали шаги вальса и Чанбин неотрывно смотрел вниз, стараясь не запутаться в ногах. Или смотрел в сторону, когда более-менее удавалось повторить квадрат. Смотрел куда угодно, но не на Феликса. Будто Феликса не существует. Будто это не он сейчас держит под лопатками и не он сжимает ладонь. Это нечестно. Феликс специально побольней наступает ему на ногу, но Чанбин лишь шипит, а головы не поднимает. Феликс сильнее сжимает его ладонь, специально путает шаги, из-за чего они несколько раз чуть ли не падают, но Чанбин даже не возмущается, будто язык проглотил.       Посмотри на меня. Посмотрипосмотрипосмотри.       - Эй, Чанбин! – пара Хёнджина снова поравнялась с ними. – Уже подобрал платье к балу?       Чанбин стиснул зубы, промолчав. Кончики его ушей вновь алеют.       - Выбери розовое, - Феликс улыбается как можно шире. – Тебе идёт розовый.       - Да пошёл ты.       Чанбин резко остановил движение, пнул Феликса в ногу и ушёл. Феликс застыл, глядя на захлопнувшуюся дверь.       - Кого ждёшь? Твоя принцесса не вернётся.       - Ты хоть когда-нибудь затыкаешься? – процеживает Феликс в лицо Хвану и сам направляется к двери, под недоумевающие крики учительницы.       Чанбина нигде не было. Феликс обошёл все этажи, прошерстил все раздевалки и нашёл наконец в туалете на втором этаже. Чанбин сидел на полу, сгорбившись и обняв себя за колени. Феликс спрятался за приоткрытой дверью. Нужно извиниться, но как? Сказать «Хочешь, я приду на бал в платье»? Это только ещё больше его разозлит.       Чанбин всхлипнул, и Феликс еле удержал себя за мгновение, прежде чем рвануть вперёд в порыве обнять: Чанбин посчитает за очередные издевательства, ему будет неприятно. В груди сжималось и болело от чужих слёз. Желание обнять, прижать к себе и утешить было столь велико, что Феликс не понимал как оно в него вмещается. Когда из-за Хёнджина плакала Ёнсон, её было жалко, но не было такого сильного желания прикоснуться и сделать всё возможное, лишь бы она не плакала. Такого не было ни с одной одноклассницей, даже с очаровательной Дженни, и ни с одним другом.       Феликс отходит на пару шагов назад, всё ещё не понимая, что с ним не так.       В средней школе он наконец осознал свои чувства вместе с чётким пониманием, что такое надо скрывать. Но в восьмом классе эти чувства стали невыносимыми, переполнив сердце до края. Год в целом вышел хреновым, жизнь трещала по швам – постоянно сорящиеся родители подали на развод: Феликс ничего не мог сделать, мама с папой просто перестали его замечать, сосредоточенные лишь на своих проблемах, и удушающее чувство беспомощности привело к длительной апатии - у него впервые случился эпизод клинической депрессии. Отлежав в стационаре, Феликс вернулся в школу помятым, но чистым листом. Эмоции притуплены, мало что интересует, на оценки плевать, а самое плохое – снизился контроль поведения, на риск не тянуло, но он постоянно шатался на грани, потому что на последствия было плевать. Из этого состояния вытягивал только Чанбин – просто одним своим стабильным существованием. Сил на то, чтобы как-то его дёргать, привлекая внимание, совсем не было, поэтому Феликс просто смотрел. Смотрел так много, так часто, так неотрывно, что запечатлел максимально яркий и чёткий образ перед глазами. Этот образ успокаивал, помогая засыпать по ночам.       С Чанбином тоже что-то происходило: кажется, он в этом году пережил неудачную попытку признания и после этого ещё сильнее закомплексовал из-за внешности. В альбоме с рисунками появилось слишком много грустных и драматичных тем – кровоточащие сердца, одинокие фигуры на подоконнике у серого окна, позы, кричащие о боли. Феликс хотел поговорить с ним, но вместо откровенных обнажённых разговоров душа к душе получалось как обычно. Чанбин вздрагивал от его голоса, сжимался, стискивал челюсти, злился, смущался, пытался ударить, сбегал.       Феликс прекрасно помнил тот день, когда решил рискнуть и признаться. Чанбин сидел за последней партой в наушниках и писал в тетради бесконечный поток текста. Феликс оказался за его спиной случайно – доставал запасной учебник с полки шкафа. Чанбин был так увлечён, что даже не заметил его присутствия. Взгляд упал всего на пару строчек:       «Он как яд, который я добровольно глотаю. Я знаю, что могу получить от него только очередную дозу унижения, я знаю, что ничего хорошего не получится, но каждый раз жду этих ударов. Потому что мне больше ничего не остаётся».       Феликс попытался прочесть что-нибудь ещё, но за головой Чанбина ничего не было видно. Нет никаких доказательств, что Феликс всё правильно понял – это наверняка просто совпадение. Ходили слухи, что Чанбин пишет разные истории – это могло быть что-то по типу выдуманной истории от лица девушки. Нельзя слишком за это цепляться, но строчки не уходили из головы целый день. В конце концов Феликс написал Минхёку - единственному из друзей, кому можно довериться.       "18:02 lix: как мне признаться человеку, если я не могу сказать напрямую? я очень боюсь реакции и хочу чтобы были пути отступления. можешь не писать что я ссыкуха жалкий и конченный,я это всё и так знаю.       18:03 min-min: да я бы и не написал. то, что ты хочешь признаться уже говорит о том, что ты не ссыкуха.       18: 03 lix: ты не знаешь как я нервничаю. я хожу по комнате кругами уже полчаса, у меня тахикардия и мне кажется я скоро умру.       18:04 min-min: может тогда не надо ни в чём никому признаваться? 😅       18:04 lix: нет. я хочу. но не могу придумать как.       18:05 min-min: может, через образы? ну, тебе будет легче, если ты например будешь говорить не о себе, а о ком-то другом.       18:05 lix: но если я буду упоминать какие-то конкретные ситуации, он же догадается, что я о себе?       18:06 min-min: ну возьми что-то совсем абстрактное. скинь видео какое-то или там сериал, где было что-то подобное, и выведи на обсуждение.       18:06 lix: БЛЯТЬ ТЫ ГЕНИЙ СПАСИБО"       Свернув переписку, Феликс полез в историю просмотров видео. Он в последнее время увлёкся вокалоидами и в голове сразу всплыло одно amv. Надо пересмотреть, чтобы убедиться, что он не ошибается.       «Megurine Luka - Candy and chains». Главные герои – школьники: девушка и парень, оба в пластырях, как в метафоре душевных ран. Или не только душевных, тут смотря как интерпретировать. Они едят сладкие конфеты, которые на короткий миг позволяют забыть о всём плохом, но на самом деле лишь сковывают их в цепи зависимости от этого жалкого суррогата. Парень первый замечает боль девушки, которую та вечно пытается скрыть за улыбками, и он напрямую спрашивает, зачем она это делает. Девушке удаётся выплеснуть свои эмоции, но она снова убегает от них, убегает от парня, в котором по ошибке видит очередного человека, приносящего боль. Но парню удаётся её догнать и показать, что он понимает её боль, потому что испытывает такую же. «Давай залечим раны друг друга. Обещаю, я не причиню больше боли. Если можешь довериться и дать мне шанс, давай попробуем» - что-то такое можно написать в ответ, когда после обсуждения видео станет очевидно, о чём речь. Конечно, в клипе не всё совпадает с реальностью, а Феликс сочетает в себе сразу героя и анти-героя, но это всё можно дообъяснять.       Пальцы дрожат, пока набирают сообщение. Феликс начинает обычно – просит домашку по русскому, которая ему на самом деле совсем не нужна. Чанбин всегда скидывает. Но следующие сообщения придумать так и не удаётся. Напечатав «Посмотришь? Мне это важно», Феликс стёр три последних слова и отправил вместе с видео. Просто, и вроде как не палевно.       Чанбин прочитывает и никак не отвечает. Не отвечает и через пять минут, за которые можно успеть посмотреть видео. Не отвечает и через полчаса, а затем уходит в оффлайн. И больше в соцсети не появляется. Наверно, он забыл, слишком погрузился в учёбу или на что-то отвлёкся. Всё в порядке. Можно будет напомнить ему завтра в школе и, может, они посмотрят видео вместе. Это будет сложней: возможно, Феликса вывернет наизнанку, но зато им обоим будет некуда бежать.       Подходящей обстановки не находилось почти весь день – Чанбин постоянно был с друзьями и поймать его в одиночку никак не удавалось. Феликс извёлся, измученный эмоциональным напряжением и невозможностью избавиться от навязчивой идеи. Наконец шанс выпадает – Чанбин сидит один на лавке у аквариума, читая учебник. Феликс садится рядом, открывает нужное видео, но прежде, чем заговорить, делает дыхательную гимнастику, как учили в стационаре. Иначе от волнения его нахрен стошнит.       - Почему не посмотрел видео?       - Видео?       - Да, которое я скинул. С вокалоидами.       - Потому что не хотел, - Чанбин отвечает совершенно безразличным тоном, не отрываясь от учебника.       Внутри всё сжимается, но Феликс собирает все остатки сил, чтобы осторожно предложить посмотреть сейчас вместе.       - Не хочу.       Лишая возможности продолжить диалог, Чанбин закрывает учебник и уходит. Феликс вдруг замечает, что цифра просмотров под видео увеличилась на одну единицу. Чанбин всё-таки посмотрел. И видимо всё понял, поэтому обрубил все возможности диалога. Чтобы не сталкиваться с грязными чувствами и чужой болью. Всё правильно. Чанбин и не должен отвечать за чужие чувства и чужую боль, это было бы несправедливо – перекинуть всё на него. Это хорошо, это правильно, что Чанбин построил стену. Это нормально, что он отказался от диалога. Этот диалог мог сделать только хуже. Их общая боль могла бы только усилиться.       Дыхание всё равно спёрло. Чанбин никогда не позволит им сблизиться – Феликс сам в этом виноват. Он нанёс ему слишком много ран и клеить на них пластыри – лицемерно и эгоистично. Чанбин не простит его, потому что не может простить. Он и не обязан прощать.       Боль в груди заставляет задыхаться.       

***

      Фантазии удерживают от падения на дно очередной бездны, из которой нет ни сил, ни желания выкарабкаться. Феликс лежит в своей комнате, обнимая подушку, положенную вертикально. Между ног – другая подушка, чтобы было удобней и больше тактильного контакта.       - Так что ты хотел сказать? – робость в голосе зеркалит робость Чанбина.       Чанбин берёт его за руку и от этого сердце подпрыгивает, неконтролируемо уносясь куда-то совсем далеко. Чанбин поднимает взгляд.       - Ты мне нравишься.       Феликс отшатывается. Губы распахиваются и глаза смотрят неверяще. В ушах стучит невыносимо громко.       - Нравлюсь?       - Да, - Чанбин сжимает его запястье. – Как могла бы нравиться девушка.       Феликс немеет, перед глазами немножко плывёт. В голове не помещается ничего, кроме: «Нужно что-то сказать, нужно сказать. Не молчи, идиот! Скажи что-нибудь».       Чанбин опускает его руку и нервно сглатывает.       - Это, вообще-то, была шутка. Неудачная, правда?       Разворачивается, неловко усмехнувшись, и идёт к раздевалке. Феликс в последний момент хватает его за руку, оглядывается по сторонам, проверяет куда смотрит охранница и тянет за собой, уводя вниз по лестнице, к закрытой двери в подвал. Оказавшись прижатым к стене, Чанбин глядит напуганными влажными глазами и Феликс сдерживается, отворачивая голову. Обхватывает обе ладони Чанбина и щекой прижимается к его шее, чувствуя чужой бешенный пульс. Сорвавшееся после услышанного признания дыхание никак не придёт в норму.       Чанбин неуверенно спрашивает всё ли в порядке, и Феликс выдыхает подтверждающе, не убирая головы с его плеча. Такого надёжного, удобного и крепкого плеча. Чанбин, высвободив ладони из его рук, обнимает за талию, и, почувствовав это прикосновение, Феликс кусает губу. Находиться в личном пространстве Чанбина, иметь возможность прикасаться к нему и чувствовать на себе его прикосновения, чувствовать его дыхание, пульс – осознание этого захватывает дух и щемит дыхание ещё сильней. Из-за сумасшедшего пульса всё тело горит.       - Если поцелую тебя, ты не будешь против?       - Сейчас?       Феликс кивает, пытаясь удержать взгляд повыше, чтобы вовремя считать реакцию, но в поле зрения всё равно оказываются чужие губы. Чанбин вжимается спиной в стену, хоть и продолжает обнимать. Он не говорит ничего против, и Феликс прижимается к губам, о которых раньше и мечтать не смел. Он целует парня. Он целует человека, которого любит так сильно. Он целует Чанбина.       Чанбина, которого у него никогда не будет. Пальцы хватаются за рубашку на плече и где-то на рёбрах – ткань сминается изо всех сил, чтобы держать крепко и удерживать на месте, но не делать Чанбину больно. Чанбин практически не отвечает и слегка сползает вниз по стене, но от напора Феликса не спасается – тот заново находит его губы и сминает так, будто до этого голодал долгие годы (впрочем, недалеко от правды). Чанбин пытается что-то сказать, но Феликс сильнее сжимает его рубашку и прижимает грудью к стене. Нельзя, чтобы это останавливалось. Так страшно, что это всего лишь глупая ошибка, которую Чанбин больше не допустит никогда.       - Хватит! – Чанбин всё-таки находит силы вырваться и оттолкнуть.       Феликс тяжело дышит, глядя помутнёнными глазами. Всё его существо неистово требует вернуться в поцелуй, вернуться в ощущение близости двух тел. Всё, что было, – этого мало, ничтожно мало.       - Ты не подумал, что нас может кто-то увидеть?       Чанбин злится, и Феликс старается вернуться мыслями в реальность.       - Кто увидит?       - Одноклассники, учителя, кто угодно. У нас будут проблемы.       - Мне всё равно.       - А мне нет! Не делай так больше.       Чанбин поднимается верх по лестнице. Феликс лишь спустя пару секунд приходит в себя и бежит за ним. Снова хватает его запястье.       - Можешь немного подержать меня за руку? – спрашивает, когда Чанбин оборачивается на него.       - Ты меня вообще не слышал, что ли? Я не буду ходить с тобой за руку по школе.       Пальцы соскальзывают с чужого запястья. Сердце громко стучит. Феликс опускает голову.       - Ликс, - Чанбин спускается на один с ним уровень и заглядывает в глаза, кладя руку на плечо. – Я понимаю. Это тяжело, но мы как-нибудь найдём место, в котором будет безопасно.       - Прости. Просто, когда ты уходишь, когда перестаёшь обнимать, у меня ощущение, будто ничего не было. И больше не будет. Из-за этого крыша едет и я выпадаю из реальности. Я не хотел, чтобы тебе было некомфортно.       - Всё в порядке, - Чанбин мягко гладит по плечу. – Просто потерпи немного. И не будь таким напористым, ладно? Мне слишком неловко и меня это пугает.       - Хорошо.       Чанбин снова сжимает его плечо, глядя прямо в глаза. Одними губами произносит «Я люблю тебя» и уходит наверх. Феликс остаётся внизу, чувствуя как в груди разливается тепло.       Сон накрывает с головой, успокаивая наконец измученный эмоциями организм.