365 дней весны

      Гаражный полумрак мягко разбавлен дополнительными источниками тёплого освещения: под потолком вдобавок к единственной лампочке висит многослойная электрическая гирлянда, дающая максимально яркий свет, в углу изредка подмигивает старый бра, на низкий столик у диванов кто-то поставил светильник сомнительного китайского происхождения (ещё не взорвался и ладно). На полу переплетения проводов, тянущихся к переходникам, напоминают разветвления железнодорожных путей. Стены полностью обклеены разными плакатами из журналов, но чётко видно только одну огромную карту района, схематично нарисованную на огромном листе ватмана, размещённом в центре на уровне глаз, чтоб удобно было смотреть. В гараж легко пробирался морозный воздух, поэтому все парни и единственная девушка сидят в толстых свитерах, пуховиках и куртках, несмотря на три передвижных обогревателя, поставленных за диваном и пуфиками. Хёну и Чонгук пьют ягер напополам, чтоб немного согреться; Хёнвон и Хосок, по глаза укутанные в шарфы, покрасневшими пальцами жмут в экраны телефонов, сосредоточенно играя во что-то и изредка подсматривая друг к другу в экраны. Шиён, одетая легче всех, — лишь в свитер с высоким толстым воротом — тихонько бренчит на гитаре, постукивая мыском ботинка по полу. Минхёк, сидящий рядом с ней, изредка косится на соседа справа — Хёнджин будто словил паралич мышц тела и попеременно то напряжённо смотрит в одну точку перед собой, то мечется взглядом по пространству. Он единственный выглядит здесь как человек, ожидающий взрыва или другой неожиданной опасности.       — Ну чего ты такой напряжённый-то?       Минхёк бодает головой Хёнджина в плечо и протягивает ему открытую банку пива, но Хёнджин отталкивает его руку и внезапно встаёт с дивана.       — Я ухожу из банды.       Минхёк удивлённо охает и ставит банку на пол. Кроме него Хёнджина услышали только несколько рядом сидящих.       — Повтори, — глаза Чжухона, вставшего с дивана, опасно сузились.       — Я ухожу из банды, — Хёнджин повысил голос.       На этот раз услышали все. Шиён бросила гитарные струны, и повисла нехорошая тишина.       — Объясни.       — Я просто… повзрослел, — Хёнджин отвёл взгляд, смотря в стену. — Вырос из этого всего.       — Ты? Повзрослел?       От мощного удара Хёнджин с грохотом влетает спиной в закрытые ворота гаража, ударяется затылком и морщится от боли. Чжухон, не дав ему упасть, хватает за грудки и вжимает в алюминиевую поверхность.       — То есть ещё пару месяцев назад ты, под предлогом расширения нашего влияния, придумывал новые развлечения вроде бить за фейковый шмот, а сейчас, якобы мозги на место встали? Это у тебя-то? Не пизди, Хёнджин. Ты — бабский подсос, решивший променять братву на бабу. Ты что угодно сделаешь, чтобы иметь возможность ползать у неё в ногах, как паршивая псина, и лизать ей пятки.       Хёнджин попытался вырваться, но Чжухон держал крепко.       — Ты меня не переубедишь. Я всё равно уйду.       — Да скатертью дорожка.       Чжухон кидает его на пол, ловит за воротник куртки и садится сверху. Хёнджин закрывает лицо руками, но не пытается сбежать или ударить в ответ.       — Чжухон, хватит.       Громкий голос Шиён останавливает очередной удар кулаком. Чжухон замирает, зажмуриваясь, выплёвывает очередные проклятья и отходит подальше.       — Глаза мои чтоб больше тебя не видели.       Хёнджин поднимается, стискивая челюсти и шипя сквозь зубы. Шатаясь и держась за рёбра, долго возится с замком. Никто не помогает ему вытащить тряпки, засунутые в щель под дверью, чтобы не фонило, и никто не помогает поднять ворота. Все вздрагивают, услышав резкий грохот упавшей обратно конструкции, обрубившей поток ледяного воздуха, и растерянно переглядываются. Хёнджин правда ушёл.       Чжухон падает на диван и садится на край, роняя вытянутые безвольно руки. Шиён пересаживается к нему, кладёт ладонь на плечо, и парень горбится, наклоняясь вперёд и хватаясь за голову. — Где, блять, Чан? — его ладони зарываются в короткие спутанные волосы. — Где его носит? Он пропустил уже два забива, всё носится с этой своей мелкой соплёй.       — Чан точно так же носился с каждым из нас. Уделял время каждому лично, чтобы натаскать перед боями.       — Но он никогда не пропадал надолго! — капризно вскрикнул Чжухон. — Я не справляюсь один! Я не понимаю, что делать, я не могу контролировать всех так же, как он. Ещё и Западные подозрительно затихли, нужно побазарить с их лидом, но я боюсь проебаться. Я не знаю что делать.       — Чан вернётся. Не в первый раз так пропадает.       — Разве банда не важнее? Если каждый будет так пропадать, что от нас останется?       — Мы останемся друг у друга, несмотря ни на что.       Чжухон усмехнулся и покачал головой. Провёл по лицу ладонями и поднялся с дивана.       — Я пошёл искать Чана.

***

      Увидев имя Минхо в названии контакта, Джисон сразу же ответил на звонок. В трубке в ответ на весёлое приветствие — тишина, тяжёлое дыхание и натужный кашель.       — Минхо? Что случилось? Ты заболел?       Минхо сбросил и затем написал почему-то смс вместо сообщения в соцсети.       «Закжи пжо леукарства рпнп мой аревс».       Джисон, прочтя, вновь перезванивает.       — Ты совсем идиот?! Я сейчас приеду!       — Хан-и, не надо... Заболеешь...       — Ты там один дома? У тебя же родители в командировке? Мало ли что с тобой случится, я сейчас приеду. Сними цепочку, я открою своим ключом.       — Джисон…       — Если не снимешь цепочку, я её нахрен вскрою, слышишь?! — грозно шипит Джисон, находу запрыгивая в джинсы и прижимая телефон плечом, чтоб освободить руки. — Какая у тебя температура?       — Было тридцать восемь, но это уже после… парацетамола.       — У тебя не сбивается температура?!       — Я в порядке. Скорую мне не нужно.       Джисон не бежал так даже на контрольную по алгебре, за неофициальный пропуск которой не давали возможности переписать. На пятый этаж дома Минхо он взлетел без лифта, как открыл дверь даже не запомнил.       Минхо лежит в кровати у себя в комнате. Включена лишь лампа-ночник, на самый минимальный режим, чтоб не била в глаза. Румяное лицо парня блестит от пота. Джисон садится на пол рядом, хватая Минхо за руку, и тот медленно поднимает тяжёлые веки, но тут же роняет. Даже не здоровается.       — Придурок. Ещё не хотел, чтобы я приезжал. Сдохнуть тут собрался.       Бубня себе под нос, Джисон вываливает на тумбочку купленные лекарства, бежит в ванную, берёт полотенце и наполняет тазик холодной водой. Минхо тихо стонет, не разлепляя глаз, когда ему на лоб ложится холодное мокрое полотенце.       — Я ещё чай сделаю с лимоном, малиной и мятой. Покислей, чтоб ты мог пить.       Полночи Джисон провëл у кровати Минхо, бегая попеременно то в ванную, то на кухню. Температура сбивалась с большим трудом, Минхо практически всё время лежал в беспамятстве, и пришлось спать на полу рядом с ним. Дремля, Джисон реагировал на каждый звук, вскакивая, если что-то тревожило. Ближе к утру он проснулся из-за голоса Минхо — тот что-то бормотал во сне. Натолкнувшись на чужой блестящий взгляд из-под полуприкрытых ресниц, Джисон вздрагивает, но тут же сосредоточенно прищуривается, проверяя состояние — румянец на щеках лучшего друга пропал, дышал Минхо легче, пусть и шумно.       — Тебе лучше?       Минхо хватается за его пальцы и моргает тяжело, будто вот-вот уснëт снова.       — Джисон? — еле слышно из-за полушëпота.       — Да?       — Я твой друг?       — Конечно.       Минхо выдыхает с какой-то болезненной улыбкой на губах. Джисон обхватывает его ладонь, наклоняясь ниже: совсем не слышно, что он там бормочет.       — А если я тебе подрочу, всё равно буду другом?       — Чего? — Джисон отводит взгляд, видя, что на него внимательно смотрят. — Пиздец, ты и без горячки можешь выдавать, что хоть стой, хоть падай, а с горячкой так вообще…       Щёки почему-то пылают, будто лихорадка передаётся через прикосновение. Джисон отпускает ладонь Минхо и полощет полотенце в тазике. Ладонь Минхо, оставленная без присмотра, вдруг ложится на его обтянутую джинсами задницу.       — Я тебе не въебу морковкой из мокрого полотенца только потому, что ты болеешь!       Минхо хрипло фыркает и наклоняет голову в сторону, отворачиваясь.       — Хорошо, что ты этого никогда не узнаешь.       — Не узнаю чего?       Минхо не отвечает, засопев. Опять вырубился. Вздохнув, Джисон снова кладёт полотенце ему на лоб.       На раскрытых губах болезненно-алого цвета сияют блики электрического тëплого света. Джисон пялится на них уже неприлично долго. Его всегда забавлял котяче-заячий прикус Минхо, но раньше он почему-то совсем не думал о том, какие у Минхо красивые губы. Ну типа да, понятно, что Минхо красивый — он, типа, модель и всё такое, это общепризнанный факт, но раньше Джисон не зацикливался так на этих мыслях. Не рассматривал его лицо и тело, каждый раз выцепливая новую интересную деталь, будто бы не видел Минхо на протяжении всей жизни. Он ведь и так знает каждую его черту наизусть, зачем ещё всматриваться и изучать? Ясного ответа не приходит, поэтому Джисон продолжает смотреть и думать, не выпуская из поля зрения чужие губы. Такие мягкие и тёплые. Губы, которые могут прикасаться с настоящей страстью. Которую почти удалось ощутить на себе когда-то.       Кого Минхо целует? И с кем вообще научился целоваться? Почему Джисон никогда его не спрашивал? Надо узнать — и подложить всем кнопки на стулья. Пусть знают, что…       Знают что?       Джисон нахмурился, не в силах сформировать нужную мысль.       Кто из них двоих вообще странный? Джисон не слушал ни одного подкаста на тему проблем лгбт-подростков, не смотрел ни одного bl-аниме или дорамы, не читал яойных манг, но откуда-то ведь в его дурацкой башке взялись совершенно неправильные идеи и мысли.       Джисон вскакивает, не выдерживая. Ноги сами носят по комнате.       Это всё Минхо виноват! Его постоянные двусмысленные шутки, гейские мемы из тамблера и тик-тока… его забота и поддержка… их чёртова дружба с пелёнок! Джисон знает Минхо с младенчества: их мамы — закадычные подружки — также всю жизнь провели вместе как сёстры, даже родили почти одновременно, и воспитывали их вместе, поэтому Минхо ощущался как родной брат. У него с детства был сложный характер, но он всегда по-особенному относился к Джисону. Они ведь даже практически никогда не ссорились, а если и случались какие-то конфликты, Минхо всегда первым шёл просить прощения или же просто уступал, сводя на нет причину конфликта.       Пройдя одиннадцатый круг, Джисон схватился за голову, тихонечко взвывая. Минхо ему чуть ли не родственник, они друг к другу ближе, чем к родным матерям — недопустимо даже мыслить о чëм-то вроде поцелуев. И вообще Минхо наверняка сказал бы напрямую, если вдруг почувствовал бы что-то… другое. Минхо всегда всё говорит напрямую.       Но Джисон напрямую не осмелится с ним поговорить никогда. Остановившись рядом с Минхо, он бесшумно садится на пол и бьëтся головой о край кровати.       — Я совсем ненормальный.       Развернувшись, Джисон сел спиной к кровати и достал из кармана телефон. Дурацкий стих для очередной песни, которую он никому не покажет, наконец получил завершение.       Это пройдёт. Это всего лишь скачки гормонов или временное помутнение рассудка. Это пройдёт, поэтому их дружба с Минхо нерушима. Нет такой вселенной, где они не были бы вместе. Друг с другом, бок о бок. Лучшие друзья навсегда. Невозможно даже представить, что Минхо когда-нибудь не будет рядом. Джисон ни за что этого не допустит, он будет биться, драться и кусаться за эту дружбу до последнего. Даже если придётся биться, драться и кусаться с самим собой.

***

      Крохотная кухня заставлена старой мебелью: длинный буфет с осыпающейся штукатуркой, выцветшая клеёнка на столе, подоконник, заваленный никому не нужными банками и пластиковыми пакетами. В воздухе слишком ощутимо чувствуется знакомый флёр запахов: дешёвый самогон, уксус из-под селёдки, нарезанный лимон. Дед опять квасит после работы — сидит в одной тельняшке рядом с батареей, на обрюзгшем лице красные пятна. Чан, стиснув зубы, натягивает капюшон толстовки ниже, прикрывая свежий синяк. Не получится незаметно взять из морозилки кусок замороженного мяса.       Звякает бутылка, опускается на стол очередная стопка.       — Опять с бандюганами своими подрался.       — Привет, дед, — Чан старается звучать буднично. — Извини, что поздно.       — «Извини»?! — рявкает пожилой мужчина, треснув кулаком по столу. — Сколько можно уже извиняться?! Мне твои пустословные извинения совсем не всрались! Ты себя в гроб загоняешь, или на нары — одно из двух — и думаешь, что я закрою на это глаза, услышав простое «Извини»?!       Чан зажмурился, выдержав разрывающий ушные перепонки крик.       — Никаких нар, дед. У нас даже проблем с полицией почти не бывает. Мы не грабим, не воруем, не лезем к людям просто так. Мы просто решаем вопросы, защищаем своё. Мы не нарушаем закон. По крайней мере слишком серьёзно.       — Уличная шпана, не нарушающая закон? Не гони пургу. Я в твои годы уже на заводе фрезеровщиком второй разряд имел, семью кормил, а ты… — Дед махнул в его сторону рукой, но Чан сдержался, не дрогнув ни одним мускулом. — Ты последние кровные за дорогой шмот продашь, у тебя вообще один ветер в голове и никакого понимания ответственности.       — Я сам зарабатываю, у тебя ни копейки не прошу, — отпарировал Чан, чувствуя, как внутри срывается чека гранаты. — Сестре отдаю большую часть заработанного. Уж прости, но на данный момент семью содержу я, а ты только тратишь всю мелочь, что зарабатываешь, на бухло. И я устал от этой бесконечной песни про завод. Когда-то это может и было самым образцово-показательным образом жизни, заслуживающим уважения, но это всё в прошлом. Сейчас другая жизнь, другие достойные профессии. Я иду своим путём и ни за что не согласился бы прожить свою жизнь так, как ты: бессмысленно горбатясь до пенсии на заводе, чтоб потом по вечерам бухать, топя сожаления. Потому что свою жизнь ты просрал, и всё что можешь — это вечно бухтеть и ненавидеть себя.       Чан тут же пожалел о сказанном. Глаза деда налились кровью. Он тяжело поднялся, упираясь руками в столешницу, явно готовясь разразиться гневной тирадой, но вдруг остановился, опустив голову, и вяло шлёпнул ладонью по столу. Стул протяжно скрипнул, когда дед снова на него опустился.       — Говори, что хочешь. Я-то хотя бы дожил до своих лет, а ты… Непонятно как пытаешься усидеть на двух стульях. Если ты думаешь, что избрал охренеть какой великий жизненный путь и теперь такая же старость, как у меня, тебе не грозит — зря. Если доживёшь до моих лет, станешь таким же. Может, сейчас тебя боятся, может у тебя есть эта твоя уличная «семья» и ты чувствуешь свою силу, но на любого сильного и самоуверенного найдётся кто-то ещё более сильный. Рано или поздно ты сломаешься. Если думаешь, что это правильный путь — вперёд.       Дед больше не смотрел на своего внука, уткнувшись в пустой стакан. Чан стоял ещё с полминуты, сжав губы, но всё-таки выбрал уйти.       За кухонной дверью раздался грохот и звон.       — Дед, ты совсем?!       Чан вернулся обратно, предполагая, что старик в порыве чувств швырнул бутылкой об стену, но увидел родственника, съехавшего по стулу вниз, тяжело дышавшего и держащегося рукой за сердце. Ему на колени капала стекающая со стола жидкость из перевернувшейся бутылки.       — Сейчас, потерпи, я сейчас, — забормотал Чан, вытаскивая трясущимися руками из заднего кармана джинсов телефон.       На шум прибежала Ханна с аптечкой. Быстро оценила ситуацию, достала нужные таблетки, заставила выпить, открыла окно. Свежий морозный воздух заполнил кухню. Чан стоял столбом, опомнившись только когда в дверь позвонила скорая. Деда вынесли на улицу на носилках. Ревущую Ханну не пустили в машину скорой и девушка накинулась на брата.       — Я же просила не провоцировать его! Я столько раз тебя просила! Ты со своей мудацкой бандой, бесконечными драками и пререканиями! Ты делаешь только хуже!       Чан, чувствуя, что под рёбрами сжимается всё сильней и сильней, молчит. Говорить всё равно нечего.       — Чан! — визжит Ханна ему в спину. — Не смей уходить! Бан Чан!       Когда-то, лет шесть назад, он решил, что бросит семью — терпеть алкоголизм и буянства деда становилось всё сложней. Но уйти не получилось — из-за младшей сестры. Одна бы десятилетняя Ханна не справилась, да и дед без должного контроля за пару дней вогнал бы себя в могилу. Чего только им с сестрой не приходилось делать — они успели побывать во всех больницах района, куда попадал буйный алкаш после очередных переделок или алкогольных отравлений, ночевали в отделениях полиции, врали директору завода, чтоб отмазать вновь запившего родственника, сбегали от коллекторов, зарабатывали и копили деньги, чтобы отдать долги деда и прокормить себя. Это был совершенно не детский опыт, но другого выбора всё равно не оставалось. Пытаясь найти хоть где-то стабильность, надёжность и признание, Чан решил создать вторую «семью» — пообещал своему дворовому другу Чжухону, что никто больше не посмеет смешивать их двоих с грязью — вместо этого на них будут смотреть с уважением, их будут бояться. А они навечно останутся преданы друг другу и важнее друг друга у них никого никогда не будет. Потом появились Минхёк с Хёнджином, которых пришлось спасать от агрессивной собаки и помогать слезать с дерева. И как-то так получилось, что они теперь были вчетвером. А потом пришла Шиён, притащившая с собой каких-то малолетних гопников, которых пришлось принять только на условии, что те будут вести себя прилично и не создавать проблем — так к их группе присоединились Хосок, Хёну, Хёнвон и Чонгук. А потом как-то само собой получилось, что они стали «хорошими» ребятами против «плохих» — вытеснили со своего района всех подростков-хулиганов, защищали женщин и девушек от пьяной гопоты и мигрантов, и вскоре стали известны на весь район как его «теневые защитники». Этакие дворовые Робин-Гуды с двойными стандартами в отношении достойных и недостойных.       — Привет!       Чан останавливается и смотрит на подошедшего к нему Чонина: чужая улыбка как гром среди ясного неба. В груди, между сжавшихся рёбер, что-то вяло, но трепетно дёргается. Чонин продолжает улыбаться, но уже недоумённо. Его сияющее лицо с такой доброй невинной улыбкой хочется сжать так сильно, до перелома пальцев, и никогда не отпускать.       — Всё в порядке?       Шагнув вперёд, Чан обхватывает его, прижимая к себе. Чонин крякает от неожиданности, слишком сильно сжатый, но обнимает в ответ.       — Я записался на бокс, как ты и советовал! — хвастается он, не вырываясь из объятий. — Уже три занятия отходил, и мне очень нравится!       — Хорошо, — изо рта Чана вырывается облачко пара. Морозный воздух дерёт глотку.       — Если я буду таскать боксёрские перчатки на забивы, это будет слишком против правил? Я слышал Западные иногда…       — Хватит, — Чан сжал его сильнее, перебивая. — Йени, остановись.       — Ну да, я понял, мы не используем слишком грязных приёмов. Ну я и без перчаток уже много чего могу.       — Нет, Чонин, просто… хватит. Не надо. Пожалуйста, не надо.       Чонин порывается что-то спросить, но покорно замолкает под его горячим шёпотом. Без лишних вопросов понимает о чём речь и позволяет продолжать себя обнимать, пока Чан наконец не находит силы отпустить и отправить домой.       Оставленный в одиночестве Чонин бредëт по дороге, не поднимая головы. Он ведь действительно может остановиться теперь. Его цель достигнута, в банде его ничего не держит. И Чан, кажется, будет больше счастлив, если Чонин перестанет подвергать себя опасности… Они ведь не прекратят общаться, если Чонин уйдёт. А может даже Чан сам уйдёт вслед за ним и не будет больше рисковать своей жизнью и будущим…       Чонин хлопнул себя по щеке, заставляя очнуться. Они может и сблизились с Чаном, но банда — превыше всего. Банда — это семья Чана, его дом, его смысл. Чонин не имеет права во всё это вмешиваться, даже в мыслях.       У подъезда его поджидал Чжухон.       - Ты когда вообще собираешься появляться на забивах? Ты вообще с нами или нет?       - Но Чан ничего не говорил мне о забивах…       - Чан жалеет тебя, чмырика, но он ошибается: только в бою можно вырастить настоящего мужика. Если хочешь стать настоящим мужиком, приходи сегодня в семь на Голгофу.       - Я понял. Я буду.       Времени хватило только чтобы выпить чай. И хорошо, а то мало ли какие причины для отговорок нашлись бы. Да, Чан попросил (то ли приказал, то ли умолял) перестать рисковать собой, но Чонин не мог сейчас слиться — нельзя провоцировать конфликты внутри банды. Не надо добавлять Чану проблем.       Из автобуса Чонин вылезал с трясущимися поджилками. По спине тëк неприятный липкий пот. Одному, вне банды, как-то совсем не по себе. Ещё и через лес переться. Надежда только на то, что остальные доберутся так же быстро. По дороге на «Голгофу» — высокий холм со старым столбом от развалившихся систем коммуникаций — Чонин успел поделать дыхательную гимнастику и почти успокоиться.       Он, наверно, пришëл слишком рано. Здесь только одни Западные, и они слишком быстро заметили его — видимо, ещё с вершины, пока он шёл внизу.       — Это кто к нам пожаловал?       Чонин сглатывает, пытаясь, пока его внимательно рассматривают с головы до ног, сообразить что делать.       — Это же мелкий поц из Восточных! Ты чё тут делаешь? Такой смелый, что ль?       Где же Чжухон и остальные?       — Малыш, либо говори по делу, раз уж припёрся, либо вали отсюда, пока в памперс не навалил. Три секунды тебе фору.       Три секунды, за которые Чонин ясно успевает понять, что никто больше не придёт. И бежать уже поздно — за спиной смыкается круг.

***

      Дверь больничной палаты открывается со скрипом. Чонин морщится от прострельнувшей барабанные перепонки боли. Целый день так — то медсёстры, то врачи. Лучше бы эту чёртову дверь оставили открытой.       Но вместо очередного визита медсестры в палату вошёл хмурый Бан Чан. Чонин ждал его ещё утром, но утром приходил навестить только Чанбин, целый час сверливший упрекающим взглядом и кое-как сдерживающийся, чтобы не сказать «Я же тебя предупреждал».       Чан не стал тянуть резину — сразу же после того, как уселся в кресло, пододвинутое к кровати, без лишних вступлений и уточнений спросил в лоб:       — Кто дал наводку пойти туда?       Чонин угрюмо молчит. В голове гудит рой пчёл. Вспоминать, как его избили на «Голгофе» и по какой причине, совершенно не хотелось.       — Сам попался.       — Чонин, — в голосе Чана прорезается рык. — Мне нужно имя.       — Я там был случайно.       Чан со стоном запрокинул голову и растëр ладонями лицо. Чонин краем глаза наблюдал за ним, сжав губы. Опав в кресле, Чан долго и устало молчал. Когда наконец он поднял голову, Чонин вздрогнул, увидев на его лице совсем не то, что ожидал. Не было ни пытающего свирепого взгляда волчары-вожака, ни нахмуренных бровей, ни повелительного взгляда жёсткого «родителя», ни желваков из-за высшей степени раздражения. На Чонина смотрел тотально измученный девятнадцатилетний подросток, неспособный больше играть какие-либо роли. То, что дальше говорил Чан тихим хриплым голосом, глядя прямо в душу, соответствовало снятию всех масок, падению всех барьеров.       — Я не готов никого терять, Чонин. Раньше я почему-то не придавал значения тому, что кто-то может умереть. Ты вернул меня к осознанной жизни, показал, от чего я отказывался всё это время, от чего бежал. Я так хочу просто спокойной жизни. Раньше хотел контроля, хотел, чтобы меня ценили и уважали, и чтобы при этом у меня было на кого положиться. Но вместо этого моя жизнь стала полнейшим хаосом, а все, кто мне дорог — страдают. Дедушка с инфарктом в больнице… Ханна… еë первая влюблённость была в парня из банды — после забива он впал в кому и стал инвалидом. Сестра, естественно, считает меня виноватым и ненавидит. Я чувствовал себя совершенно бесполезным и одиноким в родной семье, хотел создать себе новую, но я не хотел никому причинять боль… — губы Чана задрожали, и он отвёл взгляд. — Я взял на себя слишком много ответственности, теперь у меня слишком много людей, о которых я беспокоюсь. И я больше не могу так. Если мне придётся пожертвовать бандой, придётся сделать шаг назад, я это сделаю. Я не могу больше рисковать никем. Поэтому, пожалуйста, Йени, скажи мне.       — Я понимаю, почему меня подставили. Они тоже боятся, Чан. Боятся, что ты их бросишь. И что семьи больше не будет.       — Но они должны понимать, что ты ни в чём не виноват. Банда распадается только из-за меня. Всё идёт закономерно. Мне нужно донести эту мысль до этого идиота, решившего пожертвовать тобой. Тогда от тебя отстанут.       — Разве отстанут? — Чонин неловко поднимает уголки губ. — Я хорошо подхожу на роль козла отпущения. И, мне кажется, в этом есть доля правды — если бы я не появился в банде, если бы не стал общаться с тобой…       — То навсегда лишил бы меня возможности вернуться к нормальной жизни, — с нажимом произнёс Чан, сжимая ладонью своё колено. — Чонин, я благодарен за то, что ты появился в моей жизни. Я не знал, как мне остановиться, я не знал чего хочу и за что мне цепляться. Теперь знаю, и поэтому могу распустить банду. Могу быть честным и сказать им правду. Рано или поздно они поймут — проблема не в каком-то козле отпущения или в ком-то из них. Проблема лишь в том, что их лидер изначально был фальшивкой.       — Чан, нет, ты никогда не был фальшивкой…       — Нет, был, Чонин, и ты прекрасно это понимаешь. Ты с самого начала заметил это. Хотел узнать кто я без маски? Что ж, всё просто — разочаровавший внук, плохой брат, вылетевший из вуза после первой сессии студент и просто никчёмный потерявшийся человек.       — Даже если так, ты не можешь отречься от всех своих достижений, — затараторил Чонин, вцепившись в одеяло. — Ты не разрушил всё, Чан: ты, как настоящий отец, вырастил целую семью из таких же заблудших подростков, ты дал им новые цели и ориентиры в жизни, благодаря тебе они не скатились совсем на дно.       — И теперь пора их отпустить, чтобы они обрели свободу и выбрали свой путь, освободившись от родительского гнезда. Им пора становиться на ноги, а мне — освободиться от лишнего груза и сосредоточиться на других важных мне вещах и людях. Пожалуйста, Чонин, просто позволь мне эту слабость. Я обещаю, тебе это никак не аукнется. Тебе больше ничего не грозит.       Чонин с последним сомнением посмотрел в покрасневшие, воспалённые глаза лидера, на его бледное осунувшееся лицо, мятую одежду, и сдался.       На тумбочке рядом с кроватью остались лежать апельсины, а на лбу тлел след от поцелуя, оставленного Чаном на прощание в благодарность.