Гордость нации

Последний приказ Виктор Николаевич Берендеев замер в своём кресле-троне, став изваянием из плоти и обречённой воли. Сообщение на потухшем мониторе выжгло в сознании чёрной кислотой. «В услугах вашей фирмы более не нуждаются». Безличная, канцелярская фраза, перечёркивающая десятилетия фанатичного служения. Его Орден, его плоть от плоти, его священная стая — для них всего лишь «фирма». Расходный материал в большой игре. Он, всегда видевший на два шага вперёд, предвидел и этот финал. Даже в своём волчьем идеализме бывший егерь оставался трезвым прагматиком: более крупные хищники всегда пожирают мелких. Сухие, цепкие пальцы, знавшие вес ружья и шершавость страниц фолиантов, без колебаний отстучали приказ. Одно-единственное слово. «Эвакуация». Оно унеслось в цифровую пустоту, как последний предсмертный вой вожака, бросающегося в схватку с охотниками, чтобы спасти хоть кого-то из своей стаи. Сколько братьев успеют получить, понять, раствориться в ночи было неизвестно, но шанс он обязан был дать. Мысленно Берендеев воззвал не к богу чужих религий, а к тёмным, древним силам, которые, как он верил, плели кровавую канву судьбы арийской расы. К силам, что сегодня от него отвернулись. Поднявшись с места, Магистр подошёл к сейфу, скрытому за суровым ликом Родзаевского. Щелчок кода, поворот ручки: на чёрном бархате внутри покоилась лаконичная стальная коробочка. Две ампулы. Цианистый калий. Быстрый, чистый, достойный выход истинного воина. Его не будут тащить по грязи, ломать на допросах, запирать в клетку. Он уйдёт по своей воле, как его кумир, сохранив непреклонность до самого конца. Последний раз ледяной взгляд скользнул по знамёнам, по безумным и гениальным ликам вождей и диктаторов, по рядам книг — целой вселенной, возведённой в четырёх стенах его избушки. Вселенной, обречённой на поругание. Берендеев взял ампулу, положил на коренной зуб. Лёгкий хруст. Горький, миндальный вкус затопи́л рот. Сначала — жгучий пожар, затем — стремительный, всепоглощающий лед, поднимающийся изнутри. Он успел опуститься в кресло, выпрямив позвоночник. Глаза, остекленевшие, но непокорённые, смотрели прямо на алое полотнище со свастикой, когда тьма окончательно поглотила сознание. Последним мысленным образом была волчица Ева, свободная и прекрасная в своём дремучем лесу. *** В квартире на Железнодорожной воздух был густым от запахов пороха, металлической крови и безнадёжности. Владимир спал тяжёлым, мёртвым сном, слишком усталого человека, когда Роберт, не смыкавший глаз, услышал резкий щелчок на компьютере. Всплывшее слово «Эвакуация» ударило по сознанию, как обухом, сердце юноши сжалось в ледяной ком. Он тормошил Владимира, голос срывался на истеричный шёпот от страха. Скинхэд вскочил с кровати, мгновенно отбросив остатки сна. Увидев роковое послание, его лицо, всегда напоминающее высеченную из гранита маску, стало землисто-серым. Одно слово — и для посвящённого в нём открывалась вся картина краха. — Собирайся! — прозвучало хрипло, но с той железной интонацией, что не терпела возражений. — Куда?.. — выдохнул Роберт, и в его вопросе звучал уже не страх, а предчувствие плохого конца. В ответ Владимир молча принялся за дело. Движения его были резкими, лишёнными суеты, отточенными годами действия. Спортивные сумки, в которые летели немногие вещи Роберта: поношенная одежда, потрёпанные тетради, пара книг. Каждый жест был частью чёткого, последнего алгоритма. — Ты меня выгоняешь? — сорвалось с губ юноши, по горячим щекам, предательски потекли слёзы. Это был ужас, потому что Юлиус его бросал, ужас перед окончательной, бесповоротной потерей самого света, который он нашёл в лице этого мрачного мужчины. Вместо слов Владимир схватил его, растерянного, и впился губами в губы. Поцелуй был похож на схватку, удушливую схватку, попыткой вобрать в себя душу другого, чтобы забрать с собой. Мужчина слизывал солёные дорожки с лица своего любимого мальчика, словно пытаясь запомнить этот вкус и забрать всю его боль, весь испуг. — Нет! — оторвавшись, прохрипел скинхэд, тяжело дыша. — Здесь всё кончено. Небезопасно. Роберт понял весь жуткий смысл этих слов. Холод проник в самое его нутро, пополз по позвоночнику. Затылок подолодел от ужаса. — А ты?.. – округлив глаза, прерывисто выдохнул юноша, цепляясь за одежду Штрайхера. — Буду встречать гостей, — кривая, безрадостная усмешка тронула губы Владимира. В ней читалась вся его горькая, волчья гордость обречённого зверя, попавшего в капкан. Волк, пропавший в капкан, пытается отгрызть свою лапу, чтобы спастись, борется до конца, а Штрайхер извлёк из ящика стола «Вальтер» Р38, чёрный, холодный, ухоженный. Металлический щелчок затвора прозвучал в тишине громче любого крика. Пистолет лёг на стол тяжёлым пятном. — А как же мы?.. Наша… — Роберт не мог выговорить слово «любовь». Оно застряло в горле комом, потому что в глазах Владимира он уже видел приговор. Не ему, а им обоим, всему, что было. Владимир снова притянул его, обнял с такой силой, что у Роберта хрустнули рёбра. Ещё один поцелуй. Короткий, как печать, словно последняя точка в их зарождающихся было отношениях. Не будет юга и домика. Ничего не будет. — Ты будешь жить! Ради меня, ради нашей памяти о нас! Обо всём этом…помни.. Эти скупые, вырванные из самой глубины его сердца, слова прозвучали как клятва на крови, словно священное завещание ему, Роберту. — Держи! — Владимир сунул ему в руки длинный тяжёлый свёрток в грубых кожаных ножнах. Парадный кинжал, орёл со свастикой на рукояти. Тот самый, что лежал среди реликвий как символ веры, которую теперь хоронили. — Спрячь. Намертво. И помни, помни каждый миг.. Толстая пачка купюр, все сбережения Владимира, и маленький тряпичный свёрток с твёрдыми предметами, реликвиями ушедшей славной эпохи, внутри оказались в кармане Роберта. Юноша ничего не понимал, послушно принимая бесценные дары. — Это всё, — сказал Владимир, глядя ему прямо в душу. — Живи, малыш! Уходи!!! Прошу.. Отчаянно.. Просяще. Роберт выскочил из подъезда, не оборачиваясь, он заставил себя не поднимать голову к тому окну на четвертом этаже. Один взгляд, и ноги откажутся слушаться, а идти было надо. Зачем? Зачем надо? Кому? Но таков был последний, беспрекословный приказ любимого человека. Его же собственные шаги отдавались в пустой от всякой мысли голове, заглушаемые воем приближающихся сирен. Огни сине-красных мигалок уже разрезали утреннюю осеннюю мглу. Бронированный автомобиль резко притормозил рядом. Лицо в форменном алом берете высунулось из окна, холодные, оценивающие глаза скользнули по фигуре юноши, задержались на смуглой коже, чёрных волосах, карих глазах. Чужой. Не цель. Не ариец. — Иди, иди, — буркнул сотрудник спецназа, отводя взгляд, и машина рванула дальше, к подъезду, который Роберт только что покинул. Юноша почти бежал, судорожно сжимая в кармане рукоять кинжала. Холод металла прожигал ткань, смешиваясь с ледяной пустотой внутри. Он был уже далеко, когда сзади донёсся искажённый расстоянием металлический голос мегафона, требующий открыть дверь. Потом — одинокий, чёткий хлопок. Не очередь, а именно одиночный выстрел. Пистолетный. Пауза. И ещё один. А потом наступила Тишина. Абсолютная, глухая, давящая. Такая, от которой звенит в ушах и останавливается время. Роберт шёл, не видя дороги, не чувствуя земли под ногами. Слёз не было, только эта вселенская, оглушающая тишина, въевшаяся в самое существо. И холод лезвия в кармане — последний подарок, последняя связь, вещественное доказательство того, что кошмар и счастье были реальны. Что была война, была любовь, страшная и прекрасная. И теперь ему предстояло нести эту память через всю оставшуюся, бесконечно длинную жизнь. Берт упал на колени, потом на живот, сгребая пальцами жухлую листву. Эта осень пахла смертью.