Гордость нации

Живой памятник Съемная квартирка, кое-какая снедь в холодильнике и воспоминания. Тяжкие, мучительные. Жить не хотелось. Сдохнуть бы! Почему сердце ещё бьётся? Зачем? Во сне Берт забывался, но проснувшись, фантомная боль сжирала его по кусочкам. Не хотелось вставать, есть, пить. А в училище поставили оценки автоматом, выдав диплом. Как же, родственник умер, последний. Роберту было плевать. Он еще больше похудел, потемнел лицом от горя. Память о тебе, как жвачка в волосах. И видимо, слишком глубоко в башке застряли корни. Холодно в аду, нечем дышать на небесах. Вселенной больше нет, но я о ней зачем-то помню... Доносится из-за стены. Соседи опять включили музыку на полную громкость, но именно эти строки заставляют вздрогнуть Берта. И правда.. Жвачка.. Сука, больно! Берт, вставая со старого дивана, подходит к окну. Погода будто для того, чтобы вздёрнуться, не иначе. Он знает, что будет делать, у него есть кинжал Штрайхера. *** Осенний ветер, острый и безразличный к чужому горю, траурно выл среди серых, гранитных надгробий, гнал по небу пепельные тучи. Кладбище было пустынно и безмолвно, только почерневшие от времени кресты да потрескавшиеся плиты хранили холодное спокойствие небытия. Среди них одна, ничем не приметная. Без фотографии, без эпитафии, лишь суровая строка: «Владимир Милюков». И два роковых числа, будто поставившие короткую, жестокую точку. Роберт снова стоял на коленях, на этот раз впиваясь пальцами уже не в листву, а в мёрзлую, колкую землю. Казалось, он пытался ощутить сквозь толщу почвы тепло того, кто навеки ушёл вниз. Всё тело юноши сотрясали то рыдания, то тихие, утробные спазмы горя, выворачивающие душу наизнанку. Он не сдерживался. Здесь, в царстве вечного покоя, стыд был неуместен, здесь плакали все, кто приходил прощаться и не мог проститься до конца. Память, коварная и безжалостная, пронзала сознание острыми вспышками. Грязный переулок, свинцовый взгляд, сменившийся недоумением, ключ, звеняще упавший перед ним на асфальт. Убежище в логове, пропахшем пивом, ненавистью и одиноким мужским потом. Хриплое «жри», когда на стол ставили тарелку с едой. Первая близость — яростная, болезненная, прекрасная, где грубые, исчерченные наколками руки и шершавые ладони вдруг становились невероятно бережными. Его поцелуи, обжигающие, как огонь и лёд, редкие слова, ценные, как скупая, нужная вода в пустыне. Последнее прикосновение, прощальный шёпот, похожий на приказ и мольбу, одновременно: «Живи. Ради меня». — Прости… мой скинхэд, — выдохнул Роберт, и голос сорвался в надрывный шёпот. — Ты приказал… но как? Как дышать, если в этом гребаном мире больше нет твоего голоса? Как смотреть на солнце, если оно не греет, не отражается в твоих глазах! Смотреть на них на всех, когда тебя нет! Все они – не ты! Не ты... Правая рука судорожно сжалась на рукояти кинжала, с которым он не расставался. Кожаные ножны были прикреплены к поясу, а рукоять прикрыта сверху свитером. Холодный металл имперского орла впивался в ладонь, напоминая о железной хватке того, кто вручил ему этот клинок. Обещание не умирать, последний дар. Лезвие медленно, почти невесомо, прикоснулось к тонкой, почти прозрачной коже на запястье, под которой пульсировали голубые вены. Холод сулил забвение, покой, воссоединение с ним... Роберт закрыл глаза, из последних сил вызывая в памяти дорогое сердцу лицо: жёсткий овал, смягчённый редкой, искренней улыбкой, пронзительные глаза, смотревшие на него без тени былой брезгливости ко всем «неарийцам». Ещё миг — и мучительная разлука закончится. Там, за гранью, нет расовых законов, нет войн и запретов. Там они будут просто Владимиром и Робертом. Навсегда. Внезапный звук такой живой, расколол ледяную скорлупу тишины. Тихое, жалобное поскуливание. Что-то маленькое, тёплое и влажное ткнулось в его окоченевшее колено. Роберт вздрогнул, веки распахнулись. Реальность ворвалась обратно резкая, неожиданная, наполненная иным смыслом. У его ног, съёжившись от холода и поджимая тонкую лапку, сидел щенок. Совсем крошечный. Шёрстка угольно-чёрная, но на груди, лапках и над смышлёными бровями горели рыжие подпалины, словно отсветы далёкого, тёплого костра. В острой мордочке и больших, пока что неловких ушах угадывалась благородная стать немецкой овчарки. Но сейчас это был просто ребёнок. Серо-голубые, бездонные глаза смотрели на юношу без тени страха — с бесконечным доверием и немым вопросом, от которого сжалось самое нутро. — Ты… чей? — прошептал Роберт, и собственный голос прозвучал чужим, разбитым. Он оглядел пустынные аллеи. Ни души. Только ветер да каменные стражи молчания. На кладбище не приходят с собаками. Откуда? Заблудился? Выбросили? Щенок, словно услышав вопрос, слабо вильнул хвостом-верёвочкой и снова ткнулся холодным носиком в его колено, требуя тепла, защиты, участия. Лёд в груди Роберта дрогнул и дал глубокую, болезненную трещину. Механически, повинуясь внезапному порыву, он опустил кинжал на гранитную плиту. Остриё уже не манило. Всё его существо, вся остаточная воля к жизни, оказались прикованы к этому дрожащему комочку бытия. — Замёрз… Голодный, да? — пальцы, только что сжимавшие смертоносную сталь, сами потянулись к щенку. Коснулись невероятно мягкой, пушистой шёрстки. Отозвалось живое, трепетное тепло, биение крошечного сердца. Он бережно, с неожиданной для себя нежностью поднял малыша, спрятал под толстую ткань куртки, прижал к тому месту, где когда-то искал защиты сам. Щенок вздохнул с облегчением, уткнувшись мордочкой в его шею. Юноша смотрел на это доверчивое создание, и в иссохшем от горя сердце что-то ёкнуло — знакомо и пронзительно, он вспомнил, как это сочувствовать. Тот самый инстинкт защитить, тот самый зов, что когда-то разбудил во Владимире-хищнике потребность защищать хрупкое и беззащитное. Медленно, очень медленно, Роберт поднял взгляд с тёплого комочка у своей груди на холодные буквы имени. И сквозь пелену слёз ему померещилось не упрёк, а… молчаливое одобрение. Та самая, чуть кривая, почти невидимая улыбка в глазах его скинхэда, которая появлялась, когда Роберт делал что-то действительно правильное. — Юлиус, — тихо, но очень чётко произнёс юноша, глядя в серо-голубые щенячьи глаза. — Я буду звать тебя Юлиус. Поднимая щенка с земли, Роберт обратил внимание, что это мальчик. Он взял с могильной плиты кинжал. Теперь тяжёлый клинок лежал в его ладони не как орудие отчаяния, а как символ памяти, клятва. Нить, связывающая прошлое с будущим. Засунув холодную сталь в ножны на поясе, Роберт снова посмотрел на камень, и на его мокром от слёз лице, искажённом болью и скорбью, впервые за долгие дни, зародилось что-то иное. Тень улыбки. Горькой, бесконечно печальной, но живой. — Я буду жить, — прозвучало твёрдо. Он сжал в одной руке рукоять кинжала, торчащую из ножен — память о погибшей любви, а другой крепче прижал к себе тёплое, дышащее существо — обещание жизни. Голос окреп, в нём зазвучала не только скорбь, но и решимость. — Ради тебя. Ради нашей любви. Ради памяти, которая теперь будет не камнем на сердце, а пусть и маленьким, но огнём. И ради тебя, малыш.. Щенок, будто поняв каждое слово, доверчиво лизнул юношу в подбородок. По-щенячьи восторженно, по-настоящему. Роберт сделал глубокий, прерывистый вдох, наполненный запахом осенней промозглой сырости, земли и новой, хрупкой надежды. Он встал с колен, ещё раз, прощаясь, коснулся ладонью холодного, могильного камня. Теперь у него был долг: не уйти вслед, а идти вперёд. Нести эту странную, уродливую, прекрасную и бесконечно сильную любовь, что спасла его дважды: сначала от физической гибели, а теперь от гибели души. С живым, тёплым, доверчивым «памятником» на руках, Роберт развернулся и пошёл прочь из царства смерти, в мир, где ему снова предстояло научиться жить.