Хочу…

      Хвала богам, мысли невозможно читать! Он обходил бы меня за версту, если бы знал что я хочу с ним сделать. Шарахался бы как ошпаренный, если бы видел те картины, которые иногда всплывают у меня в голове, когда он оказывается слишком близко.       О, Аши стал для меня наваждением. Навязчивой фантазией. Ходячим эротическим сном, что преследует каждый день и не даёт сосредоточиться на деле. Я просто не могу воспринимать его серьёзно – на каждое строгое «сеньорита Аверрис» ужасно хочется ответить «да, мой милый». Это началось после того случая в Нижнем. Раньше я видела в нём лишь безжизненную машину, робота, запрограммированного на следование регламенту и чтение морализаторских нотаций. Но в тот момент его желание стало обжигающим свидетельством его человечности. Признаться, в иной ситуации – если бы Карн не был разъярён до такой степени, что вот-вот пар из ушей повалит – я бы не смогла удержаться и не выдать того, как сильно хочу его поцеловать… Даже подумать не могла, что в служителе Магистериума, который застёгивает рубашку под самое горло и разговаривает фразами по формальному скрипту, может гореть такая безудержная страсть.       Ашриэль Карн – настоящий командир: хмурит брови, чеканит приказы, держит осанку как будто кол проглотил. Одним словом, внушает уважение… И всё это теперь выглядит до смешного наигранным после того, как я увидела его настоящего. О какой покорности может идти речь, когда он не смог совладать с собственным телом? Интересно, он только на меня так среагировал или Сайлену тоже доставалось? Наверное, мне стоит быть снисходительнее – как долго у него уже никого и ничего не было? А может поэтому он такой злюка? Должно быть тяжело сдерживаться, когда вокруг столько соблазнов. В конце концов тот самый притон, о котором он наплёл охраннику. Не оттого ли Аши вспомнил о нём так быстро – может уже и правда думал наведаться туда за «сладеньким». Хотя нет, этого педанта выгнали бы оттуда за требование предоставить ворох справок о здоровье…       Хотела бы я стать той, на кого обрушится его жажда, накопленная за годы целибата. На вид ему больше тридцати пяти. Опытный. Это хорошо, с желторотиками скучно: стесняются, ломаются, никакой фантазии! Ещё и сдуваются раньше времени. Другое дело этот киборг, который кромсает Ржавых будто каждый из них не дважды больше него. То был не бой, а смертоносный танец. Видишь, Аши, до чего ты меня довёл? Уже скатываюсь в лирику как изнеженная девица из Верхнего.       Я вижу, практически чувствую как трещит по швам его хвалёная магисте́рска выдержка. Теперь для меня нет ничего очевиднее этой едва уловимой натянутой дрожи в голосе, словно горло сковал спазм. Он всегда так разговаривал, но я списывала это на усталость или раздражение, которые уже стали его верными спутниками. Я помогла бы ему расслабиться. С удовольствием слушала бы как в его строгом и ровном голосе расцветают новые интонации: сперва недоумение, а может даже протест. Потом он замолчит в сомнении, будет бороться с собой, зная, что хочет и не в силах оттолкнуть. Его тяжёлое дыхание стало бы самым интимным признанием моей победы… до тех пор, пока он не позволит себе стонать. О, я сделаю всё, чтобы у него не осталось выбора. Аши не понадобится никакого досье, чтобы контролировать меня – пусть только перестанет контролировать свой голос и позволит им насладиться. Стоны тихие, громкие, рваные, протяжные, чистые, хриплые, надрывные, просящие, до дрожи искренние… Одного бы слова «сеньорита», сказанного с томным придыханием, было бы достаточно, чтобы довести меня до точки невозврата. Пусть только позволит услышать его во всей красе, и тогда можно с чистой совестью идти на смерть в лапы Разлома.       Да, выдержка Аши определённо его подводит. А он либо не понимает этого, либо предпочитает не замечать. Карн ведь не думает, что я не заметила как смело он втиснул конено меж моих бёдер? Это было вовсе не обязательно, чтобы удержать меня… Но я совру, если скажу, что мне не понравилось. Совру, если стану утверждать, что не хотела сжать его ногу в ответ, разбивая в дребезги его иллюзию контроля. Совру, если буду отрицать желание прильнуть к нему вплотную, лишь бы ощутить натиск его вожделения и увидеть как расширяются зрачки от обострившегося голода. Ашриэль был бы до ужаса разочарован, если бы узнал насколько неэффективным способом запугивания оказался вариант прижать меня к стене… Хуже было бы только решение душить. Вот бы Аши удивился, услышав вместо мольбы о пощаде восторженное «сильнее!»       Уверена, это далеко не всё, на что способны его руки. Мастерское владение оружием восхищает, но гораздо большее впечатление оставляет его привычка держать перо. Точнее, его длинные изящные пальцы, которые с дотошной аккуратностью выводят на пергаменте строки извилистым почерком. Именно в такие моменты возникает нестерпимое желание прижаться губами к тонкой коже на тыльной стороне ладоней, поцеловать костяшки, на которых наверняка остались белёсые шрамы – следы выживания в далёком прошлом. Облизать каждый палец, с наглым вызывающим намёком обхватывая фаланги губами, дразня подушечки, а после языком пересчитать линии на ладони. Чтобы потерял дар речи, чтобы поперхнулся дежурными словами возмущения, а скулы окрасились выразительным румянцем. И даже когда в его руках нет того безмерно дорогого пера с позолотой, Аши умудряется навести меня на грешные мысли одним лишь движением. Стоит ему одёрнуть манжеты на рукаве и я отвлекаюсь. Он делает это постоянно! И каждый раз одно и то же. Однажды Карн доиграется со своей педантичностью и я при всей команде сорву с него этот дурацкий выглаженный китель, чтобы провести языком по рельефным венам на запястьях.       Только лишь на запястьях? О, не-е-ет, каждый сантиметр его рук будет гореть под моими губами. Предплечья, бицепсы, чувствительный участочек в сгибе локтя… Жутко хочется искусать его всего, оставлять влажные следы, чувствовать солоноватый привкус горячей бархатной кожи и этот особенный запах, который есть только у него и от которого у меня ведёт сознание. Он всегда шлейфом тянется за Ашриэлем. Одеколон? Средство для стирки? Мыло, которым он пользуется? Не важно. Это мой личный афродизиак, вызывающий желание уткнуться носом в шею. Или зарыться в чёрные шелковистые волосы, словно кот в куст валерианы, и вдохнуть насколько хватит лёгких. Потом запустить в них руки, ощущая прохладное скольжение прядей между пальцев. Зачесать назад, чтобы они не закрывали светлые глаза, блестящие под полуприкрытыми веками. Ему приятно когда гладят голову, чуть царапают ногтями? О, да. Он будет до последнего скрывать как млеет от ласковых почёсываний, но если бы мог, то точно замурчал.       Всякий раз когда Аши улыбается, что-то внутри меня замирает. Насколько редки такие моменты, настолько же они и ценны. Его улыбка как цветение краснокнижного цветка. Как звездопад, что случается раз в тысячелетие, который приковывает взгляд и заставляет забыть обо всём кроме этих губ. Бледных, тонких, изящных, с обветренными трещинками и бо́льшую часть времени скривлённых от недовольства. Они манят. Манят, независимо от того слетают с них приказы, саркастичные колкости, требования поправить причёску или порывистое дыхание. Наверняка он крышесносно целуется… Боги, от одной лишь мысли о поцелуе с этим врединой подкашиваются ноги и пересыхает во рту! Я хочу его. До неприличия. До спутанных мыслей. До тянущей боли. Хочу. Кажется я уже научилась раздевать его глазами, выучила каждую пуговицу, каждый шнурок и замочек на одежде, потому что сотни раз представляла это действо в изголодавшемся воображении. Могла бы провернуть всё с закрытыми глазами, но как только Карн останется обнажённым – перестану даже моргать, чтобы не упустить ни одной детали и ни одного вздоха. Его тело… Аши совершил огромную ошибку, когда решил раздеться перед нашим пари. Какие бы тряпки он не надевал, теперь я вижу лишь то, как они обтягивают стройную фигуру. Каждая складочка, каждая сборка, каждый клочок изысканной материи – лишь обёртка для этого бриллианта и огромное пространство для фантазии. Не важно что это, практичный костюм для боя или мантия служителя: его одежда, его броня, символ его статуса я превращу в таран, который разрушит возведённую вокруг него клетку. Намотать на руку галстук, чтобы притянуть ближе, а после зубами оторвать пуговицы на белоснежной рубашке. Тот широкий пояс, что подчёркивает идеальную талию – мои руки будут обнимать Аши вместо него. Чёрным кожаным ремнём я перетяну его запястья и привяжу над головой, чтобы не смог помешать мне любоваться.       Я уже видела его без одежды и всё равно рассматривала бы с той жадностью, с которой бегун глотает воду после марафона. Ашриэль чертовски красив. Красив, горяч, притягателен… Да что уж, сексуален. Желание, пьянящее похлеще мулкара, не позволило бы ограничиться одним лишь «созерцанием прекрасного». Стальные плечи, точёная ключица, шея – мои поцелуи будут везде и Аши никуда не сможет от них деться. А может и не захочет. Это было бы высшим триумфом, наградой и наслаждением.       Я заставлю его извиваться, покрываться мурашками, задыхаться от напряжения, стонать от невыносимого удовольствия, которое он не может удержать в себе. Доведу до иступления, чтобы доказать, что он нуждается в этой частичке безумия; в том, чтобы иногда себя отпускать. Нуждается во мне. А я – в нём.       Хочу чувствовать как быстро бьётся жилка на его шее от моих касаний, когда я буду втягивать и прикусывать нежную кожу. Я не дам ему ни единого шанса остаться бесстрастным. Буду спускаться губами по груди к прессу, словно успокаивая подрагивающие мышцы, но на деле лишь сильнее распаляя его. Взгляд снизу вверх выбьет из Карна остатки показной надменности. – Смотри на меня, Аши. Я хочу чтобы ты видел, что я с тобой делаю.       Чем ниже поцелуи обжигают кожу, тем сильнее рвётся его дыхание, тем сильнее сжимаются кулаки. Дразнящее поглаживание рукой выбьет первый сдавленный стон, за который он будет злиться на себя – слишком откровенная реакция для этой простой ласки. Ашриэль неоправданно строг к себе с учётом такого долгого времени без близости. Поэтому я доведу его до состояния, когда мысли перестанут формулироваться в голове, сливаясь в одну сплошную потребность кончить. Возможно тогда он отпустит чёртов поводок. Клин клином, как говорится.       В какой момент сломается его гордость? Когда мои руки заденут самое сокровенное, чувствительную точку, от которой в наслаждении сводит живот и сжимаются зубы? Пусть покажет как ему хорошо, пусть направит своей ладонью, собственноручно разрушая образ праведника, для которого не существует удовольствия вне инструкций. Ради этого я даже постараюсь задвинуть мысли о другом применении этих аристократических пальцев. Например, каково ощутить их на себе. В благодарность или в наказание – меня устроил бы любой сценарий, ибо я знаю, что заслуживаю каждого из них. Или гордость отступит когда мой язык горячим скольжением заденет оголённые нервы? То, чему Аши сильнее всего будет противиться и чего будет отчаянно желать в тайне от самого себя. Его рука запутается в моих волосах, чтобы остановить, но, перестав подчиняться голосу разума, начнёт контролировать темп. О, да, милый. Сделай так, как тебе нравится! Но помни про наш уговор – я должна слышать как сильно тебе нравится. И услышу. Низкий, чуть хриплый грудной стон с надрывом, по которому понятно как сильно Аши пытался сдержаться. Он не сможет смотреть на меня. Не важно сколько обожания будет в моём взгляде, Карн увидит лишь упрёк своей слабости. Как донести ему, что его слабость – моё благословение? Я могу в красках представить его сведённые брови, покрасневшую кожу щёк, скулы, и даже его уши будут гореть. Ашриэль очарователен и прекрасен в своей уязвимости, не как служитель или учёный, а как мужчина. Возбуждённый мужчина. А может он окончательно сдастся когда я остановлюсь на самой грани? Покорится лишь разрывающему напряжению, от которого он сгорает изнутри? Тело выйдет из под контроля, жаждя разрядки: бёдра, мышцы пресса задрожат от приближающейся мучительной эйфории. Не будет ни приказов, ни правил, ни Разлома, ни «сеньориты». А будет только сорванный голос, блестящая от пота грудь и застывшая в глазах мольба: – Лирен… пожалуйста. Я прижму его бёдра, заставлю принять каждый требовательный толчок, каждое скольжение языка и пальцев, заставлю ощутить на самом глубоком уровне, чтобы оргазм накрыл Аши как можно сильнее. Бескомпромиссно. Оглушительно. Его тело выгнется дугой, и, сведя лопатки, Карн откинет голову с длинным рычащим стоном, от которого я сама едва не последую за ним. И буду рядом, пока дыхание и пульс выравниваются дольше, чем после какой-либо пробежки или поединка.       Я хочу не просто его. Я хочу стать причиной, по которой он не сможет мыслить трезво и держать в узде голос. Причиной, по которой он захочет послать к чертям все регламенты и отречётся от изживших себя принципов. И когда я вскрою эту табакерку и выпущу всех чертей – увижу всю мощь и глубину его страсти.