Сказки нового Безбашмака

— Ребята, а давайте я вам про Арину расскажу? — предложила Таня Неверова. Она сидела на диване, поджав под себя ногу, и медленно пила чай с мятой — тот самый, который Ира принесла ей, когда она перестала плакать. Её голос был тихим, но в нём чувствовалась какая-то странная, почти детская потребность поделиться тем, что она знала, что она видела, что она пережила. Игорь смотрел на неё и думал о том, как много людей несут в себе истории, которые никто не хочет слушать. Как много людей молчат, потому что боятся, что их правда никому не нужна. Таня не боялась. Или боялась, но говорила. Потому что больше не могла молчать. Потому что молчание душило её, как удавка, и она хотела наконец-то вздохнуть полной грудью. Он вспомнил, как сам молчал годами — о своих чувствах к Полине, о своей боли от предательства Алёны, о своих страхах, которые казались ему слишком ничтожными, чтобы о них говорить. А потом научился. И жизнь стала легче. Не идеальной, но легче. И он хотел, чтобы Таня тоже научилась. Потому что она заслужила право говорить. Как и все они. — Какую Арину? — не понял Игорь. Ему было непривычно слышать новые имена в связке с историей вокруг клонов и насаждением лесбиянства актрисам и гомосексуализма актёрам-мужчинам. Он отставил чашку с кофе и повернулся к Тане, при этом не переставая обнимать Полину. Её тепло, её дыхание, её присутствие — всё это было для него якорем, который держал его в реальности, не давая улететь в пустоту. Он думал о том, сколько ещё таких имён всплывёт. Сколько ещё правды, которую они не знали. Сколько ещё лжи, которую придётся разоблачать. Но сейчас, в этот момент, он хотел просто слушать. И принимать. И быть. Его пальцы машинально гладили плечо Полины, и этот жест успокаивал его, возвращал в настоящее, не давая утонуть в пучине новых откровений. — Арина Сорокина, бывшая, так скажем, жена Наташи, — пояснила Таня. — У них были очень тёплые отношения, но, когда Наташа разыгралась сильно, Ариша просто слилась от неё. Заблокировала везде, в соцсетях сидит под невидимкой, от незнакомых аккаунтов ничего не принимает. Таня сделала паузу, собираясь с мыслями. Её пальцы с силой сжимали кружку, побелевшие костяшки выдавали напряжение, которое она испытывала, возвращаясь в эти воспоминания. Игорь видел, как трудно ей говорить, и хотел сказать: «Тань, не надо, если больно», — но промолчал. Потому что знал: иногда надо переболеть. Переговорить. Пережить заново, чтобы наконец-то отпустить. Он сам через это проходил. С Алёной. С её предательством. С той ложью, в которой жил три года. И только когда он рассказал всё Полине, когда выплеснул свою боль словами, ему стало легче. Не сразу, но стало. И он надеялся, что Тане тоже станет. — Наташа их отношения воспринимала как лесбийский брак или типа того, — продолжила Таня почти шёпотом, как будто боялась, что Наташа может услышать, даже находясь за решёткой. — Даже кольца откуда-то достала какие-то, шампанского накупила столько, что обоссаться можно, если столько выпить. Даже в ВК семейное положение поставить хотела: «Замужем за Ариной Сорокиной». Таня замолчала, глядя в одну точку на стене, где за несколько мгновений до этого Игорь заметил маленького паучка, который плёл свою паутину, не обращая внимания на бурные человеческие страсти внизу. Игорь проследил за её взглядом и подумал: «Вот она, жизнь. Все мы плетём свои паутины. Кто-то — чтобы ловить. Кто-то — чтобы спасаться. Кто-то — чтобы просто быть. Паук не спрашивает, правильно ли он делает. Он просто делает. Как и мы. Когда перестаём бояться». — Для Наташи это было не просто увлечение, — сказала Таня, отводя взгляд от паука и возвращаясь к разговору. — Для неё это был настоящий брак. Со всеми вытекающими. С клятвами, с обещаниями, с планами на будущее. Она хотела детей. Хотела дом. Хотела, чтобы Арина была с ней всегда. Неделю, месяц, год, всю жизнь. Но Арина... Арина была другой. Она не хотела такого. Не хотела быть запертой в клетке, даже если клетка была золотой. Она хотела свободы. Хотела дышать. Хотела жить своей жизнью, а не чужой. И она ушла. Как птица, которой открыли дверцу клетки. И она улетела. И больше не вернулась. И правильно сделала. Она немного подумала и продолжила: — Арина сейчас вроде как работает с режиссёром Дементием Ананасовым в Кыргбекистане, с его легализовавшимся нижегородским коллегой Дмитрием Шадриным, который, желая очистить биографию, теперь работает здесь, в Ипинбасе. Арина — она хорошая. Она не такая, как Наташа. Она просто попала под её влияние. Поверила, что её любят. А потом поняла, что это не любовь, а клетка. И сбежала. Я рада, что у неё всё получилось. Что она нашла себя. Что она не сломалась. Что она живёт. По-настоящему. Без страха. Без лжи. Без масок. Как мы все теперь. Надеюсь. — Слушай, Тань... Я щас с Дмитрием Васильевичем свяжусь, мы в начале мая неплохо общались в соцсетях, когда его по УДО выпустили из Крестов питерских. Игорь набрал номер Шадрина. В трубке раздались длинные гудки — как будто кто-то на том конце не решался взять трубку, боялся, что это очередной журналист с очередным провокационным вопросом о его тёмном прошлом. Игорь знал, что Шадрин изменился. Что он вышел из тюрьмы другим человеком. Что он пытался искупить свою вину. И он уважал это. Потому что сам прошёл через искупление. Через боль. Через надежду. Через веру в то, что можно стать лучше, даже когда кажется, что всё потеряно. Наконец трубку сняли. — Дмитрий Васильевич, добрый день! Это Игорь Радаев, тот самый. Помните меня? Я бы хотел у вас уточнить, работали ли вы или Дементий Алексеевич когда-нибудь с Натальей Неверовой. По крайней мере, появлялась ли она в столице Кыргбекистана, Витальске, когда вы приезжали к Дементию Алексеевичу. Насколько я вижу из её соцсетей, про Витальск и дружественный Безбашмаку Кыргбекистан у неё нет ни единого упоминания. Голос Шадрина в трубке был спокойным, ровным, почти медитативным — как у человека, который прошёл через ад и вернулся, и теперь ничто не могло вывести его из равновесия. Он был похож на старого учителя, который видел много поколений учеников, много ошибок, много побед, и знал, что главное — не останавливаться. Игорь слушал его и вдруг поймал себя на мысли, что ему спокойно. Что этот голос, такой далёкий и такой близкий, успокаивает его, как когда-то успокаивал голос отца, когда Игорь был маленьким и боялся темноты. «Всё будет хорошо, сынок. Темнота — это просто отсутствие света. А свет всегда можно зажечь». И он зажигал. Снова и снова. Даже когда казалось, что лампочка перегорела навсегда. А она не перегорала. Просто нужно было чуть подождать. И верить. — Нет, Игорь, такой ни в одном архиве не числится, ни в одном реестре, — пошуршав какими-то бумагами, ответил Шадрин. — Ни одного упоминания. Про актрису Алёну Романенко... Ой, я забыл, я ж с такой не работал никогда! Голова, блин, дырявая! Мы не были знакомы никогда, хотя я много чего слышал. А в ваших кругах не появлялось информации об очистке реестров от неугодных режиссёров и актёров? Просто прошёл слух, что некую Наталью Неверову удаляют из всех реестров с сегодняшнего дня. Саша, моя дочь, твоя подруга, мне сообщала, что связывалась с этим человеком и что она странная. Дементий Алексеевич со странными не работает. Это типичный ананасовский стержень, я так скажу. Он, помимо докторской степени в режиссуре, ещё и отличный юрист уголовного права, поэтому любых персон, хоть сколько-нибудь напоминающих криминальные элементы, раскалывает враз. Если человек врёт, Ананасов это чувствует за версту. У него нюх, как у ищейки. И если он говорит «нет», значит, нет. Сомнений быть не может. Такие люди, как Неверова, для него — красная тряпка. Он их чует за километр. И никогда не подпускает к себе. Потому что знает: ложь заразна. Как вирус. Как чума. Как страх. — Кстати, Дмитрий Васильевич, насчёт Алёны Романенко... Та, с которой вы пытались работать, это не настоящая Алёна Романенко. Это был клон, созданный той самой Неверовой. Если будете в районе метро Восточная, заходите в геймерское и творческое антикафе Push Start на Афанасьевской площади, 17, мы вас во всё посвятим подробнее. А также у меня для вас есть сувенирная ручка с вечным чернильным стержнем. Если Арина Сорокина сейчас с вами, в чём я очень уверен, оберегайте её, как задницу ока, так сказать. Любить, блядь, холить и лелеять рекомендуется. Поставьте на неё антиоккультные чары как умеете. Амулетом каким-нибудь при наличии такового, например. Шадрин засмеялся — негромко, но искренне, так, как смеются люди, которые научились ценить каждый момент жизни, потому что знают, как быстро она может оборваться. Игорь представил его лицо — морщинистое, усталое, но с живыми, смеющимися глазами. Глазами человека, который видел смерть и жизнь, и выбрал жизнь. Глазами человека, который знал цену прощению и простил себя. Глазами человека, который наконец-то мог дышать полной грудью, не оглядываясь на прошлое, которое пыталось его задушить. — Самый лучший амулет — это узы брака, — сказал он. — У нас с Ариной Евгеньевной на днях свадьба намечается. Она что-то во мне нашла, несмотря на несколько сомнительную природу моих ранних фильмов. И меня это радует. И касательно Алёны... Я видел твой пост ВКонтакте про неё, твой крик души. Мне очень жаль, Игорь. Мне жаль, что ты попался на удочку чёрт знает кого. Мне жаль, что ты никогда уже не узнаешь настоящую Алёну Дмитриевну Романенко. Что ты не сможешь её полюбить из-за того, насколько запятнано теперь её имя. Но знаешь что? Может быть, это и к лучшему. Может быть, настоящая Алёна была совсем не такой, какой ты её себе представлял. Может быть, она была сложнее. Глубже. Интереснее. Может быть, она вообще не хотела, чтобы её любили. Может быть, она просто хотела, чтобы её оставили в покое. Мы никогда не узнаем. Но это не важно. Важно то, что ты жив. Что у тебя есть те, кто тебя любит. Что у тебя есть будущее. Не оглядывайся на прошлое, Игорь. Оно не стоит того. Оно — как мусор, который ты вынес из дома. Зачем возвращаться? Зачем перебирать? Зачем нюхать? Выбросил — и забыл. Иди дальше. Там — свет. Там — жизнь. Там — счастье. А здесь — только тени. Которые исчезают, как только ты поворачиваешься к ним спиной. Игорь повернулся к пришедшей несколько минут назад Полине Лесной и протянул руку: — Рыжуль, подай блокнотик, пожалуйста. Спасибо. Приняв у Полины синий блокнот с гравировкой и достав ручку с возможностью поменять цвет пасты в стержне, Игорь вернулся к разговору с Шадриным: — Дмитрий Васильевич, я давно хотел у вас спросить, но не знал, как. Объясните мне своё понимание словосочетания «настоящий актёр». Я хочу зарисовать портрет такового в виде скетча. У меня есть реальный прототип такового, за которым мне довелось понаблюдать буквально вчера. Когда Максим Рыбников показал мне, как этот человек играет и держится в кадре, мне захотелось увековечить образ этого человека в рисунке. Мне кажется, в этом человеке сидит дух настоящей Алёны Романенко, которую я не знал никогда. Зовут эту актрису Алина Дмитриевна Иваненко. Игорь начал водить ручкой по листку, слушая Шадрина. — Говорите, Дмитрий Васильевич. Его пальцы двигались уверенно, почти автоматически, как будто он рисовал не глядя, но он смотрел. Он видел перед собой Алину. Её глаза, её улыбку, её руки, которые жестикулировали, когда она говорила. Её голос, который он запомнил навсегда. Он рисовал её не как актрису, а как человека. Того, кто не играет, а живёт. Того, кто не врёт, а говорит правду. Того, кто не боится, а идёт вперёд. Он вспомнил, как вчера, когда они сидели в Push Start после съёмок, Алина сказала: «Игорь, я боюсь, что у меня не получится. Боюсь, что я буду хуже Алёны. Боюсь, что зрители не примут меня». А он ответил: «Алина, не бойся. Ты — не Алёна. Ты — лучше. Потому что ты — настоящая. А она — нет. И зритель это чувствует. Всегда. Даже если сам себе не признаётся. Он чувствует правду. И выбирает её». И сейчас, рисуя её портрет, он верил в это ещё сильнее. — Настоящий актёр, Игорь, — начал Шадрин, и в его голосе появилась та особая серьёзность, которая бывает у людей, когда они говорят о том, что для них свято, — это не тот, кто умеет плакать по команде или смеяться, когда нужно. Это не тот, кто заучивает текст и повторяет его с нужной интонацией. Настоящий актёр — это тот, кто забывает, что он актёр. Кто перестаёт контролировать. Кто перестаёт играть. Кто начинает жить. В кадре. На сцене. В любой секунде, когда на него направлена камера или когда на него смотрят из зала. Он не изображает эмоции — он их проживает. Он не делает вид, что ему больно — он чувствует боль. Он не притворяется, что любит — он любит. По-настоящему. И это — самое страшное и самое прекрасное, что есть в нашей профессии. Потому что, когда ты перестаёшь играть — ты становишься уязвимым. Ты открываешься. Ты показываешь зрителю свою душу. И зритель это чувствует. Всегда. Даже если не может объяснить словами. Он просто знает: это — правда. А это — нет. И он выбирает правду. Всегда. Игорь слушал и рисовал. Его рука не останавливалась. Он рисовал глаза Алины — большие, зелёные, с длинными ресницами, в которых читалась та самая глубина, которую он так ценил в людях. Он рисовал её улыбку — не широкую, не характерную для всех кинозвёзд, а чуть заметную, почти застенчивую, которая появлялась, когда она была счастлива. Он рисовал её волосы — длинные, тёмные, которые она заправляла за ухо, когда волновалась. И чем больше он рисовал, тем яснее понимал: он рисует не просто портрет. Он рисует свою надежду. Надежду на то, что есть ещё настоящие актёры. Надежду на то, что кино может быть правдой. Надежду на то, что ложь, которую он принимал за правду три года, наконец-то закончилась. И началось что-то новое. Чистое. Светлое. Настоящее. Он вдруг подумал о том, что этот рисунок — не просто набросок. Это свидетельство. Свидетельство того, что даже после самой долгой ночи наступает рассвет. Даже после самой страшной бури наступает тишина. Даже после самой горькой лжи можно найти правду. Нужно просто искать. И не сдаваться. — Отлично, спасибо, Дмитрий Васильевич. Всего доброго. Радаев положил трубку и посмотрел на рисунок. Алина смотрела на него с листа бумаги — живая, настоящая, дышащая. Он провёл пальцем по краю листа, чувствуя под подушечкой шероховатость бумаги, и подумал о том, как много людей прошло через его жизнь. Как много из них осталось. Как много ушло. Как много предало. Как много любило. И как мало из них были настоящими. Алина была настоящей. Полина — настоящей. Настя — настоящей. Надя — настоящей. Вика — настоящей. Алиса и Лариса — настоящими. Таня — настоящей. Даже Шадрин с его сомнительным прошлым был настоящим. Потому что он не врал. Потому что он не притворялся. Потому что он выбрал правду. И Игорь был благодарен судьбе за каждого из них. За каждый урок. За каждую боль. За каждую радость. Потому что все они сделали его тем, кто он есть. Тем, кто наконец-то нашёл себя. Тем, кто наконец-то нашёл свой дом. Он вспомнил, как несколько месяцев назад, сидя в своей квартире в Новосибирске, смотрел на пустые стены и думал: «Я никому не нужен. Я один. Я пропащий». А теперь он сидел здесь, окружённый людьми, которых любил и которые любили его, и понимал: он ошибался. Он был нужен. Он не был один. И он не был пропащим. Просто он не знал этого. Или не хотел знать. А теперь знал. И это знание грело его изнутри, как маленькая печка в холодную ночь. — Полюсик, — Игорь продемонстрировал рисунок Иващенко, — ну, как тебе наша Алина? Я вот вчера, пока мы смотрели, как она снимается, пришёл к одному выводу. Дух настоящей Алёны действительно трансплантировали Алине. Просто бесплотный дух — это... блядь, ну, нонсенс. Особенно когда это вот такой дух. В прекрасном теле — прекрасный дух. А вообще Карину, не случись этой херни с клоном Алёны и его рейдерским захватом роли, в «Девушке-судьбе» замечательно сыграла бы ты, зайка моя. Даже не зная тебя, в роли Карины Климовой в фильме я видел именно тебя почему-то. У моего любимого Полюсика самая красивая фигура, которую я когда-либо видел, самые красивые глазки... Я вижу в твоих глазках какую-то искренность, что ли. А ещё у тебя очень красивая попка, Полюсик. И грудь на уровне. Так и хочется потискать. Можно? Я так давно не чувствовал тактильно настоящую грудь, а не силикон или вату под декольте. Алис, сыграй что-нибудь романтическое. Ту тему к концовке ремейка «Девушки-судьбы», где Карина с Ульяной гуляют и целуются по-дружески. Fate Girl Stride я её обозвал, прямо во время просмотра первых съёмок с Алиной сочинил. Там такой страйд в темпе 124. Я когда показал тебе вечером, ты ещё ноты просила, помнишь? Я ещё тебе сказал, что вся новая музыка, которую я дописал к ремейку, — она про нео-Питер. Не знаю, насколько реально здесь, в Ипинбасе, снимать фильм про Питер, ведь изначально «Девушка-судьба» именно про Питер. Там ещё вариация есть на мелодию песни «татушек» Gomenasai. Полюсь, послушай ты особенно. Это же про твой родной город. И я знаю, что ты любишь «Тату», как и Алиса, поэтому использовал в мелодии вариацию. Эта музыка — как письмо из дома, которое ты не ждал, но получил. Как объятие, которое согревает, даже когда ты замёрз. Как надежда, которая говорит: «Всё будет хорошо. Ты не один. Ты вернёшься. И всё будет так, как ты мечтал». — Тискай сколько хочешь, Игорюнь, — Полина, изучая рисунок, прижалась к Игорю. — Я вся твоя. Мои сисечки хотят именно твоих прикосновений. Когда мою грудь трогала лже-Алёна в конце апреля-начале мая 2019, я чувствовала какое-то странное неприятие. Не знаю, почему. Наверное, потому, что я чувствовала — она не настоящая. Не живая. Не моя. Как будто трогала куклу. А с тобой всё по-другому. С тобой я чувствую себя живой. Настоящей. Любимой. Твои руки — они такие тёплые. Такие нежные. Такие живые. Я чувствую, как они дрожат, когда касаются меня. И эта дрожь — она не от страха. Она от счастья. Я знаю. Потому что я тоже дрожу. Каждый раз, когда ты ко мне прикасаешься. Каждый раз, когда ты смотришь на меня. Каждый раз, когда ты говоришь мне: «Я люблю тебя». И я верю. Потому что ты не врёшь. Ты никогда не врёшь. В этом твоя сила. И моя тоже. Полина обвила Игоря руками и поцеловала его в губы. Он закрыл глаза и почувствовал, что как будто бы куда-то улетает вместе с Иващенко. На каком-то рефлексе Игорь потянулся руками к груди Полины под блузкой и начал нежно мять её. Кожа Иващенко была тёплой, мягкой, живой — такой, по которой он так скучал. Не потому, что он был озабоченным, а потому, что он хотел чувствовать. По-настоящему. Не через экран, не через фото, не через слова. А здесь и сейчас. Кожа к коже. Сердце к сердцу. Душа к душе. Он вспомнил, как долго он ждал этого момента. Как много раз он представлял его в своих мечтах. И как реальность превзошла все его ожидания. Потому что в мечтах не было этого тепла. Этой дрожи. Этого ощущения, что ты — часть кого-то другого, что вы — одно целое. А здесь — было. Всё. И даже больше. Он чувствовал, как его сердце бьётся в унисон с её сердцем, и в этом ритме была музыка, которую он никогда не слышал, но знал наизусть. Музыка любви. Настоящей. Невыдуманной. Той, которую он искал всю жизнь. — Полюсик, я так счастлив... — выдыхал Игорь между поцелуями. — Я счастлив с тобой... Безумно счастлив... Как только я впервые тебя увидел, то сразу решил, что ты должна быть моей.  Помнишь тот день в «Международном»? Это было примерно 4 июля 2020. Ты сидела за соседним столиком, пила капучино и читала какую-то книгу. Я тогда подумал: «Какая красивая девушка. Жаль, что она не со мной». А потом ты подняла глаза и посмотрела на меня. И я понял: всё. Пропал. Навсегда. И вот мы здесь. Спустя столько лет. Спустя столько боли. Спустя столько лжи. И я держу тебя в руках. И ты — настоящая. Ты — живая. Ты — моя. И это — самое большое счастье, которое я когда-либо знал. — Я тоже счастлива, Игорёк, — прошептала Полина, не разрывая объятий. — Я так долго ждала этого момента. Так долго. Каждый день, когда я просыпалась, я думала: «Может быть, сегодня? Может быть, он позвонит? Может быть, он напишет? Может быть, он приедет?». А потом я перестала ждать. Потому что это было слишком больно. Потому что я думала, что ты не мой. Что ты — Алёнин. Что ты никогда не посмотришь на меня так, как смотрю на тебя я. И я смирилась. Я сказала себе: «Полина, хватит. Он не твой. Он никогда не будет твоим. Забудь». А теперь... теперь я не хочу забывать. Я хочу помнить каждую секунду. Каждый взгляд. Каждое прикосновение. Каждый поцелуй. Потому что это — моё счастье. Моё настоящее счастье. Которое я так долго искала. И наконец нашла. В тебе. Только в тебе. Они целовались, не замечая никого вокруг. Алиса села за пианино, стоявшее в углу зала, и её пальцы легко коснулись клавиш. Она закрыла глаза и начала играть ту самую мелодию — Fate Girl Stride. Музыка была нежной, светлой, почти прозрачной — как утренний туман над Невой, как первый снег, который падает на землю и покрывает её белым покрывалом, как надежда, которая не умирает, даже когда кажется, что всё потеряно. Лариса стояла рядом, положив руку на плечо Алисы, и слушала. В её глазах были слёзы — не от грусти, а от той странной, щемящей радости, которая бывает, когда слышишь что-то по-настоящему прекрасное. Что-то, что заставляет забыть обо всём на свете. Что-то, что говорит тебе: «Жизнь продолжается. И она прекрасна. Несмотря ни на что». Игорь слушал эту музыку и чувствовал, как она проникает в него, заполняет его, меняет его. Как будто он слышал её впервые. Хотя он сам её сочинил. И в этом было чудо — твоя музыка звучит так, будто ты не имеешь к ней никакого отношения, будто она — дар свыше, который тебе просто доверили. И ты должен быть достойным этого дара. И он был достоин. Потому что он делал её не для денег, не для славы, а для души. Для Полины. Для Алины. Для всех, кто верил.

***

На следующий день Игорь и Полина Иващенко снова были приглашены смотреть съёмки ремейка «Девушки-судьбы». Как сказал Максим, большинство сцен было снято, когда Алину ещё пробовали на роль Карины. На этот раз снимали финальную сцену примирения Карины и Ульяны и прогулку по набережной. Игорь приехал на площадку с новым чувством — не того напряжения, которое было вчера, когда он не знал, сможет ли Алина справиться, а спокойной уверенности, которая бывает, когда знаешь, что всё будет хорошо. Он видел Алину в гримёрной — она сидела перед зеркалом, и визажистка наносила ей лёгкий макияж, почти незаметный, только подчёркивающий её естественную красоту. Алина была спокойна. Она не перечитывала сценарий, не репетировала жесты, не шептала текст. Она просто сидела и смотрела в зеркало, и в её глазах была та самая глубина, которую Игорь так ценил в актёрах. «Она не играет, — подумал он. — Она живёт. И это — главное». Он вспомнил, как однажды, когда они с Максимом обсуждали кастинг, Максим сказал: «Игорь, найти актёра — это полдела. Найти того, кто будет жить в кадре — это искусство. Алина умеет жить. Она — художник. А не ремесленник. Это редкость. Это дар. Это то, за что люди платят деньги. Не за красивую картинку, а за правду». И Игорь соглашался. Потому что он сам, когда писал музыку, искал не правильные ноты, а правильные чувства. И когда находил — музыка становилась живой. Как Алина. Как Полина. Как все они. — Ага... — произнёс Игорь, изучая сценарий. — Карина и Ульяна были однокурсницами в СПбГУ на гуманитарке, но не знали друг о друге. Однако они рады, что познакомились. И клянутся быть вместе навсегда и «никогда не ссориться из-за Серёжи», после чего целуются по-дружески и обмениваются комплиментами и подарками. И там моя музыка с вариацией на тему Gomenasai «татушек» играет. Алин, Вик, вы готовы? Алин, если забудешь текст, посмотри на меня. Как только будете целоваться, сделайте это робко, как школьницы в аниме, которые учатся целоваться друг на друге. Нежно, неуверенно, как будто это — первый раз. Потому что для них это — первый раз. Первый раз, когда они — не соперницы, а подруги. Первый раз, когда они — не враги, а союзницы. Первый раз, когда они — не чужие, а свои. — Игорь, ты чё, режиссёр? — со смехом спросил Максим. — Я вроде не так видел эту сцену, чуть по-другому. Я думал, они более чувственные. Но знаешь... может, ты и прав. В этой робости есть что-то настоящее. Что-то, чего не хватало в оригинале. Там всё было слишком взрослым. Слишком уверенным. Слишком... наигранным. А здесь — первая робость, первый страх, первый поцелуй. Как у подростков, которые не знают, что делают, но знают, что хотят. Это — честнее. Это — живее. Это — лучше. Ты прав, Игорь. Сто раз прав. Иногда нужно смотреть на вещи не как режиссёр, а как зритель. Как человек. Который хочет верить. Который хочет чувствовать. Который хочет плакать и смеяться вместе с героями. И ты даёшь ему эту возможность. Спасибо. — Алин, когда Карина говорит: «Я вообще хотела учиться с тобой в одной группе», может, она скажет: «Я вообще хотела из 320-й перейти к вам в 350-ю, чтобы быть ближе к тебе»? — предложил Игорь. — И, типа, «потому что Серёжа меня бесил, каждое занятие приставал и лапал». Маш, — он повернулся к первой операторше, — в этот момент Вику крупным планом с офигевшим лицом. А потом на руки их. Ваня, — он махнул второму оператору, — когда сзади снимаешь, плавный зум и по спинам проход. Кать, — он кивнул девушке за прожекторами, — во время поцелуя мягкий жёлтый дай, типа божественного света, кругляшочком. В музыке я на поцелуй специально крещендо в форте сделал, так что поцелуй по грудь снимаем, свет входит резко. По грудь — восьмая камера. Поехали? — Поехали, — кивнул Рыбников. — Вить, хлопушка! — 92, дубль 1. Мотор! Камеры ожили. На мониторах появилось изображение — набережная, нарисованная, но нарисованная так искусно, что казалось, будто она настоящая. Нева, Исаакиевский собор на заднем плане, старинные здания с колоннами и лепниной. Игорь узнал эту декорацию — он сам предлагал её дизайн, когда обсуждал с Максимом, как должен выглядеть Питер в их фильме. Не гламурный, не открыточный, а живой, дышащий, настоящий. Со своей болью и своей красотой. Со своей историей и своим будущим. Как и они сами. Он вспомнил, как они спорили с Максимом: тот хотел сделать Питер «европейским», «красивым», «открыточным». А Игорь сказал: «Нет. Питер — это не открытка. Это город, который пережил блокаду. Это город, где на каждом углу — память о смерти. Это город, который не притворяется. Он просто есть. Такой, какой есть. И это — его сила». Максим тогда не согласился. А потом, когда увидел первые кадры, сказал: «Ты был прав. Питер не должен быть красивым. Он должен быть настоящим». Игорь улыбнулся, вспоминая этот разговор. Как много изменилось с тех пор. Как много он узнал о себе, о других, о жизни. И как много ему ещё предстояло узнать. Алина и Вика стояли у парапета, глядя на воду. Ветер трепал их волосы, и они не поправляли их — это было не нужно. Они были не моделями, а людьми. Живыми, настоящими, уставшими от борьбы, но не сломленными. Алина — в белом платье, которое подчеркивало её фигуру, но не кричало о ней. Вика — в лёгком сарафане, который делал её похожей на девушку из старой фотографии, которую нашли на чердаке и не могут понять, кто на ней. Игорь смотрел на них и не верил, что это те же самые люди, с которыми он пил кофе в Push Start. Здесь, в кадре, они были другими. Не лучше и не хуже — другими. Настоящими. Внутри своей истории. Внутри своей жизни. Внутри себя. Он вдруг подумал о том, что кино — это магия. Но не та, которая показывают фокусы, а та, которая заставляет верить. Верить, что эти люди — не актёры, а герои. Что эта набережная — не декорация, а реальность. Что эта история — не выдумка, а правда. И когда ты веришь — кино становится жизнью. А жизнь — кино. И нет между ними границы. Есть только чувство. Которое не обманывает. Которое не врёт. Которое просто есть. — Ульян, а я рада, что мы нормально познакомились, — начала Алина. — Я тебя знала только как начальницу Серёжи, с которой он мне изменил. Представляешь иронию? Он тебя крыл херами, а сам, как только представилась возможность, вильнул хвостом и ушёл к тебе. Скажи, Уль, он спал с тобой? — Да я бы ни в жизнь с таким, как он, даже трахаться не стала! — со смехом махнула рукой Вика. — Я с подчинёнными не трахаюсь, тем более. Он мне никогда не нравился. Я им пользовалась, как он пользовался тобой. Он думал, что он — охотник. А он был добычей. Всегда. Просто не знал этого. И теперь не узнает. Потому что ему всё равно. Потому что такие, как он, никогда не понимают, что их используют. Они думают, что они — вершина. А они — просто ступенька. Которую перешагивают и идут дальше. И знаешь, Карин, я рада, что ты пришла. Рада, что мы поговорили. Рада, что ты не держишь зла. Потому что злость — это яд. Который мы пьём сами, а надеемся, что умрёт тот, на кого мы злимся. Глупо. Правда? Глупо и бессмысленно. — Алин, позу! — тихо подсказал Игорь. Алина чуть повернулась, подставляя лицо свету. Вика сделала то же самое. Они смотрели друг на друга, и в их взглядах было столько, сколько нельзя было выразить словами. Понимание. Принятие. Прощение. И что-то ещё — нежность, которая рождается не из страсти, а из боли, которую они разделили на двоих. Из лжи, которую они пережили. Из правды, которую они нашли. Вместе. Игорь смотрел на монитор и чувствовал, как по его телу пробегают мурашки. Он вспомнил, как вчера Алина сказала ему: «Игорь, я не знаю, смогу ли я. Я боюсь. Я боюсь, что не получится». А он ответил: «Получится. Потому что ты — настоящая. Потому что ты — не играешь. Потому что ты — живёшь. И это — твоя сила. Твоя магия. Твоя правда». И сейчас он видел, что был прав. Алина не играла. Она жила. Каждой секундой. Каждым словом. Каждым взглядом. И Вика тоже. И от этого зрелища у него перехватывало дыхание. Потому что он видел не фильм. Он видел жизнь. Которую они создавали. Которую они проживали. Которую они дарили зрителю. И это было прекрасно. Это было то, ради чего стоило снимать кино. Ради чего стоило писать музыку. Ради чего стоило жить. — Ульян, а знаешь, я ведь хотела перевестись в твою группу, — сказала Алина, и её голос стал тише, почти шёпотом. — На первом курсе. Я вообще хотела из 320-й перейти к вам в 350-ю, чтобы быть ближе к тебе. Потому что Серёжа меня бесил, каждое занятие приставал и лапал. А я смотрела на тебя и думала: «Вот с кем бы я хотела учиться. Вот с кем бы я хотела дружить. Вот с кем бы я хотела...» — она замолчала, не договорив, но Вика поняла. Восьмая камера взяла актрис крупным планом. Игорь видел, как Вика замерла, как её глаза расширились, как она пыталась осмыслить то, что сказала Алина. Её лицо было удивлённым — не по сценарию, а по-настоящему. Потому что она не ожидала этих слов. Потому что они были искренними. Потому что они были правдой. Игорь затаил дыхание, боясь, что Вика сейчас заплачет, и это разрушит кадр, сделает его слишком откровенным, слишком уязвимым. Но Максим, сидевший рядом, шепнул: — Не бойся. Слёзы — это хорошо. Это — то, что нужно. Это — живая реакция. Это — правда. Пусть плачет. Пусть чувствует. Пусть будет настоящей. И Игорь не стал ничего говорить. Он просто смотрел и верил. — Правда? — Вика посмотрела на Алину с удивлением, и в её глазах мелькнуло что-то тёплое, почти детское. — Правда, что ты хотела быть ближе ко мне? Не к Серёже, не к другим, а именно ко мне? Почему? Я же была... я была никем. Просто девушкой, которая училась. Которая не выделялась. Которая была как все. Я не была звездой. Не была красавицей. Не была отличницей. Я была... я была просто Ульяной. Которая боялась темноты. Которая плакала по ночам. Которая хотела, чтобы её кто-то обнял и сказал: «Всё будет хорошо». Ты хотела быть ближе к такой? К такой, как я? Почему? — Потому что ты была другой, — просто ответила Алина. — В тебе не было фальши. Ты не притворялась. Ты не играла. Ты просто была. И я хотела быть рядом с тобой. Просто быть. Не соперничать, не доказывать, не бороться. А просто — дышать одним воздухом. Смотреть в одном направлении. Жить одной жизнью. Но я не решилась. Побоялась. Подумала: «А вдруг она не захочет? А вдруг она подумает, что я странная? А вдруг она посмеётся?». И я осталась в своей группе. И жалела об этом три года. Три долгих года. Каждый день. Каждую минуту. Каждую секунду. — А теперь? — спросила Вика, и её голос дрогнул. — Теперь ты решилась? — Теперь — да, — ответила Алина и протянула руку. — Теперь — я здесь. С тобой. И я не хочу больше ждать. Я не хочу больше бояться. Я хочу быть твоей подругой. Твоей сестрой. Твоей семьёй. Если ты, конечно, захочешь. Вика взяла её руку, и их пальцы переплелись. Она смотрела на Алину, и в её глазах стояли слёзы — не от грусти, а от той странной, щемящей радости, которая бывает, когда находишь то, что искал всю жизнь, но боялся назвать. Она вдруг подумала о том, как много лет ей не хватало этого — простого человеческого тепла, нежности, понимания. И сейчас, когда Алина держала её за руку, она понимала, что нашла то, что искала. Не просто подругу, а сестру. Не просто союзницу, а семью. Не просто человека, а часть себя. Которой ей так не хватало. И она сжала её руку крепче, как будто боялась, что Алина исчезнет, как исчезало всё в её жизни. Но Алина не исчезала. Она была здесь. Настоящая. Живая. Тёплая. И это было — счастье. — Хочу, — прошептала Вика. — Очень хочу, Карин. Спасибо тебе. За этот день. За этот разговор. Я никогда не забуду. Ты — моя сестра. Моя подруга. Моя семья. Навсегда. Игорь подал знак операторам. Ваня, второй оператор, начал плавный зум, проходя камерой по спинам девушек. Катя зажгла мягкий жёлтый свет — кругляшочком, как просил Игорь, и этот свет упал на лица Алины и Вики, делая их похожими на святых с византийских икон. В музыке — Игорь слышал её в голове, хотя она ещё не была наложена на плёнку — в этот момент должно было начаться крещендо. И оно началось. Не в звуке, а в кадре. В том, как Алина и Вика смотрели друг на друга. В том, как их руки сжимались в ответном пожатии. В том, как они улыбались — невесомо, почти нереально. Игорь почувствовал, как его сердце замерло, а потом забилось чаще, как у колибри. Он знал, что сейчас произойдёт. И боялся. И ждал. И надеялся. И верил. Девушки обнялись, и Алина поцеловала Вику в щёку — легко, почти невесомо, как целуют сестру, как целуют друга, как целуют того, кто стал родным не по крови, а по духу. Вика улыбнулась и поцеловала её в ответ. Их губы встретились, и этот поцелуй был долгим, нежным, почти музыкальным — как финальный аккорд, который ставит точку в долгой истории. Или многоточие, которое говорит: «Продолжение следует». Потому что их история только начиналась. История дружбы, которая была сильнее любой лжи. История любви, которая не нуждалась в названиях. История жизни, которая продолжалась, несмотря ни на что. Игорь смотрел на них и чувствовал, как слёзы наворачиваются на глаза. Не от грусти, а от той странной, щемящей радости, которая бывает, когда видишь что-то по-настоящему прекрасное. Что-то, что заставляет забыть обо всём на свете. Что-то, что говорит тебе: «Жизнь — это любовь. А любовь — это жизнь. И нет ничего важнее». Восьмая камера сняла актрис по грудь. Свет вошёл резко — как и просил Игорь. И в этом свете, в этом поцелуе, в этом мгновении было что-то такое, от чего у всех, кто смотрел на мониторы, перехватило дыхание. Максим замер, боясь пошевелиться. Ассистенты, которые видели сотни дублей, сотни актёров, сотни сцен, смотрели на экран и не могли вымолвить ни слова. Операторша Маша вытерла слезу, упавшую на её блузку, и прошептала: — Боже, какая красота... — Кать, отъезд, и... — продолжил подсказывать операторше Кате Звягинцевой Игорь. — Стоп! Всё. Камеры и экраны погасли, выключились прожекторы. Максим зааплодировал. Следом захлопала вся съёмочная группа. Операторы, осветители, звукорежиссёр, ассистенты — все, кто был в павильоне, хлопали, улыбались, вытирали слёзы. Это была не просто овация. Это было признание. Признание того, что они только что увидели нечто особенное. Нечто, что случается раз в жизни. Нечто, что нельзя повторить. Нечто, что останется в памяти навсегда. Игорь сжимал руку Полины и чувствовал, как его сердце наполняется чем-то тёплым, светлым, таким, что он не мог назвать, но знал — это счастье. Счастье быть здесь, с этими людьми, в этом городе, в этот вечер, когда всё позади и когда впереди — целая жизнь, полная музыки, песен и надежды. — Игорь, ты жжёшь! — воскликнул Рыбников. — У тебя есть что-то режиссёрское. Ты с этими подсказками похож на... Я не знаю... На Феллини в смеси с Тарантино! И поцелуй этот... Как у «Тату» в клипе «Я сошла с ума»! Тот же свет, та же нежность, та же робость, которая делает сцену не пошлой, а... святой, что ли. Как будто мы подглядываем за чем-то сокровенным, за чем-то, что не предназначено для чужих глаз. И это — самое ценное. Это — то, что зритель запомнит. То, что заставит его вернуться к этому фильму снова и снова. Не ради сюжета, а ради этого момента. Ради этой правды. Ради этой любви. Спасибо тебе, Игорь. За эту сцену. За эту музыку. За этот день. Ты — гений. Настоящий. Непризнанный, может быть, но настоящий. И я рад, что мы работаем вместе. Что ты — часть этого фильма. Что ты — часть моей жизни. Спасибо. — Да ладно, Макс, — смущённо улыбнулся Игорь. — Я просто... я просто хотел, чтобы эта сцена была настоящей. Не как в оригинале, где всё было наиграно, фальшиво, по-кукольному. А как в жизни. Как у нас. Как у всех, кто когда-то боялся, но перестал. Кто сомневался, но решился. Кто ждал, но дождался. Это — не режиссура. Это — просто... жизнь. Которую я наконец-то научился видеть. Которую наконец-то научился чувствовать. Которой наконец-то научился жить. Не по сценарию, не по чужой указке, а по-своему. По-настоящему. Он подошёл к Алине, обнял её, чмокнул в макушку и прошептал на ухо: — Алинчик, умничка. Пошли с нами в Push Start? Я тебя с нашими познакомлю. Ты должна их увидеть. Ты должна почувствовать эту атмосферу. Ты должна понять, что мы — не просто компания. Мы — семья. И мы рады каждому, кто настоящий. А ты — настоящая. Я это чувствую. И они почувствуют. Обязательно. Так что собирайся. Нас ждут. Алина улыбнулась, кивнула и взяла его за руку. Игорь почувствовал, как её пальцы сжимают его ладонь, и в этом пожатии было столько доверия, столько благодарности, столько надежды, что у него перехватило дыхание. Он вдруг подумал о том, как много людей прошло через его жизнь. Как много из них осталось. Как много ушло. Как много предало. Как много любило. И как мало из них были настоящими. Алина была настоящей. И он был рад, что она теперь с ними. Что она теперь — часть его истории. Что она теперь — часть их семьи. Он подумал о том, как много лет он искал это чувство — принадлежности, общности, дома. И нашёл. Не в одном человеке, а во многих. Не в одном месте, а в себе. И это было лучшее открытие в его жизни. — Ну что, команда, — сказал он, беря за руку Полину и обводя взглядом павильон. — Съёмки закончены. Все свободны. Но те, кто хочет продолжить вечер в хорошей компании — милости просим в Push Start. Кофе, чай, печенье, разговоры о жизни и музыке. И никаких клонов. Обещаю. Только правда. Только любовь. Только жизнь. Настоящая. Не выдуманная. И точка. Кто со мной? И все, кто был в павильоне, подняли руки. Операторы, осветители, гримёры, костюмеры — все, кто ещё минуту назад был занят своим делом, теперь смотрели на Игоря и улыбались. Они не знали, что ждёт их в этом антикафе, но они знали, что хотят быть там. Потому что Игорь был прав: жизнь — это не только работа. Это ещё и моменты, которые остаются в памяти навсегда. И этот вечер обещал быть именно таким. Игорь посмотрел на Полину, на её улыбку, на её глаза, в которых больше не было страха, и понял: всё будет хорошо. Теперь — точно. Потому что они вместе. Потому что они — семья. Потому что они — дома.