Сказки нового Безбашмака

Уже за столиком в VIP-зоне Push Start Игорь сидел, одной рукой обнимая Алину, а другой Полину, и его лицо показывало смесь блаженства и какого-то глубинного, выстраданного удовлетворения. Он смотрел на двух девушек, которые стали для него символом всего самого светлого, что осталось после долгой битвы с тьмой, и чувствовал, как внутри разливается покой — тот самый, которого ему так не хватало все эти годы. Алина была для него воплощением искусства, чистого, незамутнённого, того самого, ради которого он когда-то начал писать музыку. А Полина — воплощением любви, настоящей, невыдуманной, той, которую он искал три мучительных года, перебирая одну фальшивку за другой, и наконец нашёл. И сейчас, когда они сидели рядом, он чувствовал, как его сердце наполняется чем-то таким, что не поддавалось описанию. Не счастье — это было слишком простое слово. Не радость — она слишком быстротечна. А что-то более глубокое, более прочное, более вечное. Как будто он наконец-то встал на твёрдую землю после долгого плавания по бурному морю. И эта земля была его домом. — Как показывает оккультная практика, — заговорил из-за третьего углового столика Пётр Венков, протирая замшевой тряпочкой линзу своего портативного анализатора, — хорошие духовные качества человека в некоторых клонах оного могут искажаться. С Алиной Дмитриевной это не сработало. Дух Алёны Романенко передал всё хорошее, что было у реальной Алёны, ей. Проведя детальный анализ эктоплазменного состава духа, мы с Евгением пришли к выводу, что настоящая Алёна Романенко живёт в теле своей бывшей одногруппницы, Алины Иваненко. Духу было некуда приткнуться после того, как Наталья Неверова убила тело Алёны дистанционно. Пётр замолчал, и в зале повисла та особенная, наполненная смыслом тишина, когда слова ещё висят в воздухе, а каждый из сидящих уже примеривает их к себе. Игорь смотрел на Алину, и в его голове проносились обрывки прошлого. Вот он впервые видит её на съемочной площадке — испуганную, зажатую, но с таким знакомым, до боли знакомым огнем в глазах. Он не мог тогда понять, что его так тянет к ней, почему её голос кажется ему музыкой, которую он когда-то слышал. А теперь все встало на свои места. Это была Алёна. Настоящая. Не та, что лгала и предавала, а та, что жила в своих мечтах, в своей музыке, в своей душе. И когда её тело убили, душа не захотела уходить. Она нашла новый дом. В той, кто смогла её принять. И он был благодарен Алине за это — за то, что она не испугалась, не сломалась, а стала чем-то большим. Чем-то, что соединило прошлое и настоящее в одну неразрывную нить. — Пиздец, на хуй, бля... — прошептала Полина Романенко, округлив глаза и машинально сжав руку Макса Череповского. Её голос дрожал, и в нём слышалось не столько удивление, сколько застарелая, ни на секунду не утихавшая боль. Боль сестры, которая потеряла самого близкого человека и только сейчас, спустя столько лет, поняла, что даже не знала её по-настоящему. — Пётр Дмитриевич, а воссоздать оригинальное тело Алёны возможно? Я знаю, что это звучит как бред сумасшедшего. Но вы поймите, она — моя сестра. Всё детство мы делили одну комнату, одни игрушки, одни секреты. А потом... потом я видела, как она меняется. Я думала, это переходный возраст, дурное влияние. А это была не она. Я годами ненавидела фальшивку, думая, что ненавижу сестру. И теперь знать, что настоящая Алёна, возможно, скиталась неприкаянной... Я должна хотя бы верить, что есть способ всё исправить, понимаете? Я должна верить, что могу сказать ей те слова, которые не сказала тогда. Что могу попросить прощения за то, что не распознала подмену. За то, что не спасла. За то, что отвернулась, когда она нуждалась во мне больше всего. — Полин, пожалуйста, не неси херню, — подстегнул Полину улыбающийся Череп, но его улыбка была не шутливой, а мягкой, полной сочувствия. Он, как музыкант, прекрасно знал, что такое тосковать по утраченной гармонии, по ноте, которую уже никогда не взять. — Такое в антиоккультных организациях не практикуют. Даже если из какого-нибудь ребра или ещё какого говна тело слепишь, всё равно будет не оригинал. Это как реплика моей Музимы. Ну, Элгита которая. Хоть ты ей оригинальное тремоло поставь, хоть шильдик на башку наклей. Звук будет похож, но души в нём не будет. Понимаешь? А душа Алёны... она уже нашла свой дом. И это — лучшее, что могло с ней случиться. Не воскрешение, а продолжение. Не возвращение, а преображение. Покой, которого она заслуживает. Ох, чептэк тырды! (Ох, ёбаный в рот!) Макс испуганно расширил глаза, указывая куда-то сзади Игоря. Его рука, всё ещё держащая стакан с соком, заметно дрогнула, и на стол упало несколько капель. В его взгляде, устремленном в угол зала, читался не просто испуг, а какой-то первобытный, животный ужас, который бывает, когда сталкиваешься с чем-то, что разум отказывается объяснять. Ужас, который он не испытывал даже тогда, когда Провалов угрожал уничтожить группу, даже когда на концерте загорелась аппаратура и всё пошло коту под хвост. Это был другой страх — иррациональный, холодный, проникающий в самые кости. — Игорёк, там... Там это... Хуйня какая-то... Мерцает, как портал... Я такое только в играх типа Portal, Bioshock и Mass Effect видел. Или в страшных снах. Оно как будто... живое. Дышит. Смотрит на нас. Я не знаю, что это, но мне это не нравится. Мне это очень не нравится. — Чего, бля? — Игорь повернулся и, приглядевшись к странному ореолу на стене, замер. На стене, прямо рядом за спинкой, пульсировало пятно густого, неестественно-зелёного цвета. Оно не было статичным — оно переливалось, растягивалось, словно гигантская амёба, пытающаяся просочиться в их реальность. От него исходил слабый, едва уловимый запах — химический, синтетический, с примесью чего-то органического, как от старых тряпок, которые долго лежали в сыром подвале. Запах разложения, но не физического, а какого-то другого — разложения души, разложения правды, разложения всего, что было настоящим. Игорь выдохнул, чувствуя, как в груди поднимается знакомая холодная волна азарта, смешанного с брезгливостью. Он уже видел такое. В лаборатории Горынина, когда они с Петром и Евгением обыскивали подвал. Там, в банках с мутной жидкостью, пульсировали такие же зелёные сгустки — остатки неудавшихся клонов, отходы оккультного производства, мерзость, которую невозможно описать словами. И вот теперь эта мерзость просочилась сюда, в Push Start, в их убежище, в их дом. И от этого Игорю стало не страшно, а мерзко. Как будто кто-то испачкал грязью чистую скатерть. И он знал, что должен её отстирать. — Ух ты, ёбаный свет... Мне это кажется довольно знакомым... Ща... Слушай, Анфиса! — обратился он к голосовому помощнику в телефоне. — Как называется ореольный концентрат светло-зелёного цвета явно неэктоплазменного происхождения? Это похоже на некую синтетику. Типа синтоловой жидкой эмали, что ли. Консистенция — как у разогретой нутеллы. И запах такой же... аппетитный, только не шоколадный, а как будто кто-то в эту нутеллу наблевал. — По имеющимся у меня данным, это нейропластический концентрат, — ответил голосовой помощник металлическим, безэмоциональным голосом. — Это его жидкая версия. Официальное химическое наименование NPC-1176A. Как ваш любимый аналоговый компрессор. Проще говоря, жидкий аналог нейропластоконцентрата. Вязкая субстанция, используемая для создания и поддержания физической оболочки биомагических клонов. При контакте с органическими тканями хозяина образует устойчивую нейронную связь, позволяющую дистанционно управлять клоном. При попадании на открытые поверхности разлагается в течение трёх-пяти минут, если не вступит в реакцию с органическим материалом. Рекомендуется немедленная утилизация. Способ утилизации — механическое удаление с последующей химической нейтрализацией. Не вдыхать. Не глотать. Избегать попадания на слизистые оболочки. — С-с-сука, — усмехнулся Игорь, проводя пальцем по светящейся жидкости. Она была теплой, почти горячей, и на ощупь действительно напоминала шоколадную пасту, которую только что достали из микроволновки. Игорь поднес палец к глазам, и в светящейся капле, повисшей на коже, отразился весь зал — искаженный, перевернутый, словно в кривом зеркале. Но в этом отражении было что-то ещё — смутные тени, отголоски чужой боли, эхо прерванных жизней. Как будто нейропласт хранил в себе память о всех, кого он поработил. И от этого зрелища у Игоря пробежали мурашки по спине. Не от страха — от омерзения. — Она растягивается, как шоколадная паста, ребят. Но вроде не опасная. Я, кажется, такую видел. Это что-то типа оболочки всяких манекенов в ТЦ. Типа той же пластмассы. И есть версия одна... Горынин и Неверова накачивали клонов нейропластом, поэтому изнутри с ними бороться было чуть сложнее. Но при применении уже знакомого вам заклинания нейропласт размазывается и растворяется ко всем хренам. Так, тихо, блядь! Он достал из кармана ватную палочку, которой ковырялся в забитом динамике телефона Полины Иващенко, и счистил остатки нейропласта со стены в одно точное, почти хирургическое движение. Жидкость послушно стекла на палочку, сворачиваясь в маленькую, блестящую каплю, похожую на ртуть. Игорь поднёс её к глазам, и в ней, как в капле воды, он увидел не только отражение зала, но и что-то ещё — смутные тени прошлого, отголоски чужой боли, эхо прерванных жизней. Но в этом отражении было что-то от старых фотографий, от воспоминаний, от снов, которые снятся и забываются, оставляя после себя только чувство — тепло и свет. Ощущение, что даже самая темная магия бессильна перед чистотой человеческого духа. Что никакой нейропласт, никакой Горынин, никакая Неверова не смогут уничтожить то, что они построили здесь, в этом зале, в этом городе, в этой жизни. Дружбу. Любовь. Правду. И это знание грело его изнутри, как маленькая печка в холодную ночь. — Химический состав этой штуки вызывал у меня довольно много вопросов, — продолжил Игорь, откладывая ватную палочку на пепельницу, — но сейчас всё довольно очевидно. Это эти самые... Алканоиды нитрата натрия, я ебал. При нанесении на ватную палочку жидкость расщепляется, теряя свои свойства окончательно. О как! Из-за расщепляющейся жидкости внутри клонов было легко расщепить. И на закуску ловите свежие выводы. А что, если я вам скажу, что Константин Горынин и Наталья Неверова — родственники? Натаха — двоюродная сестра Змея Горыныча. Собственно, работают вместе с 2016 года. Та самая сладкая парочка, семейный подряд. Таня до последнего об этом не знала. Вот, Танюх, живи теперь с этим. Таня, сидевшая в углу и до этого молча наблюдавшая за происходящим, вздрогнула, когда Игорь произнёс её имя. Она поднесла к губам кружку с давно остывшим чаем, но так и не сделала глоток. В её глазах, устремленных на Игоря, была странная смесь благодарности и глубочайшей, неизбывной боли. Боли от осознания того, что её родная сестра была настоящим чудовищем, а она, Таня, любила её, не зная всей правды. Теперь эта правда вышла наружу, и жить с ней было почти невыносимо. Но Игорь, глядя на неё, чуть заметно кивнул — без осуждения, без жалости, а с пониманием. Он знал, каково это — любить того, кто оказался монстром. Он сам любил лже-Алёну. Он сам верил её обещаниям. И только когда правда вышла наружу, он понял, что всё это было ложью. И ему тоже было стыдно. И ему тоже было больно. Но он справился. И она справится. Обязательно. — И вот ещё, — продолжил Радаев, обводя взглядом всех собравшихся. — Главный вопрос этой всей истории. Зачем им понадобилась именно Алёна? Так вот зачем. Алёна была, как мне Поля рассказывала, очень доверчивой, податливой, готовой на любую херню, ну, и так далее. У неё от природы был дар впускать в себя эмоции других людей. Она была как чистый лист, на котором можно написать всё, что угодно. Горынин и Натаха знали, что такой легче всего манипулировать, управлять. Они трахали её тело изнутри, накачивали нейропластом, меняли её сущность, а она сопротивлялась. Наташа хотела занять место Алёны не только в кино, но и в жизни. Она хотела быть ею. Она хотела, чтобы все думали, что она — Алёна. Чтобы я, Игорь Радаев, композитор, который писал музыку для «Девушки-судьбы», любил не Алёну, а её. Понимаете? Она ревновала. К Алёне. К Полине. К Вике. Ко всем, кто мог отнять у неё внимание, любовь, признание. Она хотела быть единственной богиней, сука, в моём пантеоне, который я даже не возводил вроде как. И она убила бы любого, кто встал бы на её пути. К счастью, не успела. И теперь она в тюрьме. И останется там надолго. Может быть, навсегда. Правосудие свершилось. Не идеально, но свершилось. И мы можем спать спокойно. Не потому, что тьма исчезла — она не исчезает. Она просто уходит в тень. Но потому, что мы знаем: если она вернётся, мы встретим её. Вместе. Как сейчас. Как всегда. И засосём её в оккультосос. Евгений показывал его. Игорь достал из рюкзака маленькое круглое устройство с колёсиками и продолговатым шлангом и продемонстрировал всей компании. Устройство было похоже на старый пылесос «Тайфун» и его более поздний вариант «Тайфун-М», только меньше и как будто бы дороже, выглядевший футуристично — корпус из тёмно-синего пластика с золотистыми вставками, несколько кнопок с непонятными символами, и небольшой экран, на котором мигала зелёная надпись: «Готов к работе». Зрелище было настолько нелепым и одновременно внушительным, что по залу прокатилась волна смешков. Вернувшийся из тура вместе с Машей Карпухиной раньше срока Андрей Захаров, стоявший за стойкой, отложил тряпку, которой протирал стаканы, и подошёл поближе, чтобы рассмотреть устройство. Его лицо, обычно невозмутимое, выражало крайнюю степень заинтересованности. — Дорогие друзья, перед вами оккультосос, — произнёс Игорь с гордостью, как будто представлял новую модель айфона. — Разработан Петром и Евгением совместно с учёными из Ипинбасского института паранормальных исследований. Всасывает любую негативную энергию, нейтрализует магические воздействия, удаляет эктоплазму и нейропласт с любых поверхностей. Прост в использовании. Просто направь, включи, и он сделает всё сам. Работает от обычной розетки. Или от аккумулятора — до шести часов автономной работы. Гарантия — три года. После использования рекомендуется промыть шланг тёплой водой с мылом. Не использовать при повышенной влажности. Не направлять на людей с кардиостимулятором. Не пытаться разобрать самостоятельно — это опасно для жизни. В общем, стандартный набор. Нейроэктоплазменные конгломераты тоже сосёт со свистом. Создан на основе советского пылесоса «Тайфун». Тестим. Он включил устройство, и оно издало негромкое, ровное гудение — как кондиционер в летнюю жару, как холодильник в тихой кухне, как что-то привычное, успокаивающее, почти родное. Игорь направил шланг в угол комнаты, где, по словам Макса, мерцал портал. Оккультосос загудел громче, и Игорь увидел, как остатки зелёного свечения втягиваются в шланг, исчезая в недрах устройства. Через несколько секунд всё было кончено. Экран погас. Устройство издало короткий писк и отключилось. Игорь посмотрел на комнату — чисто, светло, спокойно. Как будто ничего и не было. — Вот так. Герой не тот, кто в сияющих доспехах и красивой позе, а тот, кто делает то, что нужно сделать. Ауф, на хуй! — засмеялся Игорь. — Они нас больше не достанут. Особенно мою Полиночку Иващенко. Мою зайку, которую я люблю больше всяких Даш, Маш и Алён. Ради которой я готов хоть в бассейн с пираньями залезть. Официально, сука, заявляю: Полина Анатольевна Иващенко — именно та, кто мне был нужен. А не какая-то сраная Алёна Романенко или её аналоги. Ребят, давайте за меня и мою любимку Полиночку. Все чокнулись стаканами с соком, и пронзительный хрустальный звон разнёсся по залу, как финальный аккорд победной симфонии. Игорь нежно поцеловал Полину в щёку, чувствуя, как от неё пахнет шампанским и уверенностью. В этом поцелуе было всё — благодарность, нежность, и обещание, которое он давал ей без слов: «Я никогда тебя не оставлю. Никогда. Что бы ни случилось. Где бы мы ни были. Я буду с тобой. Потому что ты — моя жизнь. Моя любовь. Моя единственная». — Спасибо, любимая, — шепнул он на ушко Иващенко. — Спасибо за твой свет, за то, что ты не Алёна. За твою красоту, в конце-то концов. За то, что ты, сама того не зная, была предназначена именно для меня. Меня тоже судьба как будто привязала к тебе, моя дорогая. Полюсик, я тебя люблюсик. Он достал из рюкзака продолговатую бутылку с жидкостью, похожей на чай. В свете ламп бутылка отливала янтарём. На ней не было этикетки, но по запаху, который разлился по комнате, когда Игорь открутил крышку, можно было понять, что внутри — что-то очень полезное и очень пахучее. Запах был густым, сладким, с нотками мёда и прополиса и ещё чего-то неуловимого — как от дорогого лекарства, которое стоит целое состояние, но которое действительно помогает. — Кто угадает, что это? — с азартом телеведущего спросил Игорь. — Нейростабилизатор, который вычищает из организма нейропласт, — сходу ответил Евгений, даже не поднимая глаз от своего блокнота. — Изготовлен на основе прополиса с мёдом. Работает как нейтрализатор. Один глоток, и ты вычистишь примерно полтора килограмма этой гадости из своего тела. Необязательно, но желательно чем-нибудь закусить. Рекомендую круассан. Нейропласт имеет свойство горчить, а сладкая выпечка перебивает послевкусие. — Совершенно верно, да, угадано! — провозгласил Игорь с интонацией Валдиса Пельша. — На полностью чистых не влияет, кстати. Химический состав абсолютно безвреден. Я его тестировал на Пусике, собачке Ксюши Соколовой. Димка Рудин, когда они с Ксюшей только начинали отношения, пытался насадить Пусику какую-то хищную ебаку, которая долго не вычищалась. А потом я предложил напоить Пусика этой штукой, и угадайте, что? Эту ебаку как смыло. И не понадобилось экзорциста. Пусик потом спал два дня, но проснулся здоровым, весёлым и без всякой мрази в голове. Он открутил у бутылочки крышку, сделал глоток и протянул бутылочку Полине. Иващенко тоже сделала глоток, и они поцеловались. Поцелуй был долгим, нежным, как будто они пробовали не только напиток, но и друг друга, и будущее, которое теперь было чистым, светлым, без примесей. Игорь чувствовал вкус мёда на губах Полины, и этот вкус был слаще любого вина, любого коктейля, любого напитка, который он когда-либо пробовал. Потому что это был вкус свободы. Вкус правды. Вкус любви, которая наконец-то нашла свой дом. Он закрыл глаза и почувствовал, как тепло разливается по его телу — не от напитка, а от того, что Полина рядом, что она любит его, что она не уйдёт. И он держал её, боясь отпустить, боясь, что это сон, который закончится, и он проснётся один в пустой квартире, где пахнет одиночеством и прошлым. Но это был не сон. Это была реальность. Самая настоящая. И он был в ней. И она была в нём. И это было всё, что ему было нужно. — Я люблю тебя, Игорёк, — прошептала Полина, отрываясь от поцелуя с сияющими глазами. — Я люблю тебя больше жизни. Больше всего на свете. Ты — моё солнце, моя луна, мои звёзды. Ты — мой свет в темноте. Моя надежда в отчаянии. Моя жизнь в смерти. Без тебя я не я. Без тебя меня нет. Ты — моя душа. Моя вторая половина. Мой целый мир. — И я тебя люблю, Полюся, — ответил Игорь. — И никогда не отпущу. Никогда. Мы будем вместе всегда. Что бы ни случилось. Где бы мы ни были. Я буду с тобой. Обещаю. Потому что ты моя любовь. Навсегда. Наши души повязаны, даже если не браком. Я ещё лет в восемнадцать понял, что браки — это ерунда, это не духовная связь. Я твой Иисус Христос, а ты — моя Мария Магдалина. Алис, сыграй ту самую мелодию, ну, увертюру, которая в «Девушке-судьбе» должна была звучать на первое преображение Карины из зажатого менеджера в этакую леди-босса. Karina's Overture вроде называется. В оригинале лже-Алёна, мразь, заменила её какой-то своей мелодией, которая звучит так, будто кто-то ебёт синтезатор Casio. У меня там ещё симфонические подложки и гитара идут. Во втором проведении она в танцевалку клубную превращается. Поль, Алин, потанцуем? Он взял девушек за руки, они спустились вниз и вышли на разноцветную площадку возле сцены. Алиса села за синтезатор Yamaha Motif ES Пузыря и заиграла. Первые аккорды Karina's Overture были тихими, почти прозрачными — как утренний туман над Невой, как первый снег, который падает на землю и покрывает её белым покрывалом. Алиса играла, закрыв глаза, и её пальцы скользили по клавишам с той особенной нежностью, которая бывает только у тех, кто не просто играет музыку, а проживает её. Она слышала эту мелодию впервые всего несколько дней назад, когда Игорь наигрывал её на гитаре в этом самом зале, и тогда она подумала: «Вот оно. То, что я искала. То, что не могли найти ни Шадрин, ни Ананасов, ни кто-либо ещё. Музыка, которая говорит о преображении». И сейчас, когда она играла её на синтезаторе Егора, она чувствовала, как эта музыка проходит через неё, наполняет её, меняет её. Как будто она сама становилась той самой Кариной — зажатым менеджером, который вдруг расправляет крылья и понимает: «Я могу. Я справлюсь. Я — не то, что обо мне думают. Я — то, что я есть». Она пропускала через себя каждую ноту, и ей казалось, что вместе с музыкой через неё проходит сама душа Алёны — светлая, сильная, наконец-то свободная. — Полюсь, Алинчик, — шепнул Игорь, прижимая девушек к себе в танце, — а я вас люблю. Вы мне очень дороги. Они поцеловались втроём — обе девушки одновременно присосались к губам Игоря — и продолжили танец, который из медляка перешёл в нечто вроде рок-н-ролла. Игорь и Полина выплясывали, как Трубадур и Принцесса в мультфильме «Бременские музыканты» на балу, Алина делала какие-то невероятные движения, как будто из стрип-пластики. Её тело изгибалось в такт музыке, и в этих движениях было что-то от дикой кошки — грациозной, опасной, но при этом совершенно свободной. Игорь смотрел на неё и думал о том, как много она пережила за последние дни. Как из тени Алёны она превратилась в саму себя — в Алину, которая не боится быть яркой, громкой, живой. И это преображение было лучшей наградой за всё, что они пережили. Лучше любых слов, любых благодарностей, любых признаний. Просто видеть, как человек, который ещё неделю назад боялся собственной тени, теперь танцует так, будто весь мир принадлежит ей. И он танцевал вместе с ней, вместе с Полиной, и ему казалось, что они — три стихии, которые наконец-то нашли друг друга. Огонь, вода и ветер. Или, может быть, три ноты в аккорде, который звучал идеально чисто. И в этой музыке, в этом танце, в этом единении было что-то такое, что заставляло всех, кто смотрел на них, улыбаться. Потому что они видели не просто танец. Они видели жизнь. Настоящую, невыдуманную, продолжающуюся несмотря ни на что. Когда музыка стихла, они рухнули на диван, тяжело дыша и смеясь. Игорь обнял обеих, прижимая к себе, и его сердце колотилось где-то в горле — не от усталости, а от счастья, которое переполняло его, как переполняет чашу вода, когда её наливают до краёв. Он смотрел на Алину, которая, раскрасневшаяся и счастливая, поправляла растрепавшиеся волосы, и на Полину, которая положила голову ему на плечо и закрыла глаза, и думал о том, что это — его семья. Не по крови, а по духу. Та семья, которую он сам выбрал, и которая выбрала его. И это было лучшее, что могло с ним случиться. — Ух... — выдохнул он. — Я так давно не танцевал. Так, чтоб по-настоящему. Не для кого-то, не на камеру, а просто... для души. Спасибо вам, девчули. За этот танец. За этот вечер. За эту жизнь. — Игорёк, а поехали ко мне? — предложила Полина. — Я на Шпагина, 62 живу, там, где раньше Push Start был. Ты же помнишь, в жилом здании находилось антикафе, ты рассказывал. Третий подъезд, сто двадцать шестая квартира. Там уютно. Там тихо. Там никто не помешает. И я хочу побыть с тобой. Вдвоём. Без всех. Хотя бы сегодня. Хотя бы эту ночь. Ты заслужил отдых. И я тоже. Мы все заслужили. — А поехали, Полюсь, — с улыбкой кивнул Игорь. — Ты мне кидала фотки себя в квартире, мне у тебя кровать очень понравилась. Милый пледик там, подушки-сердечки. Прям квартира настоящей девочки. А у Алёны, насколько я по тому, что мне Макс Рыбников показывал в соцсетях, как-то слишком просто всё. Минимализм, белые стены, одна фотография в рамке, и та — не наша. Как будто она жила не для себя, а для кого-то. Как будто она сама была временной оболочкой, которая не рассчитывала задержаться надолго. А у тебя всё по-другому. У тебя — дом. Настоящий. Тёплый. Живой, как ты сама.

***

Примерно через двадцать минут Игорь был уже в квартире, которую Полина снимала на Шпагина. Квартира была настоящим произведением искусства. Она сочетала в себе безупречный современный люкс и эстетику винтажа, а спальня Полины была чем-то вроде романтического будуара. У стены стояла широкая, невероятно удобная на вид кровать, укрытая розовым пледом с зайчиками, на которой в художественном беспорядке лежали большие подушки-сердечки. На стенах висели постеры с её любимыми фильмами и группами, в углу стояла гитара в чехле, на тумбочке лежала стопка книг по финансовому праву, которые Полина так и не дочитала. Игорь оглядывал комнату и чувствовал, как его наполняет покой. Здесь не было фальши, не было вычурности, не было того показного минимализма, который кричит: «Я слишком крут, чтобы быть уютным». Здесь было тепло. Здесь был дом. Дом, в который его пригласили. И он был благодарен за это приглашение. — Игорюнь, шампанское будешь? — с какой-то игривой, манящей улыбкой предложила Иващенко. Её пальцы уже неторопливо поигрывали с пуговицами блузки, расстёгивая их. — Карповский брют 1983 года розлива, верхнеипинбасский. Вчера купила. Для нас с тобой, любимый. Чтобы мы могли отпраздновать твою победу. Нашу победу. Шампанское купила специально, как только узнала, что ты приедешь. Я вообще не люблю шампанское, но ради такого случая... Ты же знаешь, я всё делаю ради тебя. Даже то, что не люблю. — Давай, — Игорь открыл мини-холодильник рядом с кроватью и извлёк из него запотевшую бутылку. Он взял бутылку, и стекло приятно холодило пальцы. Игорь на мгновение замер, глядя на этикетку, где готическим шрифтом было выведено название винодельни, и улыбнулся. В этом простом жесте, в этой запотевшей бутылке шампанского, купленной специально для них, было столько нежности, столько предвкушения, что у него перехватило дыхание. Он вспомнил, как Алёна когда-то обещала ему романтический вечер с шампанским. Обещала и не сделала. Как и стриптиз. Как и всё остальное. А Полина не обещала. Она просто купила. Просто поставила в холодильник. Просто ждала. И в этом «просто» была вся разница между ложью и правдой. Ложь говорит, правда делает. Ложь обещает, правда дарит. Ложь ждёт, правда живёт. И сейчас, держа в руках эту холодную бутылку, он чувствовал, как прошлое отпускает его, как тёплая волна настоящего накрывает с головой. С тихим хлопком пробка поддалась, и в воздух взвилась тонкая струйка дыма, пахнущая виноградом и чем-то сладким, почти неуловимым. Игорь разлил шампанское по двум высоким бокалам, которые Полина заранее поставила на прикроватную тумбочку. Пузырьки весело заплясали в золотистой жидкости, поднимаясь со дна и лопаясь на поверхности с тихим, едва слышным шипением. Этот звук был похож на маленькие аплодисменты, на салют в честь того, что они наконец-то здесь. Вдвоём. В безопасности. В любви. Он протянул один бокал Полине, и их пальцы на мгновение соприкоснулись — тёплые, живые, настоящие. Искра, пробежавшая между ними, была сильнее, чем от любого шампанского. От любого напитка. От любого прикосновения. Потому что это была искра любви. Той самой. Настоящей. Полина стянула блузку, открывая чёрную майку, под которой виднелся чёрный рисунок на тёмно-зелёном белье, и улыбнулась. В её улыбке было что-то от Мона Лизы — загадочное, манящее, обещающее. Но в отличие от Джоконды, Полина не хранила свои тайны. Она была готова их подарить. Ему. Только ему. — За нас, Игорюнь. Они чокнулись, и хрустальный звон бокалов разлился по комнате, как маленькая, но торжественная симфония. Игорь сделал глоток. Шампанское было холодным, с тонкими нотками персика и едва уловимой горчинкой, которая только подчёркивала его сладость. Он смотрел на Полину поверх бокала и думал о том, как сильно она отличается от Алёны. Романенко — и настоящая, и фальшивая — всегда была как будто за стеклом, как экспонат в музее, который можно разглядывать, но нельзя трогать. Она обещала, манила, играла, но никогда не была по-настоящему доступной. А Полина была здесь, рядом, живая, тёплая, и от неё пахло не дорогими духами, а домом, уютом, чем-то таким, что хочется вдыхать бесконечно. Полина начала танцевать, как будто дразня Игоря, играя с ним, после чего расстегнула и сбросила юбку. Это не был отработанный, механический стриптиз, которому учат на курсах, чтобы соблазнять. Это был танец-импровизация, танец-освобождение. Она двигалась под всё ещё звучащую в голове мелодию Karina's Overture, плавно ведя плечами. Игорь замер с бокалом в руке, боясь пошевелиться и спугнуть это волшебство. В полумраке спальни, освещённой только ночником в виде полумесяца, её кожа казалась светящейся. Каждое её движение было как нота — чистая, точная, попадающая в самое сердце. Игорь смотрел на неё и не мог отвести взгляд. Не просто от желания, а от какого-то щемящего чувства благоговения. Вот она, настоящая. Не клон, не фальшивка, не обещание, разбитое вдребезги. Она — живая, тёплая, и в каждом её движении читалась не наигранная страсть, а абсолютное, безграничное доверие. Доверие, которое она дарила ему, как самую большую драгоценность. Он вспомнил тот день, когда лже-Алёна, глядя на него пустыми глазами, говорила: «Игорёк, ну ты же понимаешь, я не могу. Это не для меня. Я стесняюсь». Он тогда верил, ждал, надеялся. А теперь он видел, что такое «не стесняться». Это когда ты не играешь роль, а просто любишь. Когда ты любишь так сильно, что стены, которые ты строил годами, рушатся в один миг, и ты не боишься быть уязвимым. И хочешь подарить эту любовь — всю, без остатка, не пряча ничего за замками стеснения или фальшивой гордости. И это было прекрасно. И это было то, о чём он мечтал все эти годы. Не о сексе, не о разврате, не о выполнении обещаний. А о доверии. О том, чтобы кто-то, кого он любит, наконец-то сказал: «Я твоя. Вся. Без остатка. Делай со мной что хочешь. Я не боюсь. Потому что я тебе верю». Полина приблизилась к Игорю. Её глаза, в которых плясали отблески света от лампочки в люстре, сияли каким-то озорным, почти детским счастьем. В них не было ни тени сомнения. — Ну что, герой-освободитель? — прошептала она, беря его за руку и притягивая к себе. — Говорят, ты умеешь разрушать злые чары одним своим присутствием. Не хочешь проверить, не осталось ли на мне какого-нибудь завалящего проклятия? Какого-нибудь нейропласта, который не замели оккультососом? Я готова. Я хочу, чтобы ты проверил. Каждый сантиметр. Вдруг что-то упустили? Игорь поставил бокал на тумбочку, не глядя, и привлек Иващенко к себе. Его руки легли на её талию, пальцы коснулись теплой кожи, и по телу пробежала дрожь — не от холода, а от того электрического разряда, который всегда возникает между двумя по-настоящему близкими людьми. От её волос пахло клубникой и мятой — запах, который он теперь навсегда свяжет с этим моментом абсолютного покоя. Он зарылся лицом в её волосы и глубоко вдохнул, чувствуя, как напряжение, которое копилось в нём последние недели, наконец-то отпускает. Как будто этот запах был лекарством. Или заклинанием. Или просто — любовью. Которая лечит лучше любого нейростабилизатора. — Осталось, — тихо, но очень серьезно сказал он, глядя Полине прямо в глаза. — Самое страшное проклятие из всех. Называется «я тебя обожаю». И снять его, Полюсь, не сможет даже целая рота охотников за оккультизмом. Придётся тебе с этим жить. Всю жизнь. Прости, но это неизлечимо. Я проверял. Много раз. Влюблялся в тебя снова и снова, и с каждым разом становилось только сильнее. Так что — да. Ты проклята. Моей любовью. И это — навсегда. Полина тихо рассмеялась, и её смех был похож на перезвон маленьких серебряных колокольчиков. Она обвила шею Игоря руками, и они упали на кровать, на подушки-сердечки, которые тут же разлетелись в стороны. Плед с зайчиками сбился, бокалы тихо звенели, когда они, смеясь, перекатывались по постели, не в силах оторваться друг от друга ни на секунду. Игорь чувствовал, как пальцы Полины зарываются в его волосы, как она шепчет ему на ухо что-то, что он не мог разобрать, но понимал. Понимал без слов. Потому что слова им были не нужны. У них была музыка. У них была любовь. У них была жизнь. — Я так долго тебя ждала, Игорёк, — прошептала Полина, оказавшись сверху и глядя на Игоря сверху вниз. — Ты же знаешь, я видела тебя во сне. Ещё до того, как мы встретились в «Международном». Мне снился парень, который пишет самую красивую музыку в мире и сражается с монстрами. Когда я увидела тебя тогда, с чашкой этого дурацкого капучино, я чуть не подавилась своим круассаном. Я сразу поняла — это ты. Тот самый парень из моего сна. Только настоящий. Лучше, чем во сне. Потому что во сне ты был просто героем. А наяву ты живой. С ошибками, с сомнениями, с болью. И это делает тебя ещё лучше. Потому что ты настоящий. Самый настоящий из всех, кого я знаю. — Я тоже очень долго ждал тебя, Полюсик, — выдохнул Игорь. — Встречаясь с Дашей в Новосибирске, я ждал тебя, хотя на момент 2019 я тебя не знал. Встречаясь далее с Машей, когда она отсюда уехала, я всё ещё ждал тебя. Даже когда я был с лже-Алёной, я хотел тебя. И вот ты рядом. Я думал о тебе. Я сравнивал каждую из них с тобой, и каждая проигрывала. Потому что ты другая. Ты настоящая. Ты та, ради которой я жил. Спасибо тебе, любимая. Радаев вытянулся, от чего Полина оказалась у него на коленях, и присосался к её губам, пропитанным шампанским. Поцелуй был долгим, глубоким, и в нём было всё — и благодарность, и страсть, и тихое, умиротворённое счастье, которое наконец-то нашло свой дом. Игорь чувствовал, как её пальцы запутываются в его волосах, как её дыхание смешивается с его дыханием, и в этот момент он забыл обо всём. Не было ни Горынина, ни Неверовой, ни клонов, ни кристаллов. Была только Полина. Только её тепло, её губы, её руки, которые скользили по его плечам, прижимая его всё ближе. Он отпустил её на мгновение, чтобы вдохнуть, и встретился с ней взглядом. В её глазах, потемневших от желания, он увидел своё отражение — и это было самым правильным отражением в его жизни. Не искажённым, не фальшивым, а настоящим. Таким, каким он был на самом деле. Не просто герой, спаситель, композитор и обзорщик, а Игорь, которого любит Полина. И это было всё. — Полюсь, — прошептал Игорь, проводя пальцами по щеке Полины, спускаясь к шее, к ключице, к тому месту, где под тонкой кожей бился пульс. — Ты — самая красивая. Самая настоящая. Моя самая любимая девушка. И я хочу, чтобы ты знала: всё, что было до тебя — это была не жизнь. Это была репетиция. А сейчас — премьера. И я хочу сыграть её так, чтобы ты запомнила навсегда. Ты готова? Полина улыбнулась, и в этой улыбке было столько нежности, что у Игоря защипало в глазах. Она наклонилась и поцеловала его в лоб — легко, почти невесомо, как целуют того, кого боятся спугнуть. — Тогда давай сыграем эту премьеру так, чтобы все ахнули, — прошептала она, и в её голосе прозвучал вызов, который Игорь так любил. — Чтобы ни одной фальшивой ноты. Чтобы только правда. Только любовь. Только мы. Она потянулась к выключателю, и комната погрузилась в темноту, разбавленную только лунным светом, который пробивался сквозь неплотно задёрнутые шторы. В этом серебристом полумраке её кожа казалась светящейся, и Игорь, прижимая её к себе, чувствовал, как бьётся её сердце — быстро, но ровно, как метроном, который отсчитывает ритм новой жизни. Той жизни, в которой не было места лжи. В которой была только музыка. И любовь. И они. Он целовал её плечи, её шею, её губы, и каждый поцелуй был как нота в симфонии, которую они сочиняли вместе. Не по нотам, не по сценарию, а по наитию — так, как сочиняется самая лучшая музыка. Та, которая рождается не из правил, а из чувств. И в этой музыке не было фальши. Не было ни единой сфальшивленной ноты. Потому что они оба были настоящими. Потому что они оба ждали этого момента. Потому что они оба заслужили его. Игорь чувствовал, как дыхание Полины становится чаще, как её руки сжимают его плечи, как она шепчет его имя — тихо, почти не слышно, но он слышал. Слышал каждое слово. Каждый звук. Каждое движение. И отвечал. Тем же. И в этом обмене, в этом диалоге без слов была такая глубина, такая интимность, что он забывал обо всём. Только она. Только он. Только они. Позже, когда они лежали, обнявшись, и смотрели на звёзды, которые проступали сквозь шторы, Игорь почувствовал, как Полина прижимается к нему ещё крепче. Её дыхание было ровным, спокойным, и он знал — она не спит. Просто слушает. Как и он. — О чём ты думаешь? — спросил он тихо, перебирая её волосы. — О том, что счастлива, — ответила она. — Знаешь, я ведь долго не верила, что так бывает. Что можно быть просто счастливой. Без «но», без «если», без страха, что всё закончится. А теперь — верю. Ты научил меня верить, Игорёк. Спасибо тебе. — Это ты меня научила, Полюсь, — Игорь поцеловал её в макушку. — Ты показала мне, что любовь — это не обещания. Это действия. Не слова, а поступки. Не «когда-нибудь», а «сейчас». И я благодарен тебе за это. За то, что ты не обещала. За то, что ты просто была рядом. За то, что ты просто есть. И за твой мини-перформанс. Я люблю тебя. За это. И за всё остальное. Они помолчали, и в этой тишине было что-то такое, что нельзя было выразить словами. Просто два человека, которые наконец-то нашли друг друга. Просто две души, которые были связаны крепче, чем любыми брачными узами. Просто два сердца, которые бились в унисон. И этого было достаточно. — Знаешь, что мне сказала Алина перед тем, как мы ушли? — вдруг спросила Полина, приподнимаясь на локте. — Она сказала: «Полюсь, ты — та самая Карина, которую я играла. Ты прошла через всё — через страх, через ложь, через предательство. И ты не сломалась. И теперь ты — та самая леди-босс, которая может всё». А я подумала: она права. Я могу всё. Но не потому, что я стала сильнее. А потому, что я теперь не одна. У меня есть ты, Игорёк. И есть все наши. И это — самое главное. Это — то, ради чего стоит жить. Игорь прижал Иващенко к себе и почувствовал, как его сердце наполняется чем-то тёплым, светлым, таким, что он не мог назвать, но знал — это счастье. Настоящее. Невыдуманное. То самое, которое он так долго искал. И наконец нашёл в этот самый миг, в этой самой комнате, в объятиях единственной девушки, которая не обещала ему звёзд, а просто подарила свою. — Спасибо тебе, Полюсь, — прошептал он. — За Алину. За то, что ты её приняла. За то, что ты не ревнуешь. За то, что ты понимаешь — она часть нашей семьи. Как и все остальные. — Глупый, — Полина легонько стукнула его в грудь. — Как я могу ревновать к человеку, в котором живёт дух настоящей Алёны? Это всё равно что ревновать к прошлому, которое наконец-то обрело покой. Алина — это не угроза. Это — дар. Дар, который сделал нас всех сильнее. И я рада, что она с нами. Так же, как ты. Она положила голову ему на грудь, и они долго лежали молча, слушая, как за окном шумит ночной Ипинбас. Где-то далеко играла музыка — может быть, из Push Start, где ещё не закончился вечер. Может быть, из какого-то другого места, где люди так же, как они, нашли друг друга и не хотели расставаться. Игорь закрыл глаза и почувствовал, как усталость, которая копилась в нём последние недели, начинает отпускать, уступая место чему-то другому. Покою. Уверенности. Надежде. Он думал о том, что завтра проснётся рядом с Полиной, и это будет первый день его новой жизни. Той, в которой не будет лжи. В которой будет только правда. Только любовь. Только они. И этого было достаточно. Более чем.