Сказки нового Безбашмака

На следующий день ближе к половине третьего Игорь, Полина Иващенко, Алиса и Лариса собрались в пятом секторе VIP-зоны Push Start за столиком. Отсюда был отлично виден вход в антикафе, но сами они оставались в тени — идеальное место для наблюдения, которое Андрей когда-то называл «командным пунктом». Игорь сидел лицом к входу, Полина примостилась рядом, положив голову ему на плечо. Алиса и Лариса сидели напротив, их пальцы были переплетены, и они о чем-то перешёптывались, бросая быстрые взгляды на дверь. В воздухе висело напряжение — то самое, которое бывает перед грозой, когда небо становится фиолетовым, а тишина — звенящей. Игорь любил это чувство. Оно напоминало ему о том, что он жив. Что он на грани. Что он делает что-то важное. Не для денег, не для славы, а для справедливости. Для тех, кто не может защитить себя сам. Для тех, кто верит. Для тех, кто ждёт. Он вспомнил, как в детстве, когда они с отцом смотрели детективы, он завидовал героям — их смелости, их решительности, их способности всегда быть на шаг впереди. А теперь он сам был таким героем. Не на экране, а в жизни. И это было страшно. И прекрасно. И он не хотел останавливаться. — Знаете, что лучше всего создаёт по-настоящему театральный эффект неожиданности? — загадочным тоном спросил Игорь. — Вот ни за что не догадаетесь. Это из спецэффектов. Меня этому приёму Макс научил и его команда студийная. Он выдержал паузу, наслаждаясь любопытством на лицах девушек. Полина приподняла голову с его плеча и посмотрела на него с немым вопросом. Алиса подалась вперёд, чуть ослабив хватку на руке Ларисы. Даже Лариса, которая обычно ничего не показывала, замерла с чашкой кофе у губ, и только пар от кофе выдавал, что она ещё дышит. Игорь улыбнулся — он любил эти моменты, когда все внимание было приковано к нему, когда он был рассказчиком, режиссёром, главным. Но сегодня он был не просто рассказчиком. Сегодня он был детективом. Следователем. Тем, кто раскрыл правду. И он готов был поделиться ею. — Видеопроекция в дымовухе, — брякнула первое, что пришло в голову, Алиса. — С каким-нибудь красивым образом. После рассеивания материализовать перед объектом иную версию образа — бесценно. Я такое видела в спектакле, который делала в МГУ моя однокурсница, Маша Орлова. Она сейчас в кино снимается. Игорь, ты знаешь, у тебя с ней вроде подкаст был. Там был момент, когда герой исчезал, а на его месте появлялась девушка, и никто в зале не понял, как это сделано. Все думали, что это магия. А это была просто проекция и хорошая игра света. Но сегодня нам нужна не просто магия. Нам нужна иллюзия, в которую поверят. И мы её создадим. Помнишь, как в старом советском фильме «Сказка странствий»? Там тоже была сцена с двойниками. И зрители верили. Потому что хотели верить. Потому что магия — это не фокусы. Это искусство заставлять верить. И мы это искусство знаем. Мы им владеем. Сегодня мы его используем. — В яблочко, Алис, — кивнул Игорь. — Проецируем на дым этакий погрудный портрет той самой девчули в образе школьницы, а после рассеивания перед Наташей предстаёт реалистичная версия видения. А вообще у меня была ещё супертеатральная мысль. Вы с Ларисой, Алис, обе отыгрываете одну и ту же девушку, но в разных ипостасях: ангелочка и дьяволёнка. Одна мягко кокетничает, другая откровенно флиртует. Когда одна исчезает, появляется другая. При этом уровень нежности не сбавляем. На всякий случай у меня с собой волшебная кнопка. Она активирует газик, при котором тот, против кого использовали кнопку, будет видеть тот образ, который первым запомнил, даже если перед ним появится кто-то в относительно похожем образе. Это позволит вам, Ларис, с Алисой меняться, но образ не сбивать. А кстати, вам никого не напоминает Ната по фото? Вот смотрите. Он достал телефон и открыл фотографию Наташи Неверовой, на которой она подозрительно напоминала Алёну. У неё были русые волосы, на ней была зелёная блузка, а довершали образ похожий разрез глаз и чёрная юбочка, облегающая попу. Он смотрел на это фото и видел не просто женщину. Он видел лже-Алёну. Ту, которая три года водила его за нос. Ту, которая обещала ему станцевать для него стриптиз и так и не станцевала. Ту, которая играла роль, а он верил. И теперь, когда правда раскрылась, он чувствовал не боль, а злость. Холодную, расчётливую, которая помогала ему думать, анализировать, планировать. Он провёл пальцем по экрану, увеличивая изображение. Он вспомнил, как впервые увидел эту фотографию — тогда она показалась ему просто красивым портретом. А теперь он видел на ней лицо врага. Лицо убийцы. Лицо той, что разрушила столько жизней. И он не мог отвести взгляд. — Ебать... Да ты угораешь, что ли?! Только не говори мне, что это Алёна... — Полина сжалась в комочек, как испуганный цыплёнок. Её глаза расширились, и в них читался ужас — не тот, который бывает от страха, а тот, который бывает от осознания, что всё, во что ты верил, оказалось ложью. — Если это она, то я буду в шоке... Я целовалась с ней. Я думала, что это любовь. А это была... это была маска. Фальшивка. Дешёвая подделка. Как китайский фарфор, сука… Боже... как я могла не заметить? Как я могла поверить? Я же чувствовала, что что-то не так. Я же знала, что она играет. Но я думала, что это просто... что она стесняется. Что она боится быть собой. А она... она просто не была собой. Она была кем-то другим. И я целовалась с этим «кем-то другим». Боже... Сколько нас было таких? Сколько девушек, которые верили, что она их любит, а она просто... использовала? Играла? Экспериментировала? Я даже думать об этом не хочу. Мне страшно. Мне очень страшно, Игорь. — Я про такое в романах каких-то читал, — уточнил Игорь, показывая фотографию на телефоне так, чтобы всем было видно. Его палец водил по экрану, выделяя детали: улыбка, изгиб бровей, то, как падают волосы, наклон головы. — Когда манипулятор сильно полюбил чей-то образ, он начинает его копировать. Вот и думайте. Та «Алёна», которая отказывалась для меня танцевать — это совсем не Алёна. Это Наташа. Она владеет магией клонирования. Оригинал Алёны она убила дистанционно магией вуду там, хуюду, я хер знает, что за чары, я не доктор. Ну, и затем скопировала через копию кристалла отца Насти Горыниной облик Вики для клона, который, собственно, для заметения следов лже-Алёну, которая со мной, Аней Трофимовой и Толяном в Ипинбас ехала, и зарезал позже в переулке, выходит. Короче, Поль, твою группу Юр-2-117 в 2018 году курировала ненастоящая Алёна. А настоящую убили примерно... Когда там... В августе-начале сентября 2018 года. За полгода до того, как я с ней познакомился по переписке через Макса. Я всё это время общался с фальшивкой. Я писал музыку для фальшивки. Я верил фальшивке. Я любил фальшивку. А настоящей Алёны уже не было. И никто не знал. Никто. Кроме неё. Игорь замолчал, давая словам осесть. Он видел, как Полина бледнеет, как её пальцы вцепляются в его руку, как она пытается осмыслить то, что он сказал. И ему было её жаль. Очень жаль. Потому что он знал, каково это — жить во лжи, знать, что тебя долго, жестоко и цинично обманывали, и не иметь возможности ничего изменить. Только принять и идти дальше. Он обнял Иващенко крепче, чувствуя, как её тело дрожит, и продолжил: — Это именно ОНА была той «Алёной», которую в 2019 третировали во время псевдо-аккредитации, на самом деле направленной на дестабилизацию учебного процесса на юрфаке СПбГУ, приехавшие по приглашению бывшей деканши факультета, Ирины Петровны Свиридовой, преподаватели юрфака НГУ Афанасий Александрович Дмитриев — уголовное право, Борис Михайлович Рогов — конституционное право, Андрей Матвеевич Тихонов — процессуальное право, Геннадий Савельевич Костенко — земельное право, а также Елена Константиновна Молоткова — финансовое право, и которую я спасал. Именно эта лже-Алёна с моей подачи застрелила как Свиридову, так и заместителя декана по учебной работе Леонида Борисовича Семёнова, бывшего ректора СПбГУ Андрея Сергеевича Быковского и бывшую одногруппницу Алёны, Катю Тихонову из Красноярска, родную племянницу Андрея Матвеевича, того самого лысого педофила. Ну, Алис, ты знаешь историю. Про Катю весь юрфак СПбГУ в 2019 гудел, что она, мол, завидовала Алёне и хотела занять её место. Увы, Катю уже не возродить, так что некому уже объяснить, что Алёна не настоящая. К слову, именно это и обосновывает столь хуёвую игру «Алёны» в оригинале «Девушки-судьбы». Знаете, почему? Потому что режиссёры хуёво играют. Режиссёр не может быть хорошим актёром. Режиссёр — это тот, кто стоит за кадром. Кто видит всю картину целиком. А актёр — тот, кто внутри. Кто живёт моментом. Кто не контролирует, а чувствует. Наташа не умела чувствовать. Она умела только контролировать. И это убило её игру. Как убило Алёну. Как убило Катю. Как убило многих. — То есть со мной в закутке, где собираются все студенты, сосалась не Алёна? — вдруг спросила Полина. Она смотрела в одну точку на стене, и в её глазах была смесь облегчения и ужаса. — Получается, я в 2019 году целовалась с лже-Алёной? Это была копия? Дешёвая реплика? А оригинала мы даже не знали, выходит?! Я целовалась с фальшивкой. Я думала, что это любовь подруги. А это была манипуляция. Игра. Контроль. И я попалась. Как дура. Как наивная дура. Боже, как стыдно... Как стыдно, Игорь... Я же чувствовала, что что-то не так. Я же знала. Но я не хотела верить. Потому что я хотела, чтобы это была любовь. А это была ложь. С самого начала. — Именно, Полюсик. Но ты ни в чём не виновата, любимая, — Игорь нежно поцеловал Полину в щёку, чувствуя, как её кожа горит, как она дрожит, как её дыхание становится прерывистым. — Поехали? Ларис, Алис, переодевайтесь в школьниц. Галстучки не забудьте. И волшебную таблеточку, про которую я писал утром. Её надо незаметно положить в Наташин напиток, и она сразу расколет все свои злодейские планы. Вот тогда мы её и повяжем через кнопку вызова «маски-шоу». Полюсечка, ну не вини себя за то, что не отличила. Я люблю тебя. И я ещё с момента, когда увидел тебя в «Международном», хотел, чтобы мы были вместе. И я никому тебя не отдам. Ни этой фальшивой Алёне, ни Наташе, ни кому бы то ни было. Ты — моя. Навсегда. И всегда была моей с того момента, как мы переглянулись в «Международном». Я всегда нуждался только в тебе, а не в Даше Потаповой, Алёне или Маше Ефимовой. Если ты станцуешь для меня, Полюсь, можно считать, что мой гештальт, тянущийся три года, закрыт. Ты же станцуешь для меня стриптиз, правда? Я знаю, ты умеешь. Ты рассказывала, как танцевала для Кати и Даши, объясняя им тему по финансовому праву. Я не тороплю. Я подожду. Сколько нужно. Я умею ждать. Главное, чтобы ты была рядом. А всё остальное приложится. Полина подняла на него глаза, и в них блеснули слёзы — не от грусти, а от той странной, щемящей благодарности, которая бывает, когда понимаешь, что ты не одна. Что есть кто-то, кто думает о тебе. Кто заботится. Кто любит. Не за что-то, а просто так. Потому что ты — это ты. Она вдруг вспомнила тот день в «Международном», когда они переглянулись в первый раз. Тогда ей показалось, что время остановилось. Что весь мир исчез, и остались только его глаза — тёплые, внимательные, понимающие. Она подумала тогда: «Вот он. Тот, кого я искала». И не ошиблась. Потому что он был именно таким. И оставался таким. Несмотря на всё. Несмотря на Алёну, на расстояния, на время. И она была благодарна ему за это. Больше, чем могла выразить. Она прижалась к Игорю крепче и прошептала: — Станцую, любимый. Обязательно. Когда всё это закончится. Когда мы пойдём ко мне. Только для тебя. Я станцую так, что ты забудешь обо всех на свете. Обещаю. Потому что я люблю тебя, Игорёк… Навсегда. Я станцую для тебя танец, который ты никогда не забудешь. Я станцую так, как не танцевала ни для кого. Только для тебя. Потому что ты — мой. Мой Игорь. Моя жизнь. Моя любовь. И я хочу, чтобы ты знал: я никогда тебя не брошу. Никогда. Что бы ни случилось. Где бы я ни была. Я вернусь. Потому что ты — мой дом.

***

Алиса и Лариса скрылись за ширмой, оставив Игоря и Полину наедине с их мыслями. За ширмой было тесно — две девушки, куча одежды, парики, аксессуары, и всё это в полумраке, освещённом только тусклой лампочкой над зеркалом. Лариса поправляла на Алисе парик, закалывая невидимками выбивающиеся пряди, и тихо сказала: — Знаешь, Алис, я никогда не думала, что в двадцать семь лет буду снова надевать школьную форму. Чувствую себя как в десятом классе, честное слово. Только тогда я носила её по необходимости, а сейчас — по любви. К искусству. К игре. К тебе, как к подруге. — А я — как в восьмом, — усмехнулась Алиса, поправляя галстук. — Помнишь, я рассказывала, как в восьмом классе мы с подружкой сбежали с урока, чтобы пойти на концерт? Нас потом поймали, и директриса сказала: «Матвеева, ты хулиганка. Из тебя никогда ничего путного не выйдет». А я ей: «А вы посмотрите». И вот — посмотрите. Из меня вышла писательница. И сейчас я стою здесь, в школьной форме, и готовлюсь спасти мир от безумной режиссёрши. Кто бы мог подумать? Иногда жизнь — это самый неожиданный сценарий. И ты не знаешь, что будет в следующей сцене. Кто появится. Кто уйдёт. Кто останется. И это пугает. Но это же и делает её интересной. — Только ты, Алис. Только ты, — Лариса взяла её за руку и сжала пальцы. — Спасибо тебе. За эту дружбу. За то, что ты есть. За то, что не боишься быть собой. Я никогда не встречала такого человека, как ты. Ты — как глоток свежего воздуха в этом душном мире. Как свет в темноте. Как надежда в отчаянии. Я благодарна судьбе, что свела нас. Ты — моя семья. Моя опора. Моя подруга. — И ты моя, Лариса, — ответила Алиса, обнимая её. — Ты — моя сестра по духу. Мы с тобой, как две половинки одного целого. Когда мы вместе, мне кажется, что я могу всё. Что нет ничего невозможного. Что мы сможем победить любую тьму. Потому что у нас есть свет. Наш свет. Который мы дарим друг другу. И который мы дарим другим. Они помолчали, прижимаясь друг к другу, и в этом молчании было столько, сколько нельзя было выразить словами. Потом Лариса отстранилась, поправила на Алисе воротник и сказала: — А ты заметила, какие они с Полиной? Игорь и Полина Иващенко. Они смотрят друг на друга так, будто весь мир исчез, и остались только они. Это… это красиво. Настоящая любовь. Не та, которую играют по сценарию, а та, которая живёт сама по себе. Я за них рада. Очень рада. Потому что они заслужили. После всего, что пережили. После всей этой лжи, боли, предательства. Они заслужили счастье. Настоящее. Невыдуманное. — Да, — кивнула Алиса, поправляя на Ларисе юбку. — Игорь наконец-то нашёл ту, кто не будет обещать и не выполнять. Ту, кто не будет играть роль. Ту, кто будет просто любить. Полина — она другая. Не такая, как Алёна. В ней нет фальши. Нет игры. Есть только жизнь. И Игорь это чувствует. Я вижу, как он на неё смотрит. Как будто она — его спасение. Его награда за все страдания. И, знаешь, я думаю, что это правильно. Потому что он заслужил. Он — хороший человек. Настоящий. И он заслужил счастье. — А что думаешь про Неверову? — спросила Лариса, нанося на губы Алисы помаду — тот самый оттенок, который был на фотографии, который должен был сбить с толку Наташу. — Какая же она сука, просто настоящая мразь. Истязать актрис, насаждать лесбиянство, использовать магию, создавать клоны, убивать… И ради чего? Ради того, чтобы быть «как Алёна»? Чтобы быть в центре внимания? Чтобы чувствовать себя богиней? Это же безумие. Настоящее безумие. — Безумие, — согласилась Алиса, беря из рук Ларисы помаду и нанося ей на губы — аккуратно, не торопясь, как художник, который пишет картину. — Но знаешь, я думаю, что она не всегда была такой. Что-то сломало её. Может быть, детство. Может быть, родители. Может быть, предательство. Она хотела быть как Алёна, потому что Алёна была для неё идеалом. Свободной, талантливой, любимой. А она была… никем. И она решила стать ею. Любой ценой. Даже если для этого нужно убить. Даже если для этого нужно разрушить жизни других. Даже если для этого нужно потерять себя. — Но Алёна… — Лариса задумалась, поправляя на себе галстук, который никак не хотел завязываться правильно. — Алёна была настоящей? Я имею в виду, та Алёна, которую мы знали? Которая снималась в кино, которая обещала Игорю стриптиз, которая врала, манипулировала, предавала? Она была настоящей или это тоже была копия? Я иногда думаю об этом и не могу найти ответ. Может быть, настоящей Алёны никогда не существовало. Может быть, она была только в воображении Неверовой. Идеальный образ, который она пыталась воплотить. А когда поняла, что не может — решила уничтожить. — Я думаю, что настоящая Алёна умерла давно, — тихо сказала Алиса, завязывая Ларисе галстук — с первого раза, идеально, как учили в школе, которую она окончила много лет назад, но навык, оказывается, не пропадал. — Ещё до того, как мы её узнали. Может быть, её убили. Может быть, она сама умерла — от болезни, от несчастного случая, от чего-то ещё. А Неверова просто… заполнила пустоту. Своей копией. Своей игрой. Своей ложью. И мы принимали это за правду, потому что не знали другой. Потому что нам хотелось верить. Потому что мы боялись одиночества. Как она. Как все мы. — А может быть, — Лариса взяла Алису за руку и посмотрела ей в глаза, — может быть, никакой Алёны никогда и не было? Может быть, это всё была Неверова? С самого начала? И те фотографии, те видео, те воспоминания — всё это фальшивка? Иллюзия, которую она создала, чтобы играть свою роль? Чтобы быть в центре внимания? Чтобы чувствовать себя живой? — Может быть, — Алиса пожала плечами. — Но это уже не важно. Важно то, что сегодня мы это прекратим. Что сегодня правда восторжествует. Что сегодня Неверова ответит за всё. За Алёну, за Катю, за Полину, за Игоря, за всех, кого она сломала. И мы будем свидетелями. Мы — те, кто помог. Мы — те, кто не побоялся. Мы — те, кто выбрал правду. И это — главное. — Главное, — согласилась Лариса, и они обнялись ещё раз — крепко, по-дружески, по-сестрински, так, как обнимаются люди, которые прошли через огонь, воду и медные трубы и остались вместе. — Ну что, готова? Готова стать школьницей? Готова соблазнить безумную режиссёршу? Готова спасти мир? — Всегда готова, — ответила Алиса, и они, взявшись за руки, вышли из-за ширмы.

***

Примерно через три минуты Лариса и Алиса вышли из-за ширмы, за которой переодевались, держась за руки. Сверху зазвучали первые такты проигрыша арии Superstar из «Иисуса Христа — Суперзвезды» с оркестровым тутти. Музыка была торжественной, почти библейской, и в этом звучании было что-то от древних мистерий — тех, где люди встречались с богами, чтобы узнать правду. Или умереть. Или возродиться. Игорь затаил дыхание. Девушки были прекрасны — они были одеты в одинаковые школьные формы, имели одинаковые причёски, правда, у Алисы был парик, одинаковые улыбки. Они были как две капли воды, как две стороны одной души, как ангел и демон, которые встретились, чтобы соблазнить, чтобы спасти, чтобы уничтожить. — Ух, бля... Какой же мы создали кангырныс (шедевр)! — показал большой палец Игорь. — Вы, девчули, мне напоминаете моих подруг из Белово, Наташу и Таню Забановых. Они близняшки. Так вот, таблетка, которую нужно растворить в напитке Неверовой, — это таблетка правды. Как только она выпьет напиток с таблеткой, она выдаст с потрохами, зачем ей истязание актрис, зачем она насаждает всем лесбиянство и так далее. Я достал её у Петра Венкова из OCCULTBUSTERS. Он сказал: «Игорь, эта таблетка — последнее средство. Она раскрывает то, что человек прячет глубже всего. Даже от себя. Будь осторожен. Правда может быть опаснее лжи». Я сказал: «Пётр, я готов». И я готов. Потому что мы должны узнать правду. Какой бы она ни была. Ради всех, кто пострадал. Ради всех, кто ещё может пострадать. Ради Алёны, которая, может быть, могла бы быть другой, если бы не Неверова. Ради Полины, которая целовалась с фальшивкой и думала, что это любовь. Ради всех нас. Мы должны узнать. И мы узнаем. Всё, поехали. Алис, играй. Сначала ты, потом исчезаешь, и играет Лариса.

***

Ровно в три часа дня в зале антикафе показалась Наташа Неверова. Она была одета в то, что Игорь показал на фотографии девушкам — зелёную блузку, чёрную юбку, облегающую ягодицы, туфли на среднем каблуке. Она выглядела как копия той самой фотографии, только живая, настоящая, дышащая. Игорь смотрел на неё с высоты VIP-зоны и чувствовал, как его сердце колотится где-то в горле. Он вдруг подумал о том, сколько раз он видел этот образ раньше. На фотографиях, на экране, в жизни. И не узнавал. А теперь узнал. Потому что знал правду. Потому что знал, кто она. И это знание делало её одновременно и знакомой, и чужой. Как будто он смотрел на старую фотографию и понимал, что человек на ней — не тот, за кого себя выдаёт. Неверова прошла в центр зала и оказалась в густом дыму. Дым был повсюду — он клубился под потолком, стелился по полу, заполнял всё пространство, делая его похожим на облако, на сон, на другую реальность. Наташа замерла, не зная, куда идти. Она чувствовала запах — сладковатый, с примесью озона, как после грозы. И вдруг из дыма начала проявляться фигура. Сначала силуэт, потом контуры, потом детали. Девушка в школьной форме — белая рубашка, клетчатая юбка, белые гольфы, длинный галстук. Та самая девушка с фотографии. Только не на фото, а живая, настоящая, стоящая перед ней и улыбающаяся. Девушка — Алиса — сделала шаг вперёд, и её улыбка стала шире. Она была прекрасна — не той кукольной красотой, а настоящей, живой, с искоркой в глазах, с лёгкой улыбкой на губах, с той особенной грацией, которая бывает только у тех, кто не боится быть собой. Наташа смотрела на неё и не могла отвести взгляд. Ей казалось, что она видит сон. Или явь. Или что-то среднее. Она не знала. Она только чувствовала, как её сердце бьётся быстрее, как кровь приливает к щекам, как внутри неё просыпается что-то, что она давно похоронила. Надежда? Любовь? Страх? Она не могла понять. И это непонимание было сладким и пугающим одновременно. — Привет, моя любимая Наташенька, — пропела Алиса, подходя ближе. Её голос был мягким, почти мурлыкающим, как у кошки, которая хочет, чтобы её погладили. — Я так ждала тебя. Ты пришла. Спасибо тебе. Я знала, что ты не подведёшь. Я знала, что ты — особенная. Что ты — не такая, как все. Что ты — та, кто может понять. Та, кто может принять. Та, кто может полюбить. По-настоящему. Не за что-то, а просто так. Потому что я — это я. И ты — это ты. И нам хорошо вместе. Правда? — Правда, — прошептала Наташа, и её голос дрожал. — Правда, любимая. Мне так хорошо с тобой. Как никогда ни с кем. Ты — свет в моей тьме. Ты надежда в моём отчаянии. Ты — жизнь в моей смерти. Не уходи. Пожалуйста. Не исчезай. Я не переживу. Я умру. Без тебя я умру, любовь моя… — Не уйду, зайка. Никуда, обещаю, — Алиса притянула Наташу к себе и страстно поцеловала её в губы. Поцелуй был долгим, глубоким, почти неприличным в своей откровенности. Алиса не торопилась. Она словно пробовала Наташу на вкус, изучала её, запоминала. Её язык скользнул между губ Неверовой, и та застонала — тихо, почти неслышно, но Алиса услышала. Пальцы Алисы скользнули по спине Наташи, задержались на талии, чуть сжали, прижимая ближе. Они двигались в танце, который был древнее любого танца, который знали только те, кто любил по-настоящему. Алиса отстранилась на секунду, чтобы посмотреть в глаза Наташе, и увидела в них то, что хотела увидеть — желание, страх, надежду, всё сразу. Она улыбнулась и снова поцеловала её — нежнее, медленнее, смакуя каждое движение, каждый вздох, каждый звук, который вырывался из горла Наташи. Наташа тихо застонала, расслабляясь в объятиях Матвеевой, и невольно начала расстёгивать блузку. Её пальцы дрожали, но она не могла остановиться. Она хотела чувствовать кожу Алисы, её тепло, её дыхание. Она хотела забыть обо всём — о работе, о прошлом, о страхах. Она хотела только это мгновение. Эту женщину. Эту любовь. Пусть даже иллюзорную. Пусть даже фальшивую. Пусть даже на минуту. Она расстегнула вторую пуговицу, потом третью, и Алиса провела рукой по её ключице, спустилась ниже, к груди, и Наташа выгнулась, как струна. Но в этот момент Алиса начала медленно исчезать. Сначала её руки стали прозрачными, потом плечи, потом лицо. Она улыбалась, глядя на Наташу, и её улыбка была последним, что исчезло. Наташа в полурасстёгнутой блузке протянула руку, пытаясь удержать её, но поймала только дым. Он был тёплым, почти живым, и пах так же, как Алиса — цветами, сладостью, надеждой. Наташа сжала кулак, но дым ускользнул, как вода сквозь пальцы. Она осталась одна. В пустоте. В тишине. В ожидании. — Нет! — крикнула она, но её голос утонул в музыке, которая вдруг стала громче, торжественнее, почти похоронной. — Нет, не уходи! Пожалуйста! Не оставляй меня! Я не хочу быть одна! Я не хочу! Вернись! И вдруг из дыма снова начала проявляться фигура. Та же самая. Такая же красивая. Такая же желанная. Только другая. Не Алиса — Лариса. Но Наташа не знала этого. Она видела ту же девушку. Ту же улыбку. Те же глаза. Те же руки, которые тянулись к ней. Она не знала, что это другой человек. Она знала только, что это — чудо. Что она вернулась. Что не бросила. Что не предала. И она бросилась к ней, обняла, прижалась, заплакала — от счастья, от облегчения, от благодарности. Лариса обняла её в ответ, и в этом объятии было столько тепла, столько нежности, что Наташа почувствовала, как её сердце наполняется светом. Но Лариса была другой. Не нежной, как Алиса, а страстной, почти агрессивной в своей ласке. Она взяла лицо Наташи в свои руки и поцеловала её так, как целуют в последний раз — жадно, отчаянно, с такой силой, что у Наташи подкосились ноги. Лариса прижала её к стене, и её руки скользнули под блузку Наташи, сжимая её грудь, проводя по животу, спускаясь ниже, к поясу юбки. Наташа застонала — громко, отчаянно, не сдерживаясь. Она забыла, где она, кто она, зачем она здесь. Осталось только тело. Только чувства. Только эта женщина, которая ласкала её, целовала, сводила с ума. — Не уходи, — прошептала она, уткнувшись в плечо Ларисы. — Не уходи никогда. Обещай мне. Пожалуйста. Я не переживу ещё одной потери. Я не смогу. Я сломаюсь. Я умру. Не уходи, любимая... — Не уйду, — ответила Лариса, и её голос был таким же мягким, таким же нежным, как у Алисы. — Обещаю. Я буду рядом. Всегда. Что бы ни случилось. Где бы я ни была. Я приду. Потому что ты — моя. Моя девочка. Моя Наташа. Моя любовь. Моя «та самая». Та, которую я искала. Та, которую я нашла. Та, которую никогда не отпущу. Мы будем вместе навсегда, моя сладкая. Мы с тобой поженимся, сыграем самую красивую свадьбу в мире и будем жить вместе. Она погладила Наташу по волосам, и та замерла, чувствуя, как тепло разливается по её телу. Лариса продолжила свои ласки — медленно, чувственно, не торопясь. Она расстегнула блузку Наташи полностью, обнажая её грудь, и провела языком по соску под маечкой. Наташа вскрикнула — от неожиданности, от удовольствия, от того, что её тело отзывалось на каждое прикосновение, как наэлектризованное. Она вцепилась в плечи Ларисы, боясь упасть, боясь, что это снова исчезнет, что она снова останется одна. Но Лариса не исчезала. Она была здесь. Настоящая. Горячая. Живая. Неверова вдруг подумала о том, как много лет ей не хватало этого. Простого человеческого тепла. Не объятий ради галочки, не поцелуев ради приличия, а настоящего, живого, которое чувствуешь каждой клеткой. И сейчас, когда Лариса обнимала её, она понимала, что нашла то, что искала. Не просто любовь в романтическом смысле, а нечто большее. Принятие, понимание, дом. Место, где не нужно играть роль, надевать маску, бояться, что тебя осудят. Где ты можешь быть просто собой — уставшей, сомневающейся, живой. И это чувство было таким непривычным и таким желанным, что у неё перехватило дыхание. — Пойдём, — сказала Лариса, беря её за руку. — Я угощу тебя кофе. И мы поговорим. О творчестве. О жизни. О любви. О том, как не бояться быть собой. О том, как найти своё счастье. И как его удержать. Ты хочешь этого, Наташенька? Ты хочешь поговорить со мной? По-настоящему? Без масок? Без фальши? Без страха? — Да, — ответила Наташа, и её голос был твёрдым, как у человека, который принял решение. — Да, хочу. Очень хочу. Веди меня, любимая... Лариса повела её к столику, где их уже ждали Игорь, Полина и Алиса. Алиса сидела на диване, держа в руках чашку кофе, и улыбалась — той самой улыбкой, которая делала её похожей на ангела. Или на дьявола. Или на ту, кто мог быть и тем и другим. Наташа села напротив, и Лариса села рядом, не отпуская её руки. Игорь подал знак, и Ира принесла кофе для всех. Для Наташи с корицей и пенкой, как она любила. Игорь знал это. Он помнил. Он помнил всё. Потому что он готовился к этому дню. Долго. Тщательно. Как к самому важному экзамену в своей жизни. Он подвинул к ней чашку и сказал: — Пей. Кофе вкусный. С корицей. Как ты любишь. Наташа взяла чашку, поднесла к губам и сделала глоток. Кофе был горячим, терпким, с нотками кардамона — именно таким, как она любила. Она заметила это и мысленно отметила: «Внимательный. Это хорошо». Но вместе с этим пришло другое чувство — лёгкое беспокойство. Она не привыкла, чтобы кто-то знал её вкусы. Не привыкла, чтобы кто-то пытался ей угодить. Она привыкла угождать сама, подстраиваться, играть. А здесь... здесь было что-то другое. Что-то, что она не могла контролировать. И это пугало её больше, чем любая угроза. Но она не могла остановиться. Она сделала ещё глоток, потом ещё, и вдруг почувствовала, как по телу разливается тепло — не от кофе, а от чего-то другого. От таблетки, которую Игорь незаметно положил в её чашку. Таблетки правды. Которая должна была расколоть её. И она начала действовать. — Ну что, попалась, Неверова? Суши сухари, сука. Щас будешь за базар отвечать по понятиям, на, — Игорь вытащил тревожную кнопку и нажал на неё. Тут же раздался звук, похожий на щелчок отсечки звукоснимателей на электрогитаре Musima Eterna Deluxe из ГДР, а затем, как из-под земли, рядом материализовались Руставели и Боков. Они были в привычной форме, немного потрёпанной, но официальный вид сохраняли. В их глазах не было удивления — они знали, куда едут и зачем. Боков держал в руке наручники, и они звенели в тишине, как кандалы, как приговор, как конец. — Генацвале... Вай, слющай, это ж Неверова из Минюста! — выдохнул удивлённо-усталый Руставели. Ему совсем не улыбалось снова видеть человека, который мог бы быть хорошим, но выбрал тьму. — Щито у вас случилось, дарагие? Мы тут по вызову. Говорят, опасная преступница. Где она? — Вот она, — Игорь кивнул на Наташу, которая смотрела на полицейских с удивлением и страхом. — Перед вами, Амиран Вахтангович, собственной персоной Наталья Юрьевна Неверова. Она обвиняется в убийстве актрисы Алёны Романенко, создании незаконных клонов, насаждении лесбиянства актрисам с помощью магии и оккультных практик, а также в мошенничестве и незаконной оккультной деятельности. У нас есть свидетель, — он кивнул на Полину Иващенко, — и вещественные доказательства. И скоро будут показания самой Неверовой. Правда, Наташенька? Неверова только кивнула, после чего выдохнула, и из её уст полились грязные, горькие, долгожданные слова: — Да... Я хотела быть такой, как Алёна... Я всегда ратовала за чистоту отношений... Мне с детства вбивали в голову, что все мужики козлы... Мой отец, Юрий Константинович, он был хорошим человеком, но мама... мама всегда говорила: «Наташа, не верь мужчинам. Они обманут, предадут, бросят. Только женщины могут понять женщин. Только женщины могут любить по-настоящему». И я верила. Я верила ей. Я верила, что она права. А потом... потом я увидела Алёну. На экране. Она была такой... живой. Такой настоящей. Такой свободной. Я хотела быть как она. Я хотела иметь её жизнь. Её талант. Её любовь. Я хотела быть ею. И я... я сделала это. Я создала клон. Я заставила его быть Алёной. Я заставила его играть её роль. В кино. В жизни. Везде. А настоящую Алёну... настоящую я убила. Потому что она не хотела быть моей. Потому что она выбрала мужчину. Потому что она предала меня. Как все. Как мама говорила. Я не хотела... я не хотела... но я не могла иначе. Я не могла позволить ей быть счастливой без меня. Я не могла... — Врёшь, сука! — Боков огрел Наташу дубинкой по спине. — Не хотела она! Всё ты хотела! Ты хотела власти! Ты хотела контроля! Ты хотела, чтобы все плясали под твою дудку! И ты получила это! Но теперь — всё! Конец! Игры кончились! Ты ответишь за всё! За Алёну! За Катю! За всех, кого ты сломала! За то, что Игорь мучился из-за того, что данное ему обещание не выполнялось три года! За тех, кто верил тебе и любил тебя, но был использован и предан тобой! Наташа вскрикнула от боли, но не заплакала. Она смотрела на Бокова пустыми глазами, и в них не было ни страха, ни раскаяния. Только пустота. Та самая пустота, которую она создала внутри себя. Которая теперь вырывалась наружу, заполняя всё вокруг. Игорь смотрел на неё и думал о том, как много людей несут в себе эту пустоту. Как много людей ломают других, потому что сами сломаны. Как много людей убивают, потому что сами мертвы внутри. И ему было жаль её и одновременно хотелось поскорее от неё избавиться. — Уведите её, — сказал Игорь, отворачиваясь. — Пусть ответит по закону. За всё. За Алёну. За Катю. За Полину. За тех, кто пострадал. За тех, кто верил. За тех, кто надеялся. Пусть ответит. И пусть правда восторжествует. Наконец-то. После стольких лет лжи. После стольких лет боли. После стольких лет ожидания. Видеть эту суку не желаю до конца своих дней. Руставели и Боков взяли Наташу под руки и повели к выходу. Она шла, не сопротивляясь, и её шаги были тихими, почти неслышными. У двери она обернулась и посмотрела на Ларису. В её взгляде было что-то, что Игорь не смог прочитать. Может быть, прощание. Может быть, благодарность. Может быть, сожаление. Он не знал. И не хотел знать. Потому что это уже не имело значения. Важно было только то, что всё кончено. Что справедливость восторжествовала. Что они победили. И что теперь можно жить дальше. Без страха. Без лжи. Без масок. Просто жить. Через несколько минут после того, как полицейские увели Неверову, дверь Push Start снова открылась. На пороге стояла молодая девушка — точная копия Наташи, но моложе, лет двадцати пяти, с теми же русыми волосами, с теми же глазами, но с другим выражением лица. Не было в нём ни хищности, ни холодности, ни пустоты. Была только усталость. И боль. И надежда. Она оглядела зал, увидела Игоря и направилась к нему быстрым, решительным шагом. — Игорь Радаев? — спросила она, остановившись перед ним. — Я Таня Неверова. Младшая сестра Наташи. Я... я хочу извиниться. За всё. За неё. За то, что она сделала. За то, что не смогла её остановить. Я знаю, что словами ничего не исправить. Но я должна сказать. Я должна, чтобы вы знали: я не такая. Я никогда не одобряла то, что она делала. Я пыталась её остановить. Говорила ей: «Наташа, это неправильно. Ты ломаешь людей. Ты убиваешь их души». А она смеялась. Говорила: «Ты просто не понимаешь. Я делаю их свободными. Я освобождаю их от оков общества, от предрассудков, от страха». А я видела, как они ломаются. Как плачут по ночам. Как боятся смотреть в глаза. Как теряют себя. И я ничего не могла сделать. Потому что она была сильнее. У неё была магия. У неё были деньги. У неё была власть. А у меня — только любовь. Которую она не принимала. Которую она презирала. Которую она называла слабостью. Таня замолчала, и её глаза наполнились слезами. Она смотрела на Игоря, и в её взгляде было столько, сколько нельзя было выразить словами. Стыд. Боль. Благодарность. Она вдруг опустилась на колени и прошептала: — Спасибо вам. За то, что остановили её. За то, что сделали то, что я не смогла. За то, что спасли тех, кто ещё мог быть спасён. Я знаю, что вы не обязаны меня прощать. Я знаю, что вы можете ненавидеть меня за то, что я её сестра. Но я прошу только об одном: не судите меня по ней. Я — не она. Я — другая. Я хочу жить. По-настоящему. Без лжи. Без страха. Без масок. И я хочу, чтобы вы знали: я всегда буду на вашей стороне. Что бы ни случилось. Потому что вы — правда. А она — ложь. И я выбираю правду. Игорь смотрел на неё, и в его голове крутились мысли, которые он раньше старался не допускать. Мысли о том, что каждый человек — это не только его поступки, но и его выбор. Что можно быть сестрой чудовища и оставаться человеком. Что можно нести в себе боль и не передавать её дальше. Он подошёл к Тане, протянул руку и помог ей подняться. — Вставай, — сказал он. — Не надо на коленях. Ты ни в чём не виновата. Ты — не она. И я это вижу. Спасибо тебе за то, что пришла. За то, что сказала. За то, что не побоялась. Это дорогого стоит. Ты — молодец. Ты — сильная. И мы... мы не будем судить тебя. Потому что ты — не твоя сестра. Ты — другая. Ты — светлая. Ты — настоящая. И мы рады, что ты с нами. Добро пожаловать в нашу компанию. Добро пожаловать в Push Start. Добро пожаловать домой. Таня разрыдалась — от облегчения, от благодарности, от того, что её приняли. Она упала в объятия Игоря, и он держал её, чувствуя, как её тело дрожит, как слёзы текут по её щекам, как она шепчет: «Спасибо, спасибо, спасибо». И ему казалось, что он слышит не только её слова, но и слова всех, кого они спасли. Всех, кто верил. Всех, кто ждал. Всех, кто надеялся. И это было самое главное. Это было то, ради чего стоило жить. Ради чего стоило бороться. Ради чего стоило просыпаться по утрам и идти вперёд, несмотря на все преграды. Когда Таня немного успокоилась, Игорь усадил её на диван, и Ира принесла ей чай с мятой. Таня пила маленькими глотками, и её руки всё ещё дрожали. Она смотрела на Игоря, Полину, Алису, Ларису и чувствовала, как напряжение, которое копилось в ней годами, начинает понемногу отпускать. Не исчезать — слишком глубоко оно въелось, — но хотя бы ослабевать. Как тугая пружина, которую наконец-то начали раскручивать. — Тань, — тихо сказал Игорь, садясь напротив, — расскажи. Всё. Что ты знаешь. Что ты видела. Что ты чувствовала. Нам нужно понять, как далеко всё зашло. Чтобы больше никто не пострадал. Таня кивнула, поставила чашку на стол и начала говорить. Её голос был тихим, но твёрдым, как у человека, который решил, что больше не будет молчать: — Она начала не сразу. Сначала были просто эксперименты. Она снимала короткометражки, где девушки целовались. Говорила, что это искусство. Потом — фильмы, где лесбийские отношения были не фоном, а главной темой. Потом — жизнь. Она выбирала актрис, которые ей нравились, и начинала с ними играть. Сначала дружба, потом нежность, потом любовь. Или то, что она называла любовью. А когда девушки начинали сомневаться, она давила. Говорила: «Ты просто боишься. Ты просто не готова. Ты просто не понимаешь своего счастья». И они верили. Потому что она была старше. Умнее. Успешнее. Потому что она знала, как говорить. Как убеждать. Как манипулировать. А когда они переставали верить, она их уничтожала. Не физически — душевно. Разрушала их карьеру, их отношения, их веру в себя. А потом находила новых. И так — по кругу. Годами. Десятилетиями. Таня замолчала, вытерла слёзы и продолжила: — Я пыталась её остановить. Говорила: «Наташа, это неправильно. Ты не имеешь права ломать людям жизнь». А она смеялась. Говорила: «Таня, ты просто завидуешь. У тебя нет таланта, нет денег, нет власти. Ты — никто. А я — всё. Я — та, кто меняет мир. Я — та, кто дарит свободу. Ты просто не понимаешь». И я уходила. Плакала. Молилась. А потом снова возвращалась. Потому что она — моя сестра. И я надеялась, что однажды она одумается. Что поймёт. Что остановится. Но она не останавливалась. И теперь... теперь уже поздно. Она перешла черту. Убила человека. Создала клонов. Использовала магию. И её уже не остановить словами. Только законом. Только правдой. Только теми, кто не боится. — Спасибо, Таня, — сказал Игорь, кладя руку Тане на плечо. — За то, что рассказала. За то, что не побоялась. За то, что пришла. Мы обязательно добьёмся справедливости. Обещаю. И ты нам поможешь. Твои показания — это важно. Это может стать последним гвоздём в крышку гроба её дела. Ты готова? — Готова, — ответила Таня, и в её голосе не было страха. Была только решимость — та самая, которая появляется, когда понимаешь, что отступать некуда. Что позади только прошлое. А впереди — будущее. — Всё, — сказал Игорь, падая на диван и притягивая к себе Полину. — Всё кончено. Мы сделали это. Мы победили. Неверова больше никому не причинит вреда. Алёна отомщена. Правда восторжествовала. И теперь... теперь можно отдохнуть. Можно просто быть. Без борьбы. Без страха. Без ожидания. Просто быть. Возродить ту Алёну, которая была в 2017, я никак не смогу, потому что я на тот момент её не знал. Так что мои антиоккультные силы тут как бы всё. Мои способности работают только на тех, кого я знаю лично дольше четырёх лет. На Алёну из 2017, которую я не знал тогда, моя противооккультная энергия не сработает. — Да и не надо, Игорюнь, — пропела Алиса, уже успевшая накинуть своё традиционное синее платье до пола. — Не можешь — забей. И без Алёны хорошо. У нас есть ты. У нас есть Полина. У нас есть Настя. У нас есть Надя. У нас есть Вика. У нас есть все, кто с нами. Кто не предал. Кто не обманул. Кто не использовал. И это — главное. Это — наше сокровище. Наша семья. Наша жизнь. И мы будем беречь её. Всегда. Обещаю. Зачем тебе какая-то Алёна, если у тебя есть любимый человек? Зачем тебе прошлое, если у тебя есть настоящее? Зачем тебе ложь, если у тебя есть правда? Ответ очевиден. Тебе это не надо, особенно после всего, что мы пережили. — Сука... — выдохнул Игорь. — Всё, на хуй, с завтрашнего дня никаких оккультных штук. Заебало за всю середину мая. Это был последний раз, когда я с этим связываюсь. Никаких клонов, никаких кристаллов, никаких таблеток правды. Только музыка и обзоры. Только кино. Только любовь. Только жизнь. Настоящая. Не выдуманная. И точка. Я заебался втягиваться в оккультные истории. Вот если дикий Запад, сказки, ещё что-нибудь — всегда пожалуйста, а вот с оккультизмом просто идите на хер. Он замолчал, обвёл взглядом зал — Алису, которая улыбалась, Ларису, которая держала её за руку, Полину, которая прижималась к нему, Таню, которая сидела на диване и вытирала слёзы, — и вдруг почувствовал, как его сердце наполняется чем-то тёплым, светлым, таким, что он не мог назвать, но знал — это счастье. Счастье быть здесь, с этими людьми, в этом городе, в этот вечер, когда всё позади и когда впереди — целая жизнь, полная музыки, песен и надежды. И он знал, что это счастье — не случайность. Не подарок судьбы. А результат. Результат выбора, который они сделали. Каждый из них. Когда сказали «нет» страху. Когда сказали «да» правде. Когда выбрали свободу. Затем Игорь написал в общий чат со всей компанией в Telegram: «Внимание всем! Одна из последних жертв-рассадников оккультизма, Наталья Юрьевна Неверова, повязана при содействии доблестного МВД Безбашмака в лице Амирана Вахтанговича Руставели и Виталия Бокова. В ближайшие дни будет разбирательство с ней в суде. Всем спасибо!». Он отправил сообщение и убрал телефон в карман. Потом посмотрел на Полину, на её улыбку, на её глаза, в которых больше не было страха, и понял: всё будет хорошо. Теперь — точно. — Кстати, девчонки... Мне утром Вика написала, сказала, что они с Тимохой Басмановым начали встречаться, — объявил Игорь. — Она поделилась тем, что задерживала его после практики, чтобы побольше пообщаться. Они в ремейке «Девушки-судьбы» вместе снимаются: Тимоха играет парня Карины, Сергея Денисова, а Вика — начальницу и впоследствии любовницу Сергея, Ульяну Сорокину. Представляете? Вика — любовница. Та самая Вика, которая боялась собственной тени, теперь играет любовницу. И играет, говорят, хорошо. Потому что она настоящая. Потому что она живая. Потому что она наша. И я горжусь ей. Как и всеми вами. Как и собой. Как и этим днём. Который мы никогда не забудем. В ремейке есть, кстати, сцена, где рассказывается, что Карина и Ульяна были однокурсницами в СПбГУ, но не знали друг о друге. После примирения с Сергеем, до титров, Карина с Ульяной знакомятся и гуляют, вот там есть диалог. Мне сценарий Илья Хомяков через Макса Рыбникова скидывал, чтоб я посмотрел. Он говорил, а сам думал о том, как много изменилось. Как из жертвы он превратился в охотника. Как из одинокого волка стал частью стаи. Как из того, кто боялся любви, стал тем, кто её нашёл. И он был благодарен судьбе за каждый шаг, который привёл его сюда. Даже за самые больные. Даже за самые трудные. Потому что они были нужны. Чтобы он стал тем, кто он есть. Чтобы он нашёл то, что искал. Чтобы он полюбил тех, кого полюбил. И он знал, что это — только начало. Что впереди ещё много всего. Ещё много песен, много обзоров, много встреч. И он был готов к этому. Потому что он был не один. Потому что у него была семья. Потому что он был дома.