Сказки нового Безбашмака

Пока Лариса и Алиса обсуждали план, Игорь и Полина Иващенко, получив от Максима Рыбникова сообщение с приглашением посмотреть на съёмки ремейка «Девушки-судьбы», отправились к павильону на Щелкунова, 17. Дорога была недолгой — около пятнадцати минут на такси, но для Игоря эти минуты пролетели как одно мгновение. Он сидел на заднем сиденье, сжимая руку Полины, и смотрел в окно на проплывающие мимо улицы Ипинбаса — на дома, которые уже стали родными, на деревья, которые цвели так буйно, как не цвели ни в Москве, ни в Новосибирске, на людей, которые шли по своим делам, не подозревая, что сегодня здесь, в этом городе, происходит нечто важное. Нечто, что может изменить жизнь нескольких человек. Или, может быть, многих. Он вспомнил, как несколько лет назад, когда он только начинал работать над музыкой к оригинальному фильму, он читал сценарий Лены Соколовой, хорошей приятельницы Максима, и сердце его колотилось от предвкушения. Тогда всё было впереди. И Алёна была жива. И мир казался проще. А теперь мир стал сложнее, но и настоящее. Как будто он смотрел на него не сквозь розовые очки, а открытыми глазами. И это было страшно. И прекрасно. И он не хотел закрывать их снова. — Поль, готова посмотреть на Алину Иваненко? — спросил Игорь, обнимая Иващенко. — Я хочу увидеть, как она играет ту сцену с Олей Шевцовой в ресторане, когда Карина и Оля обсуждают то, что Сергей после разрыва звонил Карине. В роли Ольги Аня Казанцева. Это будет не просто сцена. Это будет момент истины. Покажет, кто есть кто. Кто — актриса, а кто — просто красивая картинка. Я жду этого. Как экзамена. Как приговора. Как надежды. — Готова, Игорюш, — ответила Полина, и в её голосе слышалось волнение — не то, которое бывает перед экзаменом или важной встречей, а то, которое бывает перед чем-то по-настоящему значимым, что может изменить твою жизнь. Она смотрела на Игоря и думала о том, как много он для неё сделал. Как много раз он помогал ей, когда она не просила. Как много раз он был рядом, когда другие отворачивались. И она хотела быть достойной его доверия. Хотела быть той, кто не подведёт. Не предаст. Не обманет. Как Алёна. Как многие. Она вспомнила, как в день их первой встречи в «Международном» она смотрела на Игоря и думала: «Вот он. Тот, кого я искала. Тот, кто поймёт. Тот, кто не бросит». И не ошиблась. Потому что он был именно таким. И оставался таким. Несмотря на всё. Несмотря на Алёну, на расстояния, на время. И она была благодарна ему за это. Больше, чем могла выразить. Она сжала его руку крепче, и он ответил ей тем же, и это говорило больше, чем любые слова. Такси остановилось у высокого серого здания с большими воротами и вывеской «Ипинбасфильм». Игорь расплатился с водителем — молодым парнем, который всю дорогу слушал какую-то зажигательную безбашмакскую музыку и подпевал, не стесняясь пассажиров, — и они с Полиной вышли из машины. Воздух здесь был другим — не таким, как в центре, а более прохладным, с примесью каких-то химических запахов, которые всегда сопровождают киносъёмки: грим, клей, краска, что-то ещё, неуловимое, но узнаваемое. Игорь любил этот запах. Он напоминал ему о том времени, когда он сам был частью этого мира — писал музыку для фильмов, общался с режиссёрами, актёрами, операторами, спорил о звуке, о свете, о монтаже. А потом Алёна вытеснила всё это. Своими капризами, своими требованиями, своими манипуляциями. И он почти забыл, как это — быть не «Игорем — романтическим интересом Алёны», а просто Игорем. Композитором. Музыкантом. Человеком, который умеет слышать то, что другие не слышат. И сейчас, стоя перед павильоном, он чувствовал, как это возвращается. Как будто он снова становился собой. Тем, кем был до неё. Тем, кем хотел быть. Тем, кем должен был остаться. И он был благодарен Полине за то, что она помогла ему это вспомнить. Не словами — просто тем, что была рядом. — Игорь! Полина! — из ворот выбежал Максим Рыбников, сияющий, как ребёнок, которому подарили новую игрушку. Он был в своей обычной одежде — джинсы, футболка, кеды, — но выглядел как-то особенно счастливым, почти праздничным. — Вы пришли! Я так рад! Проходите, проходите, сейчас как раз будет та сцена. Алина уже в гримёрке, Аня тоже. Я хочу, чтобы вы посмотрели. Это будет нечто! Я чувствую! У меня мурашки по коже, когда я думаю об этом. Как будто перед премьерой. Как будто перед чем-то, что изменит всё. Я не спал всю ночь. Всё думал: получится? Не получится? А теперь смотрю на Алину и понимаю — получится. Обязательно. Потому что она — талант. Настоящий. Не поддельный. И я счастлив, что работаю с ней. Он схватил Игоря за руку и потянул внутрь, как ребёнок, который хочет показать свою самую любимую игрушку. Игорь улыбнулся, глядя на него. Он знал Максима уже несколько лет — с тех пор, как они познакомились на одном из фестивалей в Москве, где Игорь представлял свою музыку, а Максим — свой новый фильм. Тогда они быстро нашли общий язык — оба увлечённые, оба фанаты своего дела, оба не терпящие фальши. И с тех пор их дружба только крепла. Несмотря на расстояния, несмотря на занятость, несмотря на Алёну, которая пыталась их поссорить. Игорь вспомнил, как после того, как Алёна послала Максима, он позвонил ему и сказал: «Макс, прости за неё. Она — дура. Я не знаю, что на неё нашло». А Максим ответил: «Игорь, не извиняйся. Ты здесь ни при чём. Она — не ты. И никогда не была тобой. Просто ты этого не замечал». И тогда Игорь не понял. А теперь понял. Максим видел то, чего не видел он. Или не хотел видеть. И теперь, когда всё встало на свои места, он был благодарен ему за те слова. За поддержку. За веру. За то, что он остался его другом, даже когда Игорь сам себя не помнил. Павильон был огромным — с высокими потолками, с множеством прожекторов, которые создавали странное, почти нереальное освещение, с кабелями, путающимися под ногами, с людьми в наушниках, которые бегали туда-сюда с озабоченными лицами. В центре была выстроена декорация ресторана — столики, стулья, искусственные цветы в вазах, окна с видом на нарисованный город. Игорь узнал эту декорацию — она была почти такой же, как в оригинале, только лучше. Дороже. Качественнее. Видно было, что Максим не пожалел средств на ремейк. Он хотел сделать не просто копию, а нечто большее. Нечто, что затмит оригинал. Нечто, что докажет, что он — настоящий режиссёр. Не тот, кто снимает дешёвые мелодрамы для телевидения, а тот, кто создаёт искусство. И Игорь верил в него. Потому что он видел, как Максим работает. Как он выкладывается на сто процентов. Как он не спит ночами, монтируя кадры, как он спорит с операторами о каждом свете, как он ищет идеальный звук, идеальный цвет, идеальное движение камеры. И он знал, что у Максима всё получится. Потому что он этого заслужил. Потому что он — талант. Потому что он — настоящий. — Игорь, садитесь вон туда, — Максим указал на два стула за мониторами, где уже сидели ассистенты и звукорежиссёр. — Оттуда всё отлично видно. Я сейчас скажу, чтобы начинали. Он убежал, что-то крича в рацию, и Игорь с Полиной сели на свободные места. Игорь обнял Иващенко за плечи и притянул к себе. Она прижалась к нему, чувствуя, как его тепло разливается по её телу, согревая, успокаивая, давая силы. Она вдруг подумала о том, как много лет она мечтала об этом моменте — сидеть рядом с ним, смотреть, как рождается кино, чувствовать себя частью чего-то большего, важного, настоящего. И вот он наступил. И она не хотела, чтобы он заканчивался. Никогда. — Полюсь, — шепнул Игорь, наклоняясь к её уху, — ты только посмотри на это. Посмотри, как они работают. Как они живут этим. Как они дышат. Это и есть настоящее кино. Не то, где актёры просто произносят текст, а то, где они проживают жизнь. Каждую секунду. Каждую эмоцию. Каждую боль. И когда ты это видишь, ты понимаешь, почему мы все здесь. Почему мы выбрали этот путь. Почему мы не можем без этого. Потому что это — магия. Которая не объясняется словами. Которую можно только чувствовать. И когда ты чувствуешь — ты живёшь. По-настоящему. Не притворно. И это — счастье. Полина ничего не ответила, только прижалась к нему крепче. И этого было достаточно. — Внимание! — крикнул помощник режиссёра. — Кадр 7, дубль 1. Мотор! Камера ожила, и на мониторах появилось изображение — ресторан, столик у окна, за которым сидят две девушки. Одна из них была Алина Иваненко — высокая брюнетка с длинными волосами и большими зелёными глазами, в которых читалась та самая глубина, которой так не хватало Алёне. Она была в простом белом платье, без украшений, без вычурности, и в этой простоте была её сила. Она не пыталась быть красивой — она была красивой. Сама по себе. Без грима, без нарядов, без позы. Игорь смотрел на неё и думал: «Вот она, Карина Климова. Настоящая. Не выдуманная. Та, которую я хотел видеть. Та, которую не смогла сыграть Алёна». Рядом с ней сидела Аня Казанцева — русоволосая девушка с веснушками на лице и озорным взглядом, которая играла Ольгу, подругу Карины. Она была полной противоположностью Алины — живая, подвижная, эмоциональная, как будто не могла усидеть на месте ни секунды. И в этом контрасте была та самая химия, которая делает кино живым. Которая заставляет зрителя верить. Которая превращает историю в жизнь. — Оль, я просто в бешенстве! — срывающимся голосом начала Алина. — Этот козёл… Он опять мне звонил! — Да успокойся ты, Карин. Ну, позвонил и позвонил. Что такого-то? — миролюбиво ответила Аня, потягивая кофе из чашки. — Что такого?! Да он меня преследует! После того, как я его бросила! Он считает, что имеет право вмешиваться в мою жизнь! Да кто он вообще такой?! Алина эффектно хлопнула ладонью по столу, от чего стоящие на нём чашки слегка подпрыгнули. Весь павильон затаил дыхание. Ассистенты перестали перешёптываться, оператор замер у камеры, даже звукорежиссёр, который обычно всегда был чем-то занят, остановился и смотрел на монитор, не мигая. Игорь почувствовал, как напряжение в комнате достигло пика. Все ждали. Все знали, что сейчас произойдёт нечто важное. Нечто, что войдёт в историю этого фильма. Или, может быть, в историю их всех. — Оль, да этот Денисов просто форменный мудак, не более того! — чётко, как по сценарию, бросила Иваненко, подхватывая чашку. — Мудак! — Алина наотмашь, как дискобол, запустила чашку в стену. Чашка разлетелась на мелкие, сверкающие осколки. Звук был резким, почти оглушительным в тишине павильона. Кто-то из ассистентов вздрогнул. Оператор, не снимая, переглянулся со своим помощником. — Скотина! — следом полетела вторая чашка, которая разбилась столь же эффектно, как и первая. — СВОЛОЧЬ! В сопровождении последнего, самого громкого, выкрика в стену с характерным свистом полетела, описав красивую дугу в воздухе, тарелка, на которой лежал кусок чизкейка, оставив на кусочке обоев, в который попал чизкейк, чёткое жирное пятно, словно знак её протеста и разрушения. На несколько секунд в павильоне воцарилась абсолютная тишина. Ассистенты замерли, оператор не двигался, Максим, сидевший у монитора, затаил дыхание. Все смотрели на Алину, на её раскрасневшееся лицо, на её вздымающуюся грудь, на её глаза, в которых горел огонь — не тот, который сжигает, а тот, который согревает. Который говорит: «Я здесь. Я жива. Я чувствую. И я не боюсь». — Ебать-копать, как тонко сняла-то манеру Алёны из оригинала! Смиксовала сценарий с Алёниной импровизацией, — подметил Игорь. — Смотри, что дальше будет. Посмотри на лица ассистентов, Полюсь. Они не верят своим глазам. Они видели оригинал. Они знают, как играла Алёна. И теперь они видят это. И не могут поверить, что кто-то может быть лучше. А Алина может. И это — главное. — Карин, ты... Охренеть... Ты восхитительная! — с неподдельной улыбкой выдохнула не выходящая из роли Аня. В её голосе было столько искреннего восхищения, столько восторга, что Игорь невольно залюбовался этой игрой — игрой внутри игры, где подруга восхищается подругой, актриса — актрисой, а зритель — жизнью, которая разворачивается перед ним на экране. Аня не играла. Она действительно восхищалась. Потому что Алина была восхитительна. И это чувствовали все. — Казанова несчастный, — сквозь зубы процедила Алина, садясь обратно на стул и поправляя платье. Она была напряжена, как струна, но в этом напряжении была не слабость, а сила. — Знаешь, Оль, а я ведь его любила. По-настоящему. Думала, он — тот самый. А он... он просто использовал меня. Как куклу. Как игрушку. Как функцию. И я позволила. Потому что боялась остаться одна. Боялась, что никто другой не полюбит меня. А теперь... теперь мне плевать. Я сама себя люблю. И этого достаточно. Она замолчала, и в её глазах блеснули слёзы — не наигранные, не по сценарию, а настоящие. Игорь видел, как они скатываются по её щекам, и чувствовал, как его собственное сердце сжимается от боли — не за Алину, а за всех, кто когда-то любил и был предан. За себя. За Полину. За Настю. За всех, кто знает, что такое боль. И кто знает, что такое надежда. Которая не умирает, даже когда кажется, что всё потеряно. — Алин, молодец! — бросил Иваненко Игорь так, чтобы она услышала. — Давай фирменную улыбочку! Алина повернулась в сторону Игоря и улыбнулась — той самой улыбкой, которая появлялась у неё, когда она чувствовала, что всё делает правильно. Не той дежурной улыбкой, а настоящей, тёплой, которая заставляла верить, что всё будет хорошо. Игорь смотрел на неё и думал о том, как сильно она напоминает ему Полину. Ту же искренность. Ту же глубину. Ту же способность чувствовать и отдавать. И он был рад, что они встретились. Что Алина играет эту роль. Что она делает фильм лучше. Что она доказывает, что Алёна была не единственной, кто мог сыграть Карину. Что были другие. Что есть другие. Что будут другие. И что мир не рухнул после смерти одной актрисы. Мир продолжил существовать. И даже стал чуточку лучше. Без фальши. Без лжи. Без масок. С настоящими чувствами. С настоящей болью. С настоящей надеждой. — Снято! — крикнул Максим, и в павильоне повисла та самая тишина, которая бывает после удачного дубля, когда все затаили дыхание, а потом выдыхают одновременно, как один организм. А потом грянула негромкая, но искренняя овация. Ассистенты захлопали, оператор одобрительно закивал, звукорежиссёр снял наушники и улыбнулся. Максим подбежал к Алине, обнял её и закричал: — Отлично, девочки! Потрясающе! Алина, это было лучше, чем в оригинале! Я не шучу! Ты — гений! Ты — богиня! Ты — то, что нужно! Я не ошибся в тебе! Никогда не ошибался! Алина смущённо улыбнулась, поправила волосы и посмотрела в сторону Игоря. Их взгляды встретились, и она кивнула ему — коротко, едва заметно, но в этом кивке было столько, сколько нельзя было выразить словами. Благодарность. Признание. Понимание. Как будто она говорила: «Я знаю, что ты сделал. Я знаю, что ты верил в меня. Я знаю, что ты помог. Спасибо. Я не подведу». Игорь кивнул в ответ, и на его лице появилась улыбка — не та, которой он улыбался Алёне, не та, которой он улыбался на камеру, а та, настоящая, которая появлялась, когда он чувствовал, что всё правильно. Что он на своём месте. Что он с теми, с кем должен быть. И что он наконец-то может дышать полной грудью. — Алинчик, иди к нам! — позвал Игорь. — Хоть посмотришь на композитора оригинала. Я, кстати, тебя сходу был готов утвердить, хоть и не был членом худсовета оригинального фильма. Но если бы был — ты бы играла. С первого дубля. Без проб. Потому что ты — то, что нужно. То, что я слышал в своей голове, когда писал музыку. То, что видел, когда читал сценарий. Ты — Карина. Настоящая. Не выдуманная. И я рад, что наконец-то могу сказать тебе это. Лично. Алина подошла к Радаеву и Иващенко, и Игорь встал, чтобы обнять её. Она была выше его на пару сантиметров, но в её объятиях было столько тепла, столько нежности, что он почувствовал, как его сердце наполняется светом. Она пахла чем-то цветочным, сладким, почти приторным, но не приторным, а манящим. Игорь закрыл глаза на секунду, вдыхая этот запах, и подумал: «Вот она, жизнь. Не в прошлом, не в будущем, а здесь. Сейчас. В этом запахе. В этом объятии. В этой улыбке. И я не хочу её терять. Никогда». — Игорь, — прошептала Алина, прижимаясь к нему, — спасибо тебе. За эту музыку. За эту веру. За этот день. Ты даже не представляешь, как много это для меня значит. Я боялась, что не справлюсь. Боялась, что не смогу быть лучше Алёны. Боялась, что зрители не примут меня. А теперь... теперь я не боюсь. Потому что ты здесь. Потому что ты веришь в меня. Потому что ты — мой компас. Моя опора. Мой друг. Спасибо тебе. От всего сердца. — Не за что, Алин, — ответил Игорь, отстраняясь и глядя ей в глаза. — Ты — молодец. Ты — талант. Ты — настоящая. И ты справишься. Я знаю. Потому что я вижу. Каждый день. Каждый кадр. Каждую эмоцию. Ты — Карина. Ты — «Девушка-судьба». Ты — та, кого мы ждали. И мы не ошиблись. Никто из нас. Ни Максим, ни я, ни Полина, ни все, кто сейчас смотрит на тебя с восхищением. Ты — наша гордость. Наша надежда. Наша самая лучшая в мире подружка. И мы будем рядом. Всегда. Что бы ни случилось. Обещаю. Алина улыбнулась, и в её глазах блеснули слёзы — не от грусти, а от той странной, щемящей благодарности, которая бывает, когда понимаешь, что ты не одна. Что есть люди, которые верят в тебя. Которые поддерживают. Которые любят. Не за что-то, а просто так. Потому что ты — это ты. Она вдруг подумала о том, как много лет она ждала этого признания. Как много раз она сомневалась в себе. Как много раз она хотела всё бросить и уйти. А теперь она стояла здесь, в этом павильоне, среди этих людей, и чувствовала, что всё было не зря. Что каждая слеза, каждая бессонная ночь, каждая минута отчаяния были нужны. Чтобы привести её сюда. К этому моменту. К этой роли. К этой любви. И она была благодарна судьбе. И Игорю. И Максиму. И всем, кто был рядом. За то, что они не дали ей сдаться. За то, что они верили в неё. За то, что они помогли ей стать тем, кем она стала. Актрисой. Женщиной. Человеком. Который наконец-то нашёл себя. — Игорь, а ты не хочешь посмотреть, как мы будем снимать следующую сцену? — спросил Максим, подходя к ним. — Там будет музыка. Твоя музыка. И я хочу, чтобы ты послушал, как она звучит вживую. Как она вписывается в кадр. Как она дышит вместе с актёрами. Это будет нечто. Я обещаю. — Конечно, хочу, — ответил Игорь. — Я для этого и пришёл. Чтобы увидеть, как моя музыка оживает. Как она перестаёт быть просто нотами и становится частью истории. Частью жизни. Частью души. Я хочу почувствовать это. Снова. После долгого перерыва. — Тогда перемещаемся на Щеголева, 18, это локация «Квартира-студия Карины», — объявил Рыбников. — Я уже вызвал моментальное такси. — Сцена, где Карина эмоционально играет в Mortal Kombat, — пояснил Игорь Полине. — Посмотрим, умеет ли наша Алина виртуозно материться. Эта сцена, как мне Нина Шевелёва в своё время поясняла, да и Макс, завязана на импровизации актрисы. И тема соответствующая там, взбалмошный тречок, который я назвал Karina defeats Shao Kahn. Он произнёс это с улыбкой, но в его голосе чувствовалась гордость — не за себя, а за Алину, за Максима, за всех, кто был причастен к этому фильму. Потому что это был не просто ремейк. Это было перерождение. Не только фильма, но и людей, которые его создавали. И он был счастлив, что стал частью этого процесса. Не как композитор, не как музыкант, а как свидетель. Свидетель того, как фальшивка уступает место подлиннику. Как ложь уходит, а правда остаётся. Как смерть отступает перед жизнью. И он хотел запомнить этот момент. Навсегда. Как один из самых важных в своей жизни. Они вышли из павильона, и вечерний Ипинбас снова накрыл их своими запахами и звуками. Где-то играла музыка, где-то смеялись люди, а впереди, в окнах такси, отражались огни города. Игорь взял Полину за руку, и они сели в машину. Через десять минут они уже оказались на следующей локации. «Квартира-студия Карины» находилась на третьем этаже старого дома на Щеголева, 18 — здания с облупившейся штукатуркой, высокими потолками и той особенной атмосферой, которая бывает только у домов, построенных в начале прошлого века. Игорь любил такие места. В них чувствовалась история, дыхание времени, память о тех, кто жил здесь до них. Он вспомнил, как во время первого визита в Санкт-Петербург по приглашению Максима любил гулять по старым улицам, рассматривать дома, представлять, кто в них жил, о чём думал, что чувствовал. Ему казалось, что стены хранят секреты, которые невозможно прочитать, но можно почувствовать. И сейчас, поднимаясь по лестнице, он чувствовал что-то подобное. Как будто дом знал, что сегодня здесь произойдёт нечто важное. Нечто, что останется в его памяти навсегда. Внутри квартира была переоборудована под съёмочную площадку — повсюду были разбросаны кабели, расставлены софиты, камеры, а рядом сновали люди в наушниках, которые о чём-то переговаривались шёпотом, чтобы не мешать записи звука. В центре комнаты стоял диван, на котором сидела Алина в образе Карины — растрёпанная, в домашней одежде, с джойстиком в руках. Напротив неё висел большой телевизор, на экране которого шла игра — Mortal Kombat 3. Игорь узнал эту сцену. Он помнил её по оригиналу, где Алёна играла её с наигранной, неестественной злостью, которая не чувствовалась, а изображалась. Сейчас же он смотрел на Алину и видел не актрису, а живого человека, который действительно злится, действительно выплёскивает эмоции, действительно проживает момент. Он вспомнил, как, по рассказу Максима, на съёмках оригинала Алёна после каждого дубля подходила к монитору и спрашивала: «Ну как? Я убедительна?», и все молчали, потому что не хотели её обидеть. А сейчас Алина не спрашивала. Она просто делала. И это было главное отличие. Не слова, а дела. Не просьбы, а уверенность. Не страх, а сила. — Камера! — крикнул помощник режиссёра. — Звук! Мотор! Алина начала играть, и Игорь почувствовал, как по его телу пробежали мурашки. Её пальцы летали по кнопкам джойстика с невероятной скоростью, а лицо искажалось в гримасах ярости, отчаяния, восторга. Она не просто играла — она сражалась. С врагом на экране, с самой собой, с тем прошлым, которое не хотело отпускать. Съёмочная группа замерла. Ассистенты, которые видели сотни дублей, сотни актёров, сотни сцен, смотрели на Алину как заворожённые. Оператор Алексей Чайкин, человек с двадцатилетним стажем, шепнул своему помощнику: — Я такого не видел со времён работы с Чухраем. Это не игра. Это жизнь. Максим сидел у монитора, сжимая в руке рацию, и не мог вымолвить ни слова. Он боялся, что если скажет хоть что-то, то сломает магию. Ту самую магию, которая рождается раз в сто лет. Ту, которую нельзя купить, нельзя срежиссировать, нельзя повторить. Она либо есть, либо её нет. И сегодня она была. Алина тут же начала отыгрывать так, будто в ней проснулся дух Angry Video Game Nerd — гипертрофированный гнев с заковыристым матом, доведённый до абсурда. Камеры снимали то её лицо, искажённое яростью, то экран телевизора, где шел геймплей. — Ну давай, дерьмодемон херов, иди сюда! Бля! Сучий хер! Говно на палочке! Пидор кривоногий! Я тебе твою дебильную башку в задницу засуну! Уёбище ты, блядь, очкастое! Я тебя, блядь, выебу и забуду, как страшный сон! Ах ты, сука! Ну всё, теперь тебе пиздец! Жополиз тупорылый, мразь! — кричала Алина, неистово молотя кнопки контроллера, от чего пластик стонал и трещал. Каждая матерная фраза, каждый удар по кнопке контроллера были освобождением. Это было сладкое, запретное удовольствие, словно Алина могла сейчас уничтожить всех своих обидчиков безнаказанно. Она чувствовала, как её кажущаяся повседневная сдержанность рушится под напором чистого творческого хаоса. Виртуальный Шао Кан пал, ни разу не нанеся Алине, игравшей за Лю Кенга, урона. В этот момент кто-то из ассистентов не выдержал и выкрикнул: — Да! Получай, гад! И никто не сделал ему замечания. Потому что все были с Алиной. Все были в этой игре. Все были в этой боли. Все были в этой победе. — Вот так тебе, пидрила! — со смехом победно вскинула руку с контроллером Иваненко. — Попадись мне только после своей измены, я тебе такой Сектор Газа устрою, что Юра Хой будет из могилы в Воронеже смеяться! Поедешь в свою ёбаную Москву с голой жопой, потому что тебя Ульяна твоя сраная, как липку, обдерёт до единого рубля, и будешь срать в пакет, как бомж! Она спокойно подошла к приставке, выключила её и убрала картридж в коробку. — Ну всё, MK III, теперь ты, как и мои отношения с Денисовым, пройденный этап, — произнесла Алина с какой-то невероятно облегчённой, лучезарной улыбкой. — С Кариной Климовой не шутят! — Снято! — крикнул Максим, и в комнате снова повисла тишина, а потом раздались аплодисменты — на этот раз громкие, искренние, долгие. Алина раскланялась, как на сцене театра, и подбежала к Игорю и Полине. Оператор вытер пот со лба и сказал: — Максим Сергеевич, это лучший дубль за всю мою карьеру. Я не шучу. Я работал с разными актёрами. С гениями и с посредственностями. Но такое... такое я видел впервые. Она не играла. Она жила. И это не подделать. — Ну как? — спросила Алина, тяжело дыша после сцены. — Правдоподобно? Я не переборщила? Не слишком громко? Не слишком грубо? Я боялась, что это будет выглядеть фальшиво. Как у Алёны. А вышло... вышло по-другому. Не знаю, лучше или хуже, но по-другому. По-моему. По-настоящему. — Правдоподобно, — кивнул Игорь. — Даже очень. Я сам чуть джойстик не схватил, чтобы с тобой сразиться. Ты была великолепна. Эта злость... она была не наигранная. Она была настоящая. Я чувствовал. И это — главное. Потому что зритель чувствует фальшь. Всегда. Даже если не может объяснить словами. Он просто знает: это — правда. А это — нет. И сегодня ты сказала правду. Спасибо тебе. За это. За эту сцену. За этот день. Ты вернула мне веру в кино. В то, что оно может быть настоящим. Что оно может трогать. Что оно может лечить. Спасибо. — Спасибо, Игорь, — Алина обняла его ещё раз, а потом повернулась к Полине. — А ты, Полина, счастливая. У тебя такой мужчина. Такой талантливый. Такой заботливый. Такой настоящий. Береги его. Он — редкий. Такие не валяются на дороге. Я знаю. Я искала. И не нашла. А ты нашла. И я за тебя рада. Правда. От всего сердца. Полина смущённо улыбнулась, взяла Игоря за руку и прижалась к нему. Она вдруг подумала о том, как много людей вокруг неё. Как много тех, кто желает им добра. Как много тех, кто радуется их счастью. И ей стало тепло от этой мысли. Она поняла, что они не одни. Что у них есть друзья, которые поддержат в трудную минуту, которые порадуются вместе с ними, которые не предадут. И это — самое важное. Это — то, ради чего стоит жить. Ради чего стоит бороться. Ради чего стоит просыпаться по утрам и идти вперёд, несмотря на все преграды. Потому что впереди — свет. И любовь. И надежда. Которые не гаснут. Никогда.

***

Тем временем в Минюсте Ипинбасской области Наташа Неверова сидела в своём кабинете с табличкой «Неверова Н.Ю., заместитель начальника процессуального отдела». Она усиленно вбивала в поиск Google имя Алёны Романенко, но по этому запросу ни одна актриса не находилась. Поиск выдавал только какие-то старые, никому не нужные ссылки на форумы, где обсуждались слухи, да общие страницы с перечнем актёров, где имя Алёны было либо удалено, либо заменено на «Актриса неизвестна». Это было странно. Это было пугающе. Это было так, будто Алёны Романенко никогда не существовало. Будто кто-то взял и стёр её из реальности. Из Интернета. Из памяти людей. Из истории. Наташа откинулась на спинку кресла и задумалась. Её палец барабанил по столу, а взгляд блуждал по потолку, где медленно крутился вентилятор, разгоняя спёртый воздух. Она вспомнила, как несколько лет назад, когда она только начинала свою карьеру режиссёра, Алёна была одной из её любимых актрис. Она снимала её в своих мелодрамах, видела в ней потенциал, искру, что-то такое, что могло бы загореться ярким пламенем, если бы кто-то правильно направил. Но Алёна погасла. Или её погасили. Наташа не знала. И сейчас, когда она пыталась найти хоть какие-то следы, хоть какие-то доказательства того, что Алёна существовала, она чувствовала, как внутри неё растёт тревога. А вдруг и с ней могут так же? Вдруг однажды она проснётся и поймёт, что её имя тоже стёрто? Что её фильмы больше никто не помнит? Что её жизнь была напрасной? Она закрыла глаза и вдруг увидела Алёну. Не на фотографии, не на экране, а живую — стоящую перед ней в этом кабинете, в том самом белом платье, в котором она снималась в последней мелодраме. Алёна улыбалась — той самой улыбкой, которая когда-то очаровала Наташу, той, которая казалась такой искренней, такой тёплой, такой живой. А потом улыбка исчезла, и лицо Алёны стало пустым, как у куклы. Её глаза потухли, губы сжались, и она начала растворяться в воздухе — сначала руки, потом плечи, потом голова, как будто кто-то стирал ластиком нарисованный портрет. Наташа хотела закричать, но не могла. Хотела протянуть руку, но не могла пошевелиться. Она смотрела, как Алёна исчезает, и чувствовала, как внутри неё что-то умирает. Может быть, надежда. Может быть, память. Может быть, она сама. Она не знала. Она только знала, что это — не сон. Это — реальность. Страшная, необъяснимая, но реальность. Она открыла глаза, но Алёны уже не было. Остался только пустой стул напротив. И тишина. Звенящая, давящая, почти осязаемая. В дверь постучали, и вошла Лиза Никулина. — Наташа, добрый день, — поздоровалась Лиза, держа в руках конверт. — Тебе тут кое-что передали. Сказали, очень срочно. И очень лично. От какой-то поклонницы. Наташа подняла голову. В её глазах мелькнуло любопытство — не то, которое бывает от скуки, а то, которое появляется, когда чувствуешь, что за обычным конвертом может скрываться нечто большее. Она протянула руку, и Лиза вложила конверт в её ладонь. Конверт был плотным, дорогим, с золотым тиснением и стикером «Люблю» на обратной стороне. От него пахло чем-то цветочным, сладким, почти приторным — как от дорогих духов или от любовного письма, которое пишут в первый раз, не зная, как выразить свои чувства, и поэтому используют самые простые, самые искренние слова. — Спасибо, Лиза, — сказала Наташа, и Лиза, поняв, что аудиенция окончена, выскользнула за дверь, прикрыв её за собой. Наташа осталась одна. Она смотрела на конверт, и её сердце билось быстрее обычного. Она вдруг подумала о том, как много лет она не получала писем. Настоящих, бумажных, с запахом духов и почерком, который можно изучать, как карту сокровищ. Все сообщения теперь приходят в мессенджерах — быстрые, сухие, бездушные. А это письмо было другим. Оно было живым. Оно было настоящим. И оно было адресовано ей. Лично ей. Не «заместителю начальника отдела», не «режиссёру Неверовой», а просто — Наташеньке. И от этого обращения у неё защемило сердце. Потому что её так никто не называл. Никто, кроме... кроме кого? Она не могла вспомнить. Или не хотела. Она разорвала конверт — аккуратно, не торопясь, боясь повредить то, что внутри, — и извлекла оттуда сложенный вдвое лист бумаги и фотографию. Она развернула лист и начала читать. Её глаза бегали по строчкам, и с каждым словом её лицо менялось — от удивления к интересу, от интереса к волнению, от волнения к чему-то такому, что она не могла назвать, но что заставляло её сердце биться ещё быстрее.  «Привет, моя дорогая, нежная и прекрасная Наташенька! Мы с тобой очень давно не переписывались и не виделись. Я уже очень-очень соскучилась по своей самой любимой и красивой девочке на свете. Помнишь, ты мне недавно прислала очень милое голосовое сообщение, где просила меня о встрече? Я бы хотела увидеться вживую ещё раз, поболтать о творчестве или просто гулять. Мне так не хватает твоего голоса, твоего смеха, твоих глаз, которые умеют смотреть так, что забываешь обо всём на свете. Ты — как музыка, Наташенька. Как та самая песня, которую слушаешь на повторе и не можешь остановиться. Как тот самый фильм, который пересматриваешь десятки раз и каждый раз находишь что-то новое. Ты — особенная. Ты — единственная. Ты — та, кого я искала. И нашла. Не потеряйся снова, пожалуйста. Я не переживу второй раз. Целую в губки и нежно-нежно обнимаю! Твоя самая любимая на свете девочка». Она перечитала первые строки, потом вторые, потом третьи, и вдруг почувствовала, как тепло разливается по её телу. Не от кофе, не от солнца, а от слов. От того, что кто-то называет её «нежной», «прекрасной», «самой любимой». От того, что кто-то скучает по её голосу, по её смеху, по её глазам. От того, что кто-то считает её особенной, единственной, той, кого искали. Она не знала, кто написал это письмо. Она не знала, зачем. Она не знала, правда ли это. Но она хотела верить. Хотела верить, что есть кто-то, кто видит её не как «режиссёра Неверову», не как «заместителя начальника отдела», а просто как Наташу. Женщину, которая устала. Которая хочет любви. Которая боится одиночества. Которая заслуживает счастья. И она поверила. Потому что не могла не поверить. Потому что слишком долго жила без веры. И потому что это письмо пахло надеждой. Той самой, которую она похоронила много лет назад, но которая, оказывается, не умерла. Просто спала. И теперь просыпалась. Она представила себе девушку, которая написала это письмо. Представила её голос — низкий, бархатный, с лёгкой хрипотцой. Представила её руки — нежные, тёплые, которые обнимают её, прижимают к себе, не отпускают. Представила её глаза — внимательные, понимающие, которые смотрят так, будто видят насквозь, но не осуждают, а принимают. Представила их встречу где-то на нейтральной территории. Как она придёт, сядет напротив, улыбнётся. Как они будут говорить — о творчестве, о жизни, о любви. Как она возьмёт её за руку, и Наташа не отстранится. Как они выйдут на улицу, и вечерний Ипинбас будет встречать их огнями и запахом олеандров. Как она поцелует её — легко, почти невесомо, как целуют мечту, которая стала реальностью. Наташа закрыла глаза и позволила этой фантазии захватить её. Она была прекрасна. Она была чиста. Она была — как первый снег, который падает на землю и покрывает её белым покрывалом, скрывая всё, что было раньше, и обещая новое начало. Она представила, как они идут по набережной, взявшись за руки, и ветер играет с волосами, и никто вокруг не смотрит на них с осуждением, потому что в этом городе, в этом мире, в этой фантазии не было места осуждению. Была только любовь. Чистая, светлая, бесконечная. Она представила, как они сидят на скамейке, и она кладёт голову ей на плечо, и чувствует, как бьётся её сердце — ровно, спокойно, уверенно. Как будто оно говорит: «Я здесь. Я с тобой. Всё будет хорошо». И Наташа верила. Потому что хотела верить. Потому что устала от лжи. Потому что заслужила правду. И она была готова её принять. Какой бы она ни была. Наташа перечитала письмо дважды. Потом взяла фотографию. На ней была девушка — лет четырнадцати-пятнадцати, с короткими тёмными волосами, в белой рубашке, клетчатой юбке и белых гольфах. Она стояла на фоне серой стены, и её взгляд был вызывающим, почти дерзким. В руке она держала школьный портфель, а на губах застыла та самая улыбка, которая делала её похожей на Юлю Волкову из клипа «Тату» на песню «Я сошла с ума». Наташа смотрела на фотографию и не узнавала эту девушку. Но в то же время она была ей знакома. Как будто она видела её во сне. Или в каком-то фильме, который смотрела давно и забыла. Она провела пальцем по краю фотографии, чувствуя под подушечкой шероховатость бумаги, и вдруг поняла: она хочет встретиться с этой девушкой. Хочет узнать, кто она. Хочет понять, почему она написала это письмо. Хочет… может быть, даже… полюбить? Она не знала. Но знала, что не может проигнорировать это послание. Потому что оно было слишком искренним. Слишком тёплым. Слишком… её. Девушка на фото была прекрасна — не той гламурной красотой, а настоящей, живой, с искоркой в глазах, с лёгкой улыбкой на губах, с той особенной грацией, которая бывает только у тех, кто не боится быть собой. Наташа вдруг поймала себя на мысли, что хочет быть такой. Хочет быть смелой, как эта девушка. Хочет быть свободной, как эта девушка. Хочет быть любимой, как эта девушка, наверное, заслуживает быть любимой. Она прижала фотографию к груди и закрыла глаза. Ей показалось, что она чувствует тепло — не от бумаги, а от того, что на ней изображено. Как будто девушка смотрела на неё и говорила: «Я здесь. Я приду. Я спасу тебя. Только дождись». И Наташа ждала. В первый раз за долгое время — с надеждой. С верой. С любовью. Она достала телефон и набрала номер, указанный в конце письма. Гудки были долгими, как будто кто-то на том конце не решался взять трубку. Потом раздался щелчок, и женский голос — низкий, бархатный, с лёгкой хрипотцой — произнёс: — Алло? — Это... это я, — сказала Наташа, и её голос дрожал. — Я получила твоё письмо. Оно... оно прекрасно. Спасибо тебе. Я... я хочу встретиться. Когда? Где? — Завтра, — ответил голос. — В Push Start. В три часа дня. Я буду ждать. Приходи одна. Никому не говори. Это будет наш секрет. Хорошо? — Хорошо, — прошептала Наташа. — Я приду. Обязательно. — Буду ждать, — ответил голос. — Целую тебя! Неверова положила трубку и посмотрела на фотографию. На неё смотрела девушка — дерзкая, смелая, красивая. И Наташа вдруг поняла, что хочет быть такой. Хочет быть свободной. Хочет быть собой. Хочет быть той, кого можно любить. Не за должность, не за связи, не за фильмы, а просто так. Потому что она — это она. И она улыбнулась. В первый раз за долгое время. Настоящей улыбкой. Которая шла изнутри. Которая согревала. Которая дарила надежду. И она подумала: «Может быть, завтра — начало чего-то нового. Может быть, завтра я наконец-то найду то, что искала. Может быть, завтра я стану собой. Настоящей. Живой. Счастливой». И она поверила в это. Потому что хотела верить. Потому что устала от лжи. Потому что заслужила правду. И она была готова её принять. Какой бы она ни была.

***

Лиза вышла из кабинета Неверовой, выдохнула и загнула топик в зоне декольте внутрь, ослабив пару пуговок. Её сердце колотилось где-то в горле. Она знала, что только что совершила нечто важное. Нечто, что может изменить жизнь нескольких человек. Или, может быть, многих. Она посмотрела на дверь кабинета, за которой осталась Неверова, и подумала: «Прости, Наташа. Но это необходимо». Она поправила волосы, глубоко вздохнула и пошла к выходу. Впереди был новый день. И она была готова к нему. Она достала телефон и записала Игорю голосовое сообщение: — Игорюнь, письмо у Неверовой. Завтра собирается в Push Start. Готовьтесь её разогревать. Я уверена, у вас есть план. Целую!

***

Наташа тем временем набрала номер Максима Рыбникова. — Максим Сергеевич, здравствуйте! Это Неверова Наталья беспокоит, — заговорила она. — Я звоню касательно Романенко Алёны Дмитриевны. — Такой актрисы, Наталья, не числится ни в одном реестре. Я с такой не работал и не работаю, — ответил Максим. — Почему вы звоните мне по поводу несуществующего человека? Наташа замерла. Слова Максима ударили её, как пощёчина. Не потому, что они были грубыми, а потому, что они были спокойными. Слишком спокойными. Как будто он говорил о чём-то само собой разумеющемся. Как будто Алёны действительно никогда не существовало. Она хотела возразить, сказать, что помнит её, что снимала её, что видела своими глазами. Но слова застряли в горле. Потому что она вдруг поняла: а действительно ли она помнит? Или ей кажется? Или кто-то внушил ей эти воспоминания? Она не знала. И это незнание было страшнее любого ответа. В этот момент в её голове что-то щёлкнуло, и она снова увидела Алёну. Не на фотографии, не на экране, а здесь, в этом кабинете, сидящую на стуле напротив. Алёна была бледной, почти прозрачной, как привидение. Её глаза были пустыми, как у куклы, а губы шевелились, произнося слова, которые Наташа не могла разобрать. Она хотела спросить, что с ней, хотела подойти, хотела помочь, но не могла пошевелиться. Её тело было как парализовано. Алёна встала и начала медленно приближаться. Её шаги были бесшумными, как у кошки. Она подошла к Наташе, наклонилась и прошептала ей на ухо: «Ты следующая». Наташа хотела закричать, но не могла. Алёна улыбнулась — той самой улыбкой, которая когда-то очаровала её, а теперь пугала до смерти. А потом она снова начала растворяться. Сначала руки, потом плечи, потом голова. И когда она исчезла полностью, Наташа услышала смех — тихий, зловещий, эхом отражающийся от стен. Она закрыла глаза, зажмурилась так сильно, как только могла, и когда открыла их — в кабинете никого не было. Только пустой стул напротив. И тишина. Та самая тишина, которая бывает перед бурей. — Но... но как же... — пробормотала она в трубку, не зная, говорит ли она с Максимом или с пустотой. — Я же снимала её... У меня есть фотографии... есть видео... — Нет, Наталья, — перебил её Максим. — У вас ничего нет. Проверьте. Удалитесь от компьютера. Возьмите телефон. Посмотрите. Вы ничего не найдёте. Потому что её нет. Не было. И не будет. Забудьте. И живите дальше. Он положил трубку. Наташа смотрела на телефон, на котором гас экран, и чувствовала, как внутри неё разрастается пустота. Она перелистала фотографии в галерее — Алёны не было. Она проверила облачные хранилища — Алёны не было. Она залезла в старые чаты, где они переписывались, — Алёны не было. Всё исчезло. Как будто кто-то щёлкнул пальцами, и реальность переписалась. И она осталась одна. С этим знанием. С этой пустотой. С этим страхом, который она не могла объяснить, но который чувствовала всем телом. Она вдруг подумала: а что, если она следующая? Что, если её тоже сотрут? Что, если она проснётся завтра и поймёт, что её имени нет ни в одном реестре, что её фильмы никто не помнит, что её жизнь была напрасной? Она закрыла глаза и попыталась представить себе что-то светлое, что-то тёплое, что-то, что могло бы спасти её от этой тьмы. И увидела письмо. Те самые строки: «Привет, моя дорогая, нежная и прекрасная Наташенька!». И ей стало легче. Ненамного, но легче. Потому что в этом письме была надежда. И она ухватилась за неё, как утопающий хватается за соломинку. Она отложила телефон, взяла в руки письмо и фотографию. Посмотрела на девушку на фото — дерзкую, смелую, живую. И вдруг поняла, что это — её единственная ниточка. Единственное, что осталось. Единственное, что может спасти. Она прижала фотографию к груди и закрыла глаза. Завтра. Завтра всё решится. Завтра она узнает правду. Какой бы она ни была. Она будет готова. Потому что она устала от лжи. Потому что она заслужила правду. Потому что она — Наташа. И она не сдастся. Никогда.

***

Когда Игорь и Полина Иващенко вернулись в Push Start, Лариса и Алиса сразу окружили их. — Игорёш, что там с письмом? — спросила Лариса. — Лиза его отнесла? — Отнесла, — кивнул Игорь, усаживаясь на диван и притягивая к себе Полину. — И не просто отнесла. Неверова уже позвонила по номеру, который мы указали. Завтра в три часа будет здесь. Я чувствую, что она клюнула. По-настоящему. Не притворно. Можно подсекать. — Ты думаешь, она придёт? — спросила Алиса, садясь рядом с Ларисой и беря её за руку. — Не испугается? Не передумает? Не заподозрит подвох? — Придёт, — уверенно сказал Игорь. — Потому что она хочет верить. Как и мы все когда-то. И это — наше преимущество. Мы сделаем так, что она крякнет, и спасём всех, кто мог бы стать её жертвой. Всех, кто ещё не сломан. Всех, кто ждёт. И это — наша миссия. Наша самая важная миссия. Миссия, которую мы не имеем права провалить. Он замолчал, обвёл взглядом зал — своих друзей, свою семью, своих соратников — и почувствовал, как его сердце наполняется теплом. Не страхом, не сомнением, а уверенностью. Уверенностью в том, что всё будет хорошо. Что они справятся. Что они победят. Потому что они — вместе. А вместе — они сила. Которую не сломать. Которую не обмануть. Которую не победить. Никому и никогда.