Сказки нового Безбашмака

На следующий день Игорь и Полина Лесная, встретив Полину Иващенко, Дашу и Катю, отправились в Push Start. Утро в Ипинбасе было особенным — солнце только начинало подниматься над крышами, заливая улицы мягким золотистым светом, который делал город похожим на декорацию к старому фильму. Игорь любил это время — когда город ещё не проснулся до конца, когда на улицах мало людей, когда можно идти и ни о чём не думать, просто чувствовать, как воздух наполняется теплом, а сердце — надеждой. В Москве, Новосибирске, а ранее — в родном городе Игоря, Белово, утро было не таким, как в Ипинбасе, пролетало мгновенно, а здесь темп времени был нормальным. Он вспомнил, как в детстве, когда они с родителями жили в Белово, он просыпался очень рано, потому что отцу, на тот момент охраннику на каком-то ЧОП, названия которого Игорь уже даже не помнил, нужно было на сутки, и город казался серым, усталым, заспанным. А здесь, в Ипинбасе, утро было другим — ярким, звонким, обещающим. Как будто сам город говорил: «День будет хорошим. Не бойся. Живи». И он учился жить. По-новому. По-настоящему. Без оглядки на прошлое, которое, наконец, отпускало. Он шёл по улице, вдыхал этот особенный, ни на что не похожий запах свободы, и думал о том, как много изменилось за последние дни. Ещё недавно он просыпался с тяжестью в груди, с мыслью о том, что Алёна снова что-то натворила, снова обманула, снова предала. А теперь он просыпался и думал о Полине. О Насте. О Наде. О Вике. О тех, кто был рядом. О тех, кто не предавал. О тех, кто был настоящим. И это чувство — лёгкости, свободы, надежды — было таким новым, таким непривычным, что он боялся ему поверить. Но он верил. Потому что это было реально. Потому что это происходило с ним. Потому что он этого заслужил. После всего, что пережил, после всех слёз, после всех разочарований — он заслужил счастье. И он его принял. Без страха. Без сомнений. Без оглядки. Он посмотрел на девушек, которые шли рядом, и подумал: «Вот оно — моё утро. Вот они — мои люди. Вот она — моя жизнь. И я не променяю её ни на что». — Так, девочки, Наташа Неверова — почти ровесница нашего Максима Рыбникова, ей недавно тридцать стукнуло, ему тридцать два, — вещал Игорь по дороге. — В настоящее время пока залегла на дно, ничего не снимает. Видимо, поддержки потенциальных проектов нет. Уж не знаю, в каком плане затыки — в финансовом, свинансовом или ещё каком, но вот так. В тридцать выглядит на восемнадцать-девятнадцать. Практически идеальная мишень. Она старается отстраняться от режиссуры, а сама занимается другим творчеством. Я вспомнил, как она мне в камерной обстановке ещё в Новосибирске давала интервью. Мы сидели в «Кофемолке» на Красном проспекте, я её спрашивал про кино, какие у неё любимые фильмы, ну, и так далее. На моём канале был полуторачасовой выпуск с ней, я его выкладывал 26 июня 2019 года. Там было и про Лукаса Мудиссона, и про разных других режиссёров из сферы экшн-фильмов, и ещё много чего. Мне понравилось общение, конечно. Она коренная сибирячка, но с какого-то момента в 2017-18 жила в Питере, потом в Москве, потом в Минске, теперь здесь, в Ипинбасе. Ради подкаста со мной она приехала из Питера. Если не считать бзиков, то вполне нормальная дама. Даже с тем, что её бывшие актрисы её активно полощут в соцсетях, называя шлюхой, маньячкой и так далее. Мы учились на ИЕСЭН в НГПУ вместе до момента, когда она уехала в Питер, а потом я на ФИЯ перевёлся. Я лично знал Марину Васину, танцовщицу из «Неона» в Питере и актрису. Марину 17 апреля сего года порезал поехавший фанат на Васильевском острове, когда она ехала... куда-то там, в общем, я не углублялся. Говорили, что это из-за связи с Неверовой, короче. Она у неё снималась, но не в лесбийском проекте. Обычная мелодрамка просто. Вот просто мем, блядь: 2020-22 — снимаешься у Натальи Неверовой в обычных мелодрамах, 2023 — тебе прилетает пером в бочину, ну, или куда там, за то, что связалась с Неверовой. Марина жива, правда, потеряла много крови, но ей перелили. И Марина говорит о Неверовой как о продолжателе дела Дмитрия Шадрина, того нижегородского говнорежиссёра, про которого я тебе писал осенью 2022, Полюсик. Шадрин был повёрнут на эстетике тела, раскрытии внутренней сущности девушек. Я хотел защитить Алёну от его влияния, когда он её похитил и всячески её истязал, эксплуатируя её образ Леди Икс. Защитил, а итог? Да херовый итог, блядь! Ладно, девчат... Запизделся я что-то. Последние три фразы Игорь произнёс уже со смехом, который подхватили обе Полины и Даша. Игорь вдруг подумал о том, как много он говорит в последнее время. Как будто навёрстывает упущенное. Как будто все эти годы, когда он молчал, терпел, сдерживался, копилось внутри, и теперь это всё вырывалось наружу. Но это было не страшно. Потому что его слушали. Потому что ему верили. Потому что он был среди своих. И он мог быть собой. Без масок. Без фильтров. Без страха сказать лишнее. Потому что лишнего не было. Была только правда. Иногда горькая, иногда смешная, иногда страшная. Но правда. Которую он наконец-то научился говорить. И которую другие наконец-то научились слышать. Он вспомнил, как в детстве, когда он говорил правду, взрослые часто не верили. Говорили: «Ты выдумываешь», «Тебе показалось», «Не будь таким серьёзным». И он научился молчать. А потом разучился говорить. И только сейчас, спустя годы, снова учился. И это было трудно. Но это того стоило. Он посмотрел на девушек, которые шли рядом и внимательно слушали, и подумал: «Вот они — те, кто слышит. Те, кто верит. Те, кто не предаст. И ради них стоит говорить. Ради них стоит быть собой. Ради них стоит жить». — Короче, — продолжил Игорь, — я узнал, что Наташа по образованию юрист ещё, метит на место начальника процессуального отдела Минюста. Она примазалась к Даше Семёновой. Даша держит дистанцию, пока сделала её замом. И мне вспомнилось, как Лариса Баринова, которую вы, девчонки, — он повернулся к Полине Иващенко, Даше и Кате, — узнаете лично сегодня, вела игру с Викой Тепловой-клоном. Это была игра в обольщение. И сейчас Лариса повторит этот трюк. Это её коронный приём. Я уверен в Ларисе, ей такие фокусы по плечу. Как говорил прапрадед Вити Сухова, «Восток — дело тонкое». Моё дополнение: а Безбашмак ещё тоньше. И мы тонкой игрой заставим нашу Гюльчатай открыть личико. Вы же помните, да, чем закончилась история, когда Петруха, подчинённый прапрадеда Вити, первого и единственного парня нашей Полюськи Иващенко, Фёдора Ивановича Сухова, втюрился в Гюльчатай? Петрухе дали пизды братцы Гюльчатай, и он съебался в горы, оставив бедную в одиночестве, ну, не совсем, а под ярмом Абдуллы. Я всё предусмотрел, и у нас есть дублёр. Очень и очень похожий на Ларису внешне и голосом. Аутентичность будет стопроцентной. Это ваша, девчули, любимая Алиса Матвеева. У неё гора костюмов, париков и прочего. Неверова не знает, кто она такая, так что игра определённо будет интересной. Алиса не только пишет книги, но и отметилась в своё время в озвучке и играла в студенческом театре в МГУ. Так что отыграет на сто процентов. Она умеет быть разной — и нежной, и дерзкой, и загадочной, и откровенной. И это именно то, что нужно, чтобы сбить с толку Неверову. Она будет гадать: кто же перед ней? Лариса или кто-то другой? И пока она будет гадать, мы будем действовать. — Игорюнь, это на какую-то партитуру похоже, — хихикнула Полина Иващенко. — Целой рок-оперы прямо. И даже что-то типа истории про леди Макбет, но с перевоплощениями и двойниками. Только у Шекспира всё кончилось плохо. А у нас, надеюсь, будет хэппи-энд. Потому что мы — не леди Макбет. Мы — другие. Мы — команда. Мы — семья. И у нас есть то, чего не было у неё — любовь. Настоящая. Не выдуманная. Не купленная. Не выпрошенная. А просто подаренная. И это наше главное оружие. Знаешь, я вчера перечитывала «Макбета» перед сном, и подумала: а ведь леди Макбет была одинока. Даже когда была с мужем. Потому что он был частью её плана, а не частью её жизни. А у нас всё по-другому. Мы — друг для друга. Не для плана, не для выгоды, а для жизни. И это — наша сила. — А я сочинял такое для театра, — улыбнулся Игорь. — По моему либретто ставили что-то по мотивам «Белых цыпочек». Ну, и вообще мне самому этот план напоминает «Ловушку для родителей». Короче, будет лютое показательное выступление. В общем, вы поняли, Алиса будет дублировать Ларису. Если бы вы знали об Алисином таланте пародистки... Она и Ренату Литвинову может изобразить, и Лайзу Миннелли, и кого бы то ни было. Плюс тот факт, что у неё первое образование психологическое, играет нам на руку. И на ногу тоже. К слову, я ещё вспомнил одну актрису, которая идеально подходила на роль Карины Климовой в «Девушке-судьбе». Её звали Алина Иваненко. Идеальный контраст с глянцем Алёны. Идеальное следование сценарию, без импровизаций и прочего. В оригинале она не сыграла, потому что Алёна про неё наплела, что якобы Алина в порнухе снималась, но в ремейке сыграет. Ремейк спонсирует отец нашей Наташи, Юрий Константинович Неверов. Он глава какого-то там фонда, я забыл уже. Он же выступал как меценат хоккейного клуба «Сибирь» в девяностых. И мою музыку из оригинала используют заново, плюс вставят один мой кавер в одну сцену. Песни Алёны, «Пустота» и «Мультики», в ремейке звучать не будут, а вместо них возьмут песни Алины. Это как вычистить из разума сущность в виде гномика, короче. И в основном это всё мы делаем из любви к чистому искусству, получается. И, Полюсь, я знаю, что Наташа пыталась охмурить и тебя, так что эту операцию я затеял ещё и из любви к тебе. Как я тебе и сказал вчера, я любил тебя с самого начала, даже больше, чем Алёну. Больше, чем всех своих бывших девушек вместе взятых. — Игорюш, а ты после того подкаста Наташу на второе интервью не звал? — поинтересовалась Катя Морозова. — Просто у неё ближе к концу выпуска такое лицо было на видео, как будто она хочет продолжения банкета. Такие глазки хищные. Знаешь, я смотрела тот выпуск, и у меня мурашки по коже были. Не от страха, а от того, что она смотрела на тебя как на добычу. Не как на собеседника, не как на интересного человека, а как на то, что можно... как бы помягче... присвоить. Я тогда ещё подумала: «Бедный Игорь. Он даже не понимает, во что ввязывается». А теперь вижу — понимал. И не испугался. И это круто. Ты не из тех, кто отступает перед опасностью. Ты из тех, кто идёт вперёд, даже когда страшно. И это — настоящая смелость. Не отсутствие страха, а умение действовать, несмотря на него. — Нет, Катюш, — честно ответил Игорь. — Не было ни времени, ни настроения. Да и что ещё обсуждать во втором подкасте, когда мы уже всё, что могли, обсосали? И мы, если ты помнишь, после того выпуска даже сфотографировались вместе, я в свою группу ВКонтакте фотку выкладывал. Мы там обнимались, Наташа очень тёплая и красивая. Я хер опишу нормально свои ощущения от объятий с ней, но, короче, мне понравилось её обнимать. Она нежная очень. Она ещё, открою секрет, меня даже поцеловать порывалась. Так Алёна на меня потом в личке налетела с претензиями, что якобы я ей изменяю, хотя мы и вовсе не были с Алёной в отношениях никогда. И вот недавно, до того, как сдохнуть, она мне разнос устроила из-за того, что я фотку с Полиной Лесной на аватарку поставил. Угрожала, что убьёт меня. Ну, я закономерно послал её на хуй, обозвал шлюхой, пожелал ей сдохнуть и заблокировал везде. Знаешь, Кать, есть люди, которые после расставания остаются в памяти как урок. А есть те, которые остаются как боль. Алёна была болью. Долгой, ноющей, которая не проходила. А потом я понял: эта боль не из-за неё. Из-за меня. Из-за того, что я позволял ей делать со мной то, что она хотела. Из-за того, что я не умел говорить «нет». Из-за того, что я боялся одиночества больше, чем лжи. А теперь — не боюсь. Потому что я знаю: одиночество — это не отсутствие людей рядом. Это отсутствие себя. А я себя нашёл. И мне не страшно. У Игоря коротко провибрировал телефон. Он достал его и увидел уведомление о сообщении от Алисы Матвеевой в Telegram. — Алиса фотку какую-то прислала, — сказал он, повернувшись к Полине Иващенко, Даше и Кате. — Я даже линзы ей посоветовал подобрать, чтоб уж точно сойти за Ларису в моменты, когда дублировать её надо. Я назвал этот спектакль условно «Две стороны одной Ларисы». И идеальный контраст: Лариса — это сдержанность и кокетство, а Алиса — это чистый драйв и секс. Наташа не поймёт даже, как у одного, как она будет думать, человека может быть такой характер. Как вам замес из простого кокетства и откровенного соблазнения? Если с двойником не прокатит, я скорректирую план. К слову, Юрий Константинович очень осуждает то, что творит Наташа. Он мужик консервативный, сам известный режиссёр. Такие практики, которые его дочь использует, он не одобряет. Я с ним как-то разговаривал на эту тему, он сказал: «Игорь, я не понимаю, как моя дочь могла пойти по этому пути. Я её учил ценить людей, а она их использует. Я её учил любить, а она манипулирует. Я не знаю, где я ошибся». И мне было его жаль. Очень жаль. Потому что он хороший человек. Просто не смог уберечь свою дочь от того, что было сильнее его любви. И теперь расплачивается за это. Как и многие. Как и мы все. Он смотрит на неё и не узнаёт. Смотрит и думает: «Где та маленькая девочка, которая рисовала цветы и мечтала стать художником? Где та девушка, которая писала стихи и играла на гитаре? Где та актриса, которая выходила на сцену и забывала обо всём на свете?». А её нет. Осталась только оболочка. Красивая, талантливая, но пустая. И он не знает, как её спасти. А мы знаем. И мы попробуем. Даже если не получится. Даже если будет больно. Даже если придётся пожертвовать чем-то. Потому что нельзя сдаваться. Нельзя отступать. Нельзя молчать. Как только Игорь и девушки зашли в Push Start, Радаев тут же направился к стойке, за которой Андрея сменяла Ира Клюквина. — Ир, а где Андрей? — спросил Игорь. — Эспрессо-лайт для девчонок. А мне сока. Апельсинового. — Андрей уехал с Машей на две недели, — ответила Ира, вытаскивая гранёный стакан. — У Машиной группы, в которой она играет, тур, Андрей её сопровождает. Они сейчас в Кыргбекистане, завтра в Алматы, потом в Ташкент, в Баку, в Стамбул. Я за них рада. Они давно хотели куда-нибудь выбраться. Вдвоём. Подальше от всех этих драм. Чтобы просто быть. Без клонов, без магии, без оккультизма. Только музыка и любовь. Как у нас всех должно быть. Как у нас, надеюсь, будет. Знаешь, Игорь, я смотрю на них и думаю: а ведь мы все этого заслуживаем. Просто быть. Не бороться, не спасать, не рисковать. А просто — жить. Любить. Смеяться. Просыпаться утром и знать, что день будет хорошим. Что никто не умрёт. Что никто не предаст. Что всё — хорошо. Это — счастье. Настоящее. Не выдуманное. И я хочу, чтобы у нас всех оно было. Когда-нибудь. Скоро. Очень скоро. Из VIP-зоны спустились Алиса и Лариса, поправляя друг другу одинаковые красные рубашки. Они выглядели как две капли воды — одинаковые причёски, одинаковые улыбки, одинаковые жесты. Игорь на секунду замер, пытаясь понять, кто есть кто, и не смог. Это было то, что нужно. Идеальное слияние. Как в старом фильме про близнецов, где никто не мог их отличить. Только здесь близнецами были не сёстры по крови, а сёстры по духу. По любви. По общей цели. Игорь смотрел на них и думал о том, как много они сделали для него. Как много раз они рисковали. Как много раз они помогали, не спрашивая ничего взамен. И он был благодарен им. Больше, чем мог выразить. Он вспомнил, как впервые встретил Ларису — тогда, у ларька с шаурмой, когда она стояла в красном платье, похожая на Аду Вонг, и заговорил с ней о книгах Полозковой. Он тогда подумал: «Эта женщина — загадка». И не ошибся. Лариса была загадкой. Которую он разгадывал до сих пор. И каждый раз находил что-то новое. Что-то удивительное. Что-то прекрасное. А Алису он знал дольше — с тех пор, как прочитал её первую книгу и понял, что это его человек. И теперь они стояли перед ним — две женщины, две подруги, две воительницы, готовые к бою. И он был счастлив, что они на его стороне. — Игорь, смотри, — Алиса покрутилась, демонстрируя Игорю образ. — Что скажешь? Нормально? — Заебись, — поднял большой палец Игорь. — Лариса лучший стилист. Вы неотличимы. Я сам не могу понять, где ты, а где Лариса. Это успех. Это то, что нужно. Неверова будет в замешательстве. Она не сможет понять, кто перед ней. И это замешательство — наше преимущество. Пока она будет думать, мы будем действовать. Как в шахматах. Как в дзюдо. Используем её силу против неё же. Её желание — против неё. Её страсть — против неё. Её уверенность — против неё. Она думает, что она — охотник. А она — добыча. Просто не знает этого. И не узнает, пока не станет поздно. А когда узнает — будет уже неважно. Потому что мы успеем. Мы всегда успеваем. Потому что мы — команда. Потому что мы — семья. Потому что мы — те, кто не сдаётся. Лариса нежно обняла Алису и потянулась к её уху с явным намерением что-то ей шепнуть. Её пальцы скользнули по плечу Алисы, задержались на воротнике рубашки, чуть потянули ткань вниз, открывая шею. Она действовала медленно, смакуя каждое движение, каждое прикосновение, каждый вздох, который вырывался у Алисы. Лариса знала: тело Алисы — это инструмент, на котором она умела играть, как на самой чувствительной скрипке. Каждое её прикосновение было точным, выверенным, но при этом таким нежным, что у Алисы захватывало дух. Лариса провела кончиками пальцев по ключице Алисы, чуть задержалась на ямочке между ключицами, и Алиса почувствовала, как по телу пробежала дрожь — не от холода, а от предвкушения, от того особенного волнения, которое бывает перед важным спектаклем, когда ты уже всё знаешь, но не знаешь, как это примет зритель. Алиса тихо, почти неслышно вздохнула, но Лариса услышала. Она всегда слышала. Она чувствовала каждое движение, каждое изменение дыхания, каждую перемену настроения. И сейчас она чувствовала, что Алиса готова. Готова к игре. Готова к риску. Готова к тому, чтобы стать кем-то другим, оставаясь собой. Лариса улыбнулась — той самой улыбкой, которая появлялась у неё, когда она чувствовала, что всё идёт по плану. Что она контролирует ситуацию. Что она — главная. Но сегодня главными были они обе. И это было даже интереснее. — Что, детка? — глянула на Баринову писательница, и в её голосе зазвучали те самые нотки, которые делали её неузнаваемой для посторонних — низкие, бархатные, с лёгкой хрипотцой. — Так, давай я приподниму паричок... Всё. Говори, лапуль. Ласкай моё ушко. Я вся внимание. Алиса легко приподняла парик, и Лариса, не переставая обнимать и ласкать писательницу, что-то нежно и страстно прошептала ей на ушко. Её голос был низким, бархатным, почти мурлыкающим, и каждое слово, произнесённое этим голосом, было как маленький электрический разряд, пробегающий по коже. Она говорила так, что Алиса чувствовала себя не инструментом в чужой игре, а соавтором, партнёром, любимой. Алиса кивнула и медленным, соблазнительным движением расстегнула несколько пуговиц на рубашке, приоткрывая простенькую, но милую розовую маечку с радужным сердечком с буквой S. Делала она это так красиво и эротично, что Лариса невольно тихонько ахнула. Этот жест был одновременно невинным и вызывающим, как будто Алиса говорила: «Я — девочка. Но не та, которую можно обидеть. Я — сильная. Я — смелая. Я — та, кто может всё». И в этом была её сила. Не в показной сексуальности, а в умении быть разной. Меняться, но оставаться собой. Быть уязвимой, но не сломленной. Быть нежной, но не слабой. Игорь смотрел на неё и думал о том, как много он узнал о ней за эти годы. Как много раз она удивляла его. Как много раз она показывала ему, что человек — это не один образ, а целая галерея. И каждый образ — настоящий. Просто в разное время. В разных обстоятельствах. С разными людьми. И это не ложь. Это жизнь. — Просто идеально, детка, — кокетливо шепнула писательнице Лариса, поигрывая с её рубашкой и нежно целуя Алису в приоткрытую шею. — Ты сейчас у меня такая сладкая, как карамелька с корицей. Так бы тебя и съела сейчас полностью, малышка. Но перед этим просто распробовала бы тебя на вкус, если ты не против, конечно, Алис. Ты же не против? И да, наша с тобой обожаемая и горячо любимая Наташенька точно влюбится в твою испепеляющую сексуальность, моя зайка. Теперь давай пробовать сочинять ей любовное письмо. Всё должно быть максимально аутентично, правда, родная? — Конечно, не против, детка, — в тон Бариновой шепнула Алиса, нежно целуя её в щёку. — Пробуй меня всю, дорогая. Только оставь хоть кусочек для нашей красавицы Наташеньки. Иначе она обидится из-за того, что мы её обделили вниманием. — О, а вот с письмом давайте помогу, — щёлкнул пальцами Игорь. Он достал из рюкзака лист формата A4 и новенькую вечную чернильную ручку с автоматически восполняющимся стержнем. — Письмо передадим через Дашу Семёнову или кого-нибудь из секретарей. Алис, давай ты, у тебя почерк очень красивый. Поехали. Алиса села за столик, поправила лист бумаги, щёлкнула ручкой и начала писать. Её пальцы двигались плавно, уверенно, как у человека, который делал это тысячи раз. Игорь диктовал, и каждое слово ложилось на бумагу красивым, каллиграфическим почерком — с завитушками, с нажимом, с душой: — «Привет, моя дорогая, нежная и прекрасная Наташенька! Мы с тобой очень давно не переписывались и не виделись. Я уже очень-очень соскучилась по своей самой любимой и красивой девочке на свете. Помнишь, ты мне недавно прислала очень милое голосовое сообщение, где просила меня о встрече?». Молодец. Кстати, ручечку можешь оставить себе, это сувенирная. Дарю, Алис. Она с гравировочкой. Блин, мы щас как запорожцы, которые писали письмо турецкому султану! Дальше... Игорь на секунду задумался, подбирая слова. Потом продолжил, и его голос стал мягче, почти нежным — таким, каким он говорил только с самыми близкими: — «Я бы хотела увидеться вживую ещё раз, поболтать о творчестве или просто погулять. Мне так не хватает твоего голоса, твоего смеха, твоих глаз, которые умеют смотреть так, что забываешь обо всём на свете. Ты — как музыка, Наташенька. Как та самая песня, которую слушаешь на повторе и не можешь остановиться. Как тот самый фильм, который пересматриваешь десятки раз и каждый раз находишь что-то новое. Ты — особенная. Ты — единственная. Ты — та, кого я искала. И нашла. Не потеряйся снова, пожалуйста. Я не переживу второй раз. Целую в губки и нежно-нежно обнимаю!». Алиса писала, и каждое её движение было наполнено смыслом. Она не просто копировала слова — она вкладывала в них чувство. Как будто это письмо было не для Неверовой, а для кого-то настоящего. Для того, кого она любила. Кого ждала. Кого боялась потерять. И в этом была магия — не в словах, а в том, как они были написаны. Как дышали. Как жили. Как заставляли верить. Даже если это была игра. Даже если это был обман. Даже если это было опасно. Потому что искусство — оно всегда немного обман. Но обман, который говорит правду. Которая важнее любой реальности. Которая спасает. Которая лечит. Которая дарит надежду. — Бля, а как подписать-то, я даже хуй знает, — Игорь почесал затылок, задумавшись. — Короче, «Твоя самая любимая на свете девочка». Имя не будем называть, подразним, как стриптизёрша или танцовщица. Всё, молодец. Конвертик... Игорь протянул Алисе конверт, и та аккуратно сложила письмо, вложила в конверт, после чего запечатала его стикером «Люблю». На конверте она написала: «Наташеньке Неверовой. Лично в её нежные ручки». Почерк был каллиграфическим, почти старомодным — с завитушками, с нажимом, с душой. Игорь смотрел на эти буквы и думал о том, что каждое письмо — это маленькое послание в бутылке. Ты бросаешь его в море жизни и не знаешь, доплывёт ли, прочитают ли, поймут ли. Но ты бросаешь. Потому что надежда сильнее страха. Потому что любовь сильнее безразличия. Потому что правда сильнее лжи. И потому что без этого никак. Он вспомнил, как в детстве, когда был влюблён в бывшую одноклассницу, которая потом уехала, они писали друг другу письма. Настоящие, бумажные, с марками и конвертами. И он ждал этих писем, как чуда. А теперь письма заменили сообщения в мессенджерах. Быстро, удобно, без души. Но Алиса вернула душу. Своим почерком. Своими завитушками. Своим стикером «Люблю» на конверте. И это было прекрасно. — Вот это по-нашему! И романтично, и... блин, какое ещё описательное наречие подобрать? — Игорь замялся. — Короче, красиво. Алис, помнишь, у тебя был ещё фотосет в духе фильма «Покажи мне любовь»? Или в духе клипа на песню «Я сошла с ума», который я, наверное, уже заебал упоминать в разговорах, фотки были? Помнишь, ты рассказывала, что ещё в подростковом возрасте, когда от «татушек» фанатела, постриглась коротко, как Юля? Короче, если у тебя есть фотос в стиле клипа «Я сошла с ума», давай ещё фотку какую-нибудь добавим к письмецу. В той самой школьной форме. Тупо белая рубашка, клетчатая юбка, белые гольфы. Это будет наш козырь. Неверова прогружена этим клипом, она на него в интервью ссылалась. Она сказала: «Это был прорыв. Девушки, которые целуются под дождём, и им плевать, что думают другие. Это и есть настоящая свобода». Она хочет эту свободу. Для себя. Для других. Для своих актрис. И мы дадим ей иллюзию этой свободы. А потом покажем, что свобода — это не только целоваться с кем попало. Это ещё и отвечать за свои поступки. И за чужие тоже. Это — нести ответственность. За себя. За других. За тех, кого ты впустил в свою жизнь. И за тех, кого ты из неё вычеркнул. Свобода — это не «хочу — делаю». Свобода — это «я выбираю, и я отвечаю за свой выбор». И Неверова не понимает этого. Она думает, что свобода — это вседозволенность. А это не так. И мы ей это покажем. Обязательно. Алиса улыбнулась и кивнула. Она полезла в сумочку и начала там копаться в поисках фотографии. Игорь смотрел на неё и думал о том, как много она сделала для них всех. Как много раз она рисковала. Как много раз она помогала, не спрашивая ничего взамен. И он был благодарен ей. Больше, чем мог выразить. Он вспомнил, как впервые прочитал её книгу «Моя любимая мымра» в самой первой редакции от 2018 года и подумал: «Вот человек, который понимает. Который знает, что такое боль. И что такое надежда». А потом познакомился с ней лично и понял: он не ошибся. Она была именно такой. Настоящей. Живой. Смелой. И он гордился тем, что она — его лучшая подруга. Что она — часть его жизни. Что она — здесь, сейчас, с ними, и готова на всё ради общего дела. Он вспомнил, как однажды, когда ему было особенно плохо после очередного скандала с Алёной по переписке, она приехала к нему из Москвы в три часа ночи по Новосибирску на машине своего папы Дмитрия Александровича, привезла пиццу и сказала: «Игорь, не парься. Всё будет хорошо. Я с тобой. И никуда не уйду». И он поверил. Потому что она никогда не врала. Потому что она всегда была рядом. Потому что она была Алисой. И этого было достаточно. — Вот, — сказала Алиса, показывая Игорю фотографию. — Это то, что нужно? На фото была Алиса — ещё четырнадцатилетняя на момент 2010 года, с короткими тёмными волосами, в белой рубашке, клетчатой юбке и белых гольфах. Она стояла на фоне серой стены, и её взгляд был вызывающим, почти дерзким. В руке она держала школьный портфель, а на губах застыла та самая улыбка, которая делала её похожей на Юлю Волкову из клипа. Игорь смотрел на фото и улыбался. Не той дежурной улыбкой, а настоящей, тёплой, которая появлялась, когда он видел что-то по-настоящему красивое. Не нарисованное, не срежиссированное, а живое. Настоящее. Алисино. Он вдруг подумал о том, как много лет прошло с того момента. Как много изменилось. Как много людей пришло и ушло. А Алиса осталась. И он был благодарен ей за это. За верность. За дружбу. За любовь. Которая не требует ничего взамен. Которая просто есть. Которая греет. Которая спасает. Которая делает его лучше. Сильнее. Настоящее. Он посмотрел на фотографию ещё раз и подумал: «Вот она, та самая девочка, которая не боялась быть собой. Которая не боялась, что её осудят. Которая не боялась, что её не поймут. Она просто была. И это — главное». И он хотел, чтобы Неверова увидела эту девочку. Увидела и поняла, что настоящая свобода — не в том, чтобы целоваться с кем попало под дождём. А в том, чтобы оставаться собой. В любой ситуации. В любом возрасте. В любой стране. И чтобы никто не мог тебя сломать. Никто и никогда. — Идеально, — сказал он. — Добавляй к письму. И да поможет нам Бог. Или кто там наверху. Потому что без него нам не справиться. Слишком сильный враг. Слишком умный. Слишком хитрый. Но и мы не лыком шиты. У нас есть правда. У нас есть любовь. У нас есть мы. И это — наше оружие. Самое сильное. Самое надёжное. Самое верное. И мы победим. Потому что не можем проиграть. Не имеем права. За нами — те, кто пострадал. За нами — те, кто верит. За нами — те, кто ждёт справедливости. И мы не подведём. Никогда. И точка.